Диалог Семёна Уралова и Вячеслава Манучарова на канале «Эмпатия Манучи»
- — Мы откатились катастрофически лет на 400 назад. Когда был Киев под поляками? При Богдане Хмельницком.
- — Почему при внешней стабильности у людей растёт ощущение внутренней тревоги?
- — Это очень похоже на поздний Советский Союз.
- — К чему это ведёт?
- — Наступила полная апатия.
- — Понятно, что где-то сократились зарплаты.
- — Почему, кстати, вот в той же Белоруссии стабильность, например, чувствуется чуть-чуть выше, чем у нас? Например, потому что там на всех автозаправках одинаковая цена на бензин. Человек, когда он в течение месяца-двух видит прыгающие циферки на бензин, это же не товары дорожают, это деньги дешевеют.
- — К слову, по поводу доверия.
- — У меня главная претензия по поводу поднятия пенсионного возраста не деньги. Вообще это всё вторично. Мы отложили возраст бабушки и дедушки ещё на 5 лет.
Вячеслав Манучаров. 2025 год смело можно назвать годом усталости. Все говорят, что напряжение накопилось, экономическое, моральное, человеческое. Вы лично что чувствуете?
Семён Уралов. Я бы не сказал, что 2025 год стал чем-то новым, просто это тенденции, которые начали проявляться уже [давно]. Смотря кто и когда этот кризис начал себе отсчитывать. Для кого-то он начался в 2014 году, и для жителей Донецка, где я много провёл времени, такая усталость наступила к году 2018, например. А сейчас, так как кризис уже происходит во всей большой стране, то я бы выделял несколько слоёв общества, потому что оно очень неоднородное.
- Какая-то часть общества перешла в режим тыла. То есть это люди, которые живут практически мирной жизнью, но в состоянии внутренней мобилизации.
Социологи по-разному называют, сколько у нас людей такого типа в обществе. Это очень зависит от региона. Например, в Ростовской области, которая [граничит с] зоной боевых действий уже больше 10 лет, это одна история. Там большее количество людей в обществе, которые живут в состоянии тыла. Курская область испытала совершенно новый опыт, которого не было никогда до этого. В Белгородской области отдельные районы не перестают это испытывать. Или, допустим, сам Белгород. Я много путешествую, поэтому не получалось попасть. Постоянно командировки.
ВМ. Попасть к нам, вы имеете в виду?
СУ. К вам. Мы же договаривались, договаривались, а у меня всё несинхрон получился.
ВМ. Мы умеем ждать.
СУ. Тот же Белгород, отдельный район, так называемая Харьковская гора, он просто на возвышении находится и принимает на себя все удары. И там совсем не такое настроение, как [в других частях города]. Поэтому есть общество в состоянии тыла, мобилизованное, и оно, даже если уставшее, не прекратило быть опорой.
- А есть вторая часть общества, которая адаптировалась к новому состоянию (вы с товарищем Воскобойниковым [беседовали]. Я с ним знаком, вашу беседу слушал, мы в Донецке много с ним общались). Такие люди в принципе никогда не остановятся, потому что они отмобилизованы.
- А другие люди адаптировались и живут, как до СВО, и даже многие сменили, грубо говоря, Швейцарию на Дубай, а принцип жизни не поменяли.
ВМ. Мы говорим о центральных регионах, столичных.
СУ. Да, это в первую очередь столичные [города]. Но только столица у нас размазана тонким слоем по всей стране. Просто в Москве и в Петербурге количество таких людей больше.
ВМ. Это состоятельная прослойка.
СУ. Состоятельная прослойка и владеющая, скажем так. Это те люди, которые могут позволить себе [многое] за счёт накоплений, которые были сделаны на протяжении 10-20, кто-то 30 лет, они не чувствуют этот экономический кризис, в первую очередь потому что
любая война, любой конфликт рано или поздно, если не завершился быстро, переходит в войну экономик.
Об этом моя первая книга «Два капитала: Как экономика втягивает Россию в войну». Я её в Донецке писал. Я поехал в Донецк посмотреть, разобраться для себя, а что же это за конфликт [произошёл] в 2014 году. Я всё-таки, как в анамнезе политтехнолог, делю на 20, на 30 то, что вижу в федеральном телике, и вообще в официозе. Поехал писать о Донбассе, о восстании. Меня интересовал феномен восстания. Давно у нас не было вооружённых восстаний, в Крыму всё-таки была история мирного перехода, и очень быстрого.
ВМ. Скажите, а как простые люди?
СУ. Простые люди разделились на три группы: тыл, те, кто выживает, и это подавляющее большинство.
ВМ. А что происходит с доверием людей к власти? Оно меняется? И меняет ли оно адресат?
СУ. Доверие.
Что касается военной составляющей, сейчас, конечно же, объединение вокруг флага имеет место. И этот консенсус сохраняется.
Но я вижу,
идёт отчуждение. Значительной части общества, которая адаптировалась, становится всё равно. Она превращается в хатаскрайников.
И это самая опасная тенденция. Это то, что сгубило Украину, которая превратилась в постУкраину, Молдавию, Грузию, которая постепенно начинает выздоравливать, Армению.
Если значительная часть общества станет хатаскрайниками (а это эгоизм социальный, хатаскрайничество), то тогда государство останется без широкой поддержки в обществе.
Но в любой войне так бывает. Всегда так происходит.
ВМ. Почему при внешней какой-то стабильности, говоря сейчас о прослойках, у людей растёт ощущение внутренней тревоги? Это же факт.
СУ. Конечно. Только оно не растёт. Это [происходит] волнами. Это мы разбираем в когнитивных войнах. Два типа воздействия: удар и волна. Волна — это то, что бывает на пике, как в мемчиках в соцсетях «Трамп — наш слоняра», «Трамп — предатель».
Это состояние, которое свойственно человеку, потому что
любой человек хочет, чтобы завершилась война. Это нормальное состояние.
Сам факт, что мы воюем, это ненормально. Но иногда приходится.
Человек начинает искать аргументы. Либо логические, либо этические. В принципе, ещё древние нам объяснили, что мы состоим из логоса, этоса и пафоса. Логос — рациональное, а рационально нам никто не может дать объяснение, сколько это продлится. И включается пафос, эмоции.
ВМ. Даже у людей, у которых всё хорошо?
СУ. У любого, не имеет значения.
ВМ. Так действует общество?
СУ. Конечно, это действует по принципу «Новое платье короля». Как мы черпаем информацию?
- Из общего круга (друзья, знакомые, семейные),
- от коллег (на работе),
- из традиционных СМИ (телик, радио, газеты)
- и новых медиа (того, что у нас живёт в смартфоне).
Если вам во всех четырёх контурах сказали, что у короля новое платье — что-то сказали — и вы поверите, и 99% людей поверят.
ВМ. Что с этим делать? Давайте дадим совет нашим зрителям.
СУ. О! Что с этим делать? Во-первых, я сразу даю практический совет. Мы ещё в 2022 году разработали очень полезный инструмент, называется чат-бот когнитивной войны, это система саморефлексии. Вместо того, чтобы лазить по всяким чатам, ещё чем-то возбуждать себя, ты рефлексируй, какие эмоции в тебе вызывают политические новости и события. Как показал опыт, люди, которые занимаются этим на системном уровне, то есть оценивают собственную эмоцию и своё отношение, становятся рациональнее. Это как в вашей профессиональной среде, надо уметь входить в роль и выходить из роли. Правильно же? И люди, которые погружаются в информационную повестку, не понимают, что с ними происходит нечто похожее, как вход в роль, потому что человек хочет соучаствовать.
Это обманка, которая была придумана соцсетями не так давно, буквально лет 15 назад, когда добавили лайки, репосты. Человека сделали не просто потребителем информации. Раньше каждый из нас вёл себя как? Как тот герой из Таганрога в «Нашей Russia». Он слушал телевизор и возмущался. А после того, как нам добавили возможность соучаствовать, нас поймали в ловушку. Раньше в нашем детстве, мы же одного поколения, было пространство заборов или стен гаражей, где можно быть выражать своё эмоциональное состояние. Всё, что было написано пером, как нас учили, не вырубишь топором.
А теперь
у нас два пространства смешалось: пространство публичное и пространство интимное. Это привело к тому, что часть людей поехала крышей.
ВМ. Мы сейчас перескочили по моей вине. Давайте вернёмся в эту историю. Вы назвали сейчас три типа людей, которые чувствуют усталость или не чувствуют. Я не очень понимаю. Эта усталость в обществе растёт?
СУ. Она растёт в общем, но она по-разному растёт в разных группах. В тыловой группе она растёт. С чем это связано? Меньше людей уходят добровольцами, например, меньше плетут сети — вот такая усталость. А у хатаскрайников усталость проявляется в отчуждении. Они не хотят ни в чём участвовать. Они закрылись — чик-чирик! — я в домике, ничего не вижу.
ВМ. И это тоже усталость?
СУ. Конечно. Но это бытовая усталость.
ВМ. К чему это ведёт?
Это ведёт к общему снижению иммунитета в той самой когнитивной войне. Нами легче манипулировать. Это очень похоже на поздний Советский Союз. Я очень хорошо это помню, мне было 12 лет, когда он рухнул.
ВМ. Вы какого года рождения?
СУ. 1979 года рождения.
ВМ. Я 1981.
СУ. Мы одного поколения. Эта усталость сначала в ярость вылилась. Горбачёва сначала обожали, прямо глаз с него не сводили, хотя непонятно, за что. Потом это вылилось в ненависть. Ненависть выплеснулась танками в Москве, пиком этого всего. А потом наступила полная апатия. Это всё отражено в [нашем кинематографе], мы во многом живём до сих пор в фильме «Брат». Сейчас мы только переходим в «Брат 2». Данила ещё не приставил к тестикулам нашего банкира главный аргумент. И ещё братьев надо выручить из плена американских банкиров. Мы во многом живём в первом «Брате».
Я почему об этом говорю? Я готовился к нашей беседе через кинематографические образы, потому что я-то за вами давно следил. Политехнолог всегда должен следить за новыми шедеврами, что выходит в кинематографе, тем более вы в «Зелёном фургоне» снялись.
А я в Одессе много жил, работал. Поэтому [мне было интересно].
ВМ. Как приятно слышать! Видите, пути Господни неисповедимы! Очень приятно, спасибо.
Давайте ещё по поводу вот этой стабильности. Объясните мне, пожалуйста, у людей стало меньше денег, это понятно. А как это связано с общим настроением в стране?
СУ. Большинство из нас живёт в материальном мире. Мы за стабильностью наблюдаем через маркеры. И один из маркеров — цена на бензин. Почему, кстати, в той же Белоруссии стабильность, например, чувствуется чуть-чуть выше, чем у нас? Потому что там на всех автозаправках одинаковая цена на бензин. Это, казалось бы, мелочь, но на самом деле
человек когда в течение месяца-двух видит прыгающие циферки на бензин, это приводит его в сильную тревожность.
Если говорить по-честному,
это же не товары дорожают, это деньги дешевеют. И люди это чувствуют.
У людей включается реакция, что надо что-то делать. У человека есть какой-то запас денег, не имеет значения, кто это. Есть истории про пенсионеров, которых разводят мошенники когнитивной войны. Они на чем ловят? На этой тревожности. То есть у пенсионерки есть какие-то запасы. Мы иногда удивляемся. Ничего себе! У нас пенсионеры инвесторами могут быть вполне себе, небольшого бизнеса. Пекарню можно открыть! А их поймали на это. Это происходит.
Давайте тоже вспомним последние советские годы. Помните денежную реформу? Я очень хорошо помню, когда обменивали пятидесятки старые, павловская реформа, в какой психоз погрузилось всё общество!
Деньги — это единственная категория, которая соединяет мир материальный и мир идеальный.
Деньги — это такая хитрая форма энергии, которая наши желания материализует.
Помните, как в «Формуле любви», материализация чувственных идей.
Деньги — это наша фантазия, что мы чем-то будем обладать.
Все пацаны всё время хотели машину и мечтали о ней. Я помню свою первую «восьмёрку». И как ты её материализуешь? Заработаешь ли ты эти деньги в нашей ситуации инфляционной экономики? А у нас классическая капиталистическая экономика, которая основана на том, что деньги всегда дешевеют. В этом смысле мы ничем не отличаемся от США. Если мы посмотрим на американское общество, то мы увидим, что это общество в постоянном психозе.
Почему советские люди чувствовали себя уверенными? Потому что на мясорубке была выбита цена на века. Там написано, что мясорубка стоит 2 рубля 30 копеек, и она будет стоить 2 рубля 30 копеек!
Или на банке томатов — помните? — была цена для трёх поясов, и эта цена будет гарантирована.
Психоз в обществе в финансовой и политэкономической модели неизбежен, потому что часть людей будет всегда нуждаться в деньгах, и она будет уходить либо в истерику, либо становиться жертвами микрофинансовых организаций.
ВМ. Переходить на социализм — это что значит?
СУ. Социализм как форма отношений зашит в любой формации.
Социализм — это относительно справедливое распределение ресурсов,
вот и всё. У нас просто путают социализм и коммунизм.
Коммунизм — это форма политической веры.
Вы помните, как говорили: «Ты веришь в коммунизм? Ты веришь идеям Ленина?»
ВМ. Конечно, помню.
СУ. Это этика, потому что
вера всегда нематериальна. А социализм — это учёт и контроль, и ничего более.
И как мы увидели…
ВМ. Это не вера?
СУ. Нет, конечно. Первый социализм, вообще, считается, был построен в Пруссии Бисмарком. Собственно, система школьного образования, которую мы потом взяли у Германии и [распространили] на весь Советский Союз, именно принцип, что каждая школа представляет из себя предприятие, почему [руководитель] этой школы директором стал [называться],
школа — это фактически маленький заводик. И школа начинает выпускать образованных людей.
Это и был социализм, потому что государство — это единственный субъект, который способен изымать ресурсы очень влиятельных людей.
Посмотрите на китайское общество в целом. Там нет той дряни, которая есть у нас. Они и традиционные ценности изначально защитили свои. Меня удивляет — в Советском Союзе, я из детства это помню, в плане традиционных ценностей всё было очень жёстко. У меня отец был военным учёным, и в финале Советского Союза его перевели на Западную Украину. Эти ругательства, например, до перестройки, «москаль», «кацап» и обратные [«хохол»], — это были бы гарантированные проблемы у родителей ребёнка, который бы это говорил.
ВМ. Конечно.
СУ. Включая выговор, премии и всё остальное. А потом контроль КГБ ушёл. Это за три года произошло. Всю эту шваль выпустили на улицы. И всё. И всё посыпалось. Задача государства в плане традиционных ценностей — не просто провозглашать какие-то хорошие слова: «Мы за всё хорошее, против всего плохого». Нет. Это в первую очередь дисциплина по взаимному уважению в обществе. Вот посмотрите, это нормально, что, например, оскорблять святыни православные или другие наказуемо должно быть. Но я считаю, что оскорблять святыни для людей социалистических и советских взглядов — это такая же мерзость.
ВМ. То есть, как религия.
СУ. Это вера. Огромное количество хороших наших людей верят в правоту историческую Ленина. Люди начинают мерзости [говорить, спекулировать на] захоронении — всё, государство заявило в свою очередь, что Ленин — это один из правителей нашей страны, один из, который идёт в ряду, и отношение к нему должно быть такое же, как к действующему правителю. Всё.
Например, у вас была прекрасная беседа с историком Спицыным (я всю жизнь его слушаю, его лекции, а ещё Пучкова), он же человек левых взглядов, но он никогда не будет оскорблять, и он много рассказывает, например, про последнего монарха. Он объясняет, почему царь отрёкся, как, к каким кризисам это привело. Но он никогда не будет говорить о том, что надо его перезахоронить или что-то ещё нужно с ним сделать. Нет. И точно так же [должна себя вести] вторая часть нашего общества.
У нас общество разделено. Грубо говоря, есть люди, которые считают, что в 1991 году была совершена историческая ошибка. А другие считают, что в 1991 году произошла историческая неизбежность.
ВМ. А вы как считаете?
СУ. Я считаю, что это просто историческое предательство, то есть одна из форм ошибок.
ВМ. По поводу молодёжи хочу с вами поговорить. Сегодня молодёжь всё меньше и меньше верит телевизору. Но и оппозиции она тоже не верит, как мы видим. Чему сегодня верят молодые люди?
СУ. С ними очень интересно всё происходит. Есть очень хорошая книга американского социолога «Тревожное поколение». Надо бы нам наше общество так же изучить. Молодёжь уходит в маленькие локальные группы. Происходит ситуация, очень похожая [на то, что происходило] после крушения Римской империи, когда уходили — кто-то в секты, кто-то ещё во что-то.
Вот эта штука, которая у вас в руках [прим.: мобильный телефон], я её называю третьим полушарием мозга, потому что люди отдают туда всё своё знание, они отдают свою коммуникацию. А человек — это такое социальное создание, мы по жизни обычно контактируем не более чем с 50 людьми. Это в нас заложено ещё со времён нашего племени. Те, с которыми мы можем искренне общаться — родные, близкие. Всё остальное — это слабые социальные связи. На работе увиделись, ещё что-то. Большее количество людей пустить в себя мы не можем. Это со времён племени в нас заложено. А вот эта штука позволяет устанавливать фальшивые, имитационные сильные социальные связи. Ведь что такое сильная социальная связь в настоящей жизни? Это отношения в семье, когда каждый день вы завтракаете с детьми, обсуждаете какие-то новости и растёте. Или старый друг. У меня есть друзья по 25 лет. У нас такая связь! Мы увидимся — и даже ничего говорить не надо, всё понятно.
А эта штука имитирует. Она имитирует сильные социальные связи. Мы очень хорошо можем видеть: сидят в кафе четверо подростков и не общаются между собой.
ВМ. Сидят в телефонах.
СУ. Сидят в телефонах, потому что их социальная связь не с тем, с кем он находится рядом, а с кем-то виртуальным. У вас прекрасная беседа с Касперской об этом.
Эта молодёжь закрывается в инфопузыри. Инфопузырь — это то пространство, где тебе нравится информация. Это не то, что тебе хорошо или плохо, это то, что тебе нравится.
ВМ. Даже если она не объективная?
СУ. Это не имеет значения.
ВМ. Она комфортная просто.
СУ. Она комфортная, да. В этом главная хитрость когнитивной войны, тебе потихонечку в мозг подливают то, что тебе нравится. Это принцип цыганского гипноза, если говорить на уровне культурной схемы. Как тебя цыганка разводит? «Ай, красавчик!» Она тебя заваливает комплиментами, тебе это начинает нравиться, ты что-то ей рассказываешь о себе, она ловит, что тебя волнует: семейный, рабочий вопрос. А потом дальше: «Дай погадаю!» — и всё, она у тебя в кошельке или ты в таборе, и всё, неизвестно, что произошло.
ВМ. А что с этим делать-то?
СУ. Наши оппоненты это делают целенаправленно. Те колл-центры, которые сейчас занимаются терактами, 10 лет почти тренировались, [их операторы] были обычными сбербанковскими клерками. Началось же это не вчера. Это началось в 2015-2016 году.
Есть две вещи. Первое, это естественный процесс: наше общество разлагается. Люди становятся, как Пучков это называет, малолетними дебилами. А второе — есть целенаправленное внешнее воздействие. Наши оппоненты умеют пользоваться этими пузырями.
И вот теперь что делать? Это я подводил к ответу на вопрос. Что делать на уровне личности, более-менее понятно: надо изучать эти технологии, больше читать. Это, кстати, очень сильно помогает.
ВМ. Как это работает? Давайте подумаем. Вот он сидит, ребёнок, в телефоне. Не ребёнок, а молодой человек. Он сидит в телефоне, в этом неком вакуумном пузыре. Мы ему говорим: «Рожай, рожай, рожай, рожай». А он не рожает, потому что там, в этом пузыре, нет этой информации.
СУ. Конечно, и там это высмеивают ещё.
ВМ. То есть наша задача, если мы хотим, чтобы они стали родителями, мы должны залезть в этот информационный пузырь каким-то образом, притвориться или показаться своим, и на их языке им донести, что нужно рожать, потому что вымирают нации.
СУ. Это первое. Второе, нужно противодействующий культурный тренд о том, что «успешный успех» — это не самое главное. Например, мы же взяли историю с демографией.
ВМ. Да.
СУ. Есть три аспекта в ней. Аспект первый — внешне культурный и общекультурный. Мы 30 лет учили, что «успешный успех» — это самое главное. А ребёнок — это нагрузочка, и нагрузочка очень серьёзная. Раньше эту нагрузочку сильно снимали бабушки с дедушками, потому что родителям всегда [нужна помощь]. Об этом прекрасные советские фильмы. Я недавно пересматривал «Опасный возраст». Замечательный фильм, как раз об этом, о том, как родители совершенно заняты, и всё разрушилось внутри. Бабушки с дедушками выступали якорем, который удерживал оба поколения. Родители заняты на работе, авторитет падает родительский. Это же не крестьянская семья, где все вместе живут, работают, общаются. А мы подняли пенсионный возраст.
У меня главная претензия по поводу поднятия пенсионного возраста — не деньги.
Это всё вторично. Вот это разрушено.
Мы отложили возраст бабушки и дедушки ещё на 5 лет. Требовать после этого повышения рождаемости глупо.
Понимаете? Просто глупо.
ВМ. Эти бабушки и дедушки, которые должны сидеть сейчас с нашими детьми, они ещё трудятся на предприятиях?
СУ. Конечно. Это же не вопрос денег. Давайте посчитаем, сколько мы сэкономили с пенсионной реформой и сколько мы потеряли в ходе санкций западных. Ничтожно, просто ничтожно. Но мы утратили бабушек с дедушками.
Я не считаю себя никакой оппозицией, серьёзно. Я считаю себя здравомыслящим человеком, который изучает постсоветское пространство в сравнении, потому что большое видится на расстоянии. На Казахстан надо смотреть, на Белоруссию.
ВМ. На Украину.
СУ. На Украину, на Молдавию, на Грузию. И только тогда мы всё поймём.
ВМ. Россия в последние годы живёт в состоянии общей мобилизации. С одной стороны, это хорошо. Но можно ли жить в таком состоянии долго и при этом, по сути, не сойти с ума?
СУ. Во-первых, мы живём ещё не очень долго. У нас были исторические опыты намного более долгих конфликтов. Второе, я считаю, что мобилизация ещё не начиналась. Началась только частичная мобилизация.
ВМ. Под мобилизацией я не имею в виду армию.
СУ. Я тоже не про военную. Нет, я имею в виду, что только часть общества ощутила, что государство находится в конфликте. В таком состоянии, во-первых, мы ещё не дошли даже до оптимального некоего уровня. Но посмотрите, вокруг даже снизилось количество символов, связанных со спецоперацией (в Москве). Остались в основном [плакаты:] контракт, ещё что-то. Но патриотических вещей меньше стало. Насколько меньше стало автомобилей с буквой Z.
Я-то считаю (мы с этого начинали), что у нас одна часть общества сохраняет мобилизацию, несмотря ни на что, тот самый тыл. А вторая уже расслабилась.
ВМ. Адаптировалась, или что?
СУ. Адаптировалась и расслабилась.
ВМ. Но это закономерно, нет? Или это плохо тоже?
СУ. Это выбор личный каждого.
ВМ. Это органичный переход из одного состояния в другое? Или это плохо? Или нам это сигнализирует, что это неправильно?
СУ. Всё зависит от того, какое будет количество ядра. В обществе всегда задаёт тренд меньшинство организованное. Если у тебя организованное меньшинство топит за приватизацию, то и всё общество будет топить за приватизацию. Если у тебя организованное меньшинство топит за социализм, то и всё общество будет топить за социализм. Так работает современное общество. Это доказал с нашей стороны Ленин, когда брал власть. С американской стороны доказал Бернейс и прочие пропагандисты. В общем, рождение западной модели пропаганды.
Наша задача, чтобы наше организованное меньшинство сохраняло ядро, бодрость духа — как у Высоцкого:
Надо быть всегда на посту, то есть самомобилизованным. И это ответственность нашей интеллигенции.
ВМ. Как сейчас наше общество выглядит, если разобрать его с точки зрения политолога?
СУ. Я скажу с точки зрения профдеформации когнитивной войны, это всё-таки моё.
- Есть общество, остро вовлечённое в военные действия.
Это те, кто непосредственно участвуют, живут рядом, плюс-минус, и у кого родственники. Не имеет значения, где человек находится, человек может воевать где-нибудь в Донецкой области, а родня у него вся во Владивостоке. Эмоционально, информационно они больше находятся на Донбассе, чем у себя дома живут во Владивостоке. Это часть общества воюющая. Вот, мы её выделили.
- Вторая есть часть общества — это общество тыловое.
То, о чём мы уже говорили. Это люди, непосредственно не вовлечённые эмоционально в этот конфликт, но, может быть, отстранённо. Но они вовлечены, например, деятельностью. Например, работник завода ВПК. Он напрямую не участвует в военных действиях, и родственник, может быть, у него не воюет, но он вовлечён своей деятельностью. От того, как он выполнит свою работу, многое зависит.
Или, например, учитель, или, например, соцработник. Сейчас же очень много социальных программ именно для ветеранов СВО, их родственников. Он где-нибудь на Чукотке, но так как он работает с родственниками, он тоже вовлечён. Это состояние тыла. Или человек, который идёт и тратит два-три часа в день на плетение сетей, например. Это состояние тыла.
- Третья большая группа — это Россия расслабившаяся.
Это то, что мы разобрали, — хатаскрайники, эгоизм, социальный эгоизм. Таких людей нельзя в чём-то обвинять. Почему? Потому что на протяжении 30 лет нам такую модель поведения пропагандировали: «ничего коллективного не надо», «государство — ночной сторож», «каждый сам за себя». Это с 1985 года началось, по факту. Уже выросло поколение людей с такими настройками. Что с ними делать? Ну, как-то перевоспитывать, надо говорить. То есть это Россия расслабившаяся или хатаскрайническая.
- И четвёртая группа — это Россия, которая меня больше всего пугает, это Россия украинизирующая.
ВМ. Это что такое?
СУ. Это наши люди, которые сходят с ума. Это люди, которые в ответ на «режь русню» включают режим «режь хохлов». Это люди, которые нацифицируют наше общество. К сожалению, огромное количество таких людей — выходцы из самой бывшей Украины, мои коллеги. Мне сложно сказать, у меня шизофрения профессиональная, потому что я родился в Новосибирске, жил в Белоруссии, потом во Львове.
ВМ. Вы советский человек, как и я.
СУ. Советский человек. Мне это дико. Мне просто это дико, этот конфликт. Когда люди включают с той стороны — «нацисты». Понятно, почему они себя так ведут. Но это же — убить дракона. Нам для этого и даны и произведение, и фильм. Борясь с драконом, главное самому…
ВМ. …не стать драконом. Да.
СУ. Это результат глубокой культурной трагедии. Я вижу три пласта, откуда это берётся. Первое — это огромная культурная деградация. Мы же не знаем ни культуру друг друга, ни современную культуру. Кто там бывал на той Украине? Кто там знает за Одессу, за Харьков, за Донецк, за Львов, за Ужгород? Я в своё время с потомком Шереметевых познакомился в Ужгороде. Каким образом он там оказался? Уехал в эмиграцию после революции, жил в Словакии, а потом советская власть его вернула в историческую Россию, в 1940 году. И он уже решил не уезжать. Но при этом он остался русским человеком, хотя был на антисоветских позициях. Вот такой пример.
Очень разное общество. Только в одном Крыму сколько разных…
ВМ. Эти симптомы деградации, они обязательные?
СУ. Они общие. Это общее и для нашего общества, и для украинского.
ВМ. Понятно. Они обязательные?
СУ. Обязательные, конечно. Гитлер точно так же опирался на самую дикую часть общества. Это пробуждает в человеке боязнь чужака. Когда человек за свой хутор не выходит, то ему все чужие — это потенциальные враги. Но это только один фактор — деградация.
Второй важный фактор — это результат целей, которые были поставлены. Мы, с одной стороны, живём в фильме «Брат», а с другой стороны, мы живём в фильме «Ширли-мырли». Там идея в чём была? Что мы должны найти один алмаз — и вся страна улетит на Канары. Это была общая идеология, что мы должны продать всё, что у нас есть, и свалить в Лондон. В этом смысле олигарх Коломойский соревновался с олигархом Березовским или олигархом Ахметовым. Каждый соревновался на своём уровне. Артисты — кто выскочит раньше в Лондон, ещё куда-то. Учителя — кто…
ВМ. Сейчас же это прошло, нет?
СУ. Это проходит. Нас поэтому и корёжит. То есть это мы выдавливаем из себя по капле.
ВМ. Сколько времени надо на это ещё?
СУ. Поколение, я думаю. Поколение это сбивалось, значит, поколение будет выбиваться.
ВМ. Это наше поколение, получается?
СУ. Это наше поколение. Наше поколение — это поколение Зеленского. Я считаю, что это самое конченое поколение. На нас произошёл этический слом системы. В 11 лет нам говорят, что идеи Ленина верны. Я по себе это помню.
ВМ. То же самое. Я у могилы Зои Космодемьянской давал клятву.
СУ. Какой уровень! Я в музее Ленина во Львове.
ВМ. То же самое, не меньше.
СУ. А через 3 года (мне 14 лет) нам говорят: «Грабь, воруй, хватай, что попало». Начинается фильм «Бригада». Мы ещё доживаем в реалиях фильма «Маленькая Вера», остатки, то есть кто-то ещё советский, а потом через «Интердевочку» мы приходим в «Бригаду», когда [профессии] проститутки [и бандита] становятся [уважаемыми], это социология фиксирует.
ВМ. Кстати, я хочу с вами поспорить, защитить наше с вами поколение. Кто знает, может быть, это поколение, которое действительно может поменять что-то в лучшую сторону? Не можем же мы быть таким совсем отброшенным материалом.
СУ. Мы сдаём этот экзамен сейчас.
ВМ. Видите ли вы некую цикличность в смене этих поколенческих моментов? То есть, грубо говоря… с 1917 по 1953 — Сталин, как только он ушёл, полностью всё поменялось. Сначала [убрали] царя, вот эта вся история, поменялась страна, а потом после Сталина поменялась ещё раз, когда мы начали завидовать Западу и забыли про свою уникальность. И сейчас путинская Россия. Вы понимаете, что это циклы? Вы видите эти циклы?
СУ. Да, циклы. Я не помню сейчас, кто это сказал, арабский, по-моему, философ: «Тяжёлые времена рождают сильных людей, сильные люди создают стабильные времена. Стабильные времена рождают слабых людей». [прим.: «Тяжёлые времена рождают сильных людей, сильные люди создают лёгкие времена. Лёгкие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают тяжёлые времена» (авторство приписывают шейху Рашиду ибн Саиду аль-Мактуму)].
Да, это постоянные циклы. Они не только у нас, они у всех. Посмотрите, какие были президенты 50 лет назад в США, а теперь президенты, которые общаются твитами. Современный политик уже не может книгу написать. Хотя Уинстон Черчилль сто лет назад был, кроме всего прочего, и гениальным писателем.
ВМ. К слову, по поводу этих рубежей, согласны ли вы с тем, что у нас 30 лет — это период, и в 2030 году (я ни к чему не призываю, но тем не менее) мы вполне органично можем ждать ещё некий опасный рубеж. Вы об этом думаете?
СУ. Я только об этом и думаю. Я не знаю просто, 2030-й или не 2030-й, потому что вопрос, откуда начинать отсчёт цикла. С моей точки зрения, кризис будет идти до 2050 года. Это же надо в комплексе рассматривать. Вспомние белорусский коллапс 2020 года. Потом чуть в Казахстане не произошёл [переворот]. В районе 2020 года наши оппоненты спустили все спусковые крючки, которые они прокладывали, мины, которые они закладывали вокруг России. В Армении, посмотрите, что сейчас происходит, в Азербайджане. В районе 2020 года начался тот самый 30-летний цикл. Я по-другому отсчитываю этот цикл. Поэтому я считаю, что это война, плюс-минус, до 2050 года.
ВМ. А что означает фраза, которую мы часто слышим, что Россия встала с колен? Это она действительно встала с колен каким-то образом или просто научилась сидеть ровно?
СУ. Мне не нравится эта фраза, потому что я считаю, что Россию не на колени поставили.
России в своё время хребет переломали.
Он же не может срастись сам по себе. И мы по методу нашего [великого] Дикуля наращиваем мышечный корсет. Это не с колен вставание.
ВМ. То есть это перелом хребта? Интересно.
СУ. 1991 год, это он и был. Мы всё разрушили. То, ради чего наши предки [жили, боролись, умирали]. Вопрос киевский в широком смысле этого слова решил ещё Алексей Михайлович в 1654 году. Вопрос выхода к Черноморскому побережью решили цари ещё в конце XVIII века. А мы в 1991 году те задачи, за которые наши предки платили жизнями, поколениями, столетиями, мы вот так [всё отдали]. Ну, а что это? Это переломанный хребет, извините меня.
ВМ. А что будет с Россией, когда человек, который поднял Россию с колен, уйдёт?
СУ. Во-первых,
любая пересменка власти — это потенциальный кризис,
и не только у нас.
ВМ. В мире.
СУ. Поэтому к этому нужно подходить ответственно и внимательно, как к любой пересменке власти.
Второе. Для того чтобы не было серьёзного кризиса, нужно понять, на какую новую модель мы будем ориентироваться.
Я очень надеюсь, что у нас сейчас пройдёт переосмысление, и мы больше будем ориентироваться на модель власти китайскую, корейскую, вьетнамскую — на азиатские формы.
Надо обратить внимание. Тем более там будущее XXI века. Туда уже и технологии уходят, и капиталы уходят. Посмотрим на Китай. Наши поезда скоростные ездят медленнее, чем китайские, я напоминаю.
ВМ. Не только наши.
СУ. Не только наши. Когда случился кризис, на чьи машины мы пересели? На китайские.
Нужно не просто говорить о потенциальном кризисе в случае пересменки власти, а о модели власти, на которую мы ориентируемся.
ВМ. К слову, по поводу моделей. Власти говорят нам сегодня, что у нас новая нормальность. Какая она, эта новая жизнь? И чем она отличается от старой?
СУ. Скажем так,
у нас обломали только одну мечту, которая была в очень узкой прослойке людей, тех, которые воспринимали Россию, и не только Россию, как экономическую родину.
Смысл был какой? Ты здесь состоялся, а настоящая твоя жизнь начнётся потом в Швейцарии, в Милане — где-то. И это была нормальность, об этом были все наши сериалы.
Я по долгу службы (профессии, ремесла) всегда следил за тем, что снимают у нас для молодёжи. У нас же были две студии, это ТНТ и СТС. Посмотрите на Гену Букина, продавца обуви. Это русский человек, житель Екатеринбурга? Нет. Это американец с русским именем. Ну не живут у нас люди такой жизнью! Любой молодёжный сериал мы посмотрим («Универ», ещё что-то), там показано не наше общество. Это было показано некое американизированное псевдороссийское общество. Не жили у нас люди такой жизнью. Это был сплошной «Элен и ребята». Но выросло поколение, которое считало, что нужно ориентироваться на такой образ жизни. Конечно, оно очень быстро не поменяется.
Новая культурная нормальность — о том, что состояться нужно в своей стране.
Учиться на Западе, как Пётр Первый, осваивать технологии — это нормально. Подсмотреть что-то, увидеть, узнать. Но для чего? Для того чтобы потом приехать домой и внедрять у себя.
ВМ. А не для того чтобы продать этот бриллиант, алмаз и уехать на всегда на Гавайи, на Багамы.
СУ. Конечно. Да, именно так и есть.
ВМ. Но поменялось это, по-вашему?
СУ. Это в процессе изменения. Изменения мы видим вокруг.
ВМ. Поменяется?
СУ. Ну, погодите, давайте на Москву посмотрим. Что произошло с Москвой? Большинство технологий, которые явно были сначала подсмотрены в разных мегаполисах мира, были применены к городу в северных условиях, потому что одно дело — в Дубае что-то сделать, а другое дело — в Москве.
ВМ. Да, лучший город, абсолютно!
СУ. Это результат планового подхода. А сталинская реконструкция? Это вообще мои любимые [здания]. Я же не москвич ни разу. Я командировочный.
ВМ. Новосибирск, тоже, давайте не скромничать, — столица конструктивизма нашей страны.
СУ. Да, тут ничего не скажешь. Это город, возникший как факел. За сто лет разгорелся до третьего города страны. Был же деревней вообще.
ВМ. Да, я знаю прекрасно его историю, потому что часть моей семьи в эвакуации была в этом городе, поэтому я очень хорошо знаю и люблю Новосибирск. И привет всем новосибирцам.
Объясните мне, пожалуйста, в 2025 году, когда три года уже идёт спецоперация, мы постоянно говорим о предателях: Пугачёва, Макаревич*, Ургант, Галкин*. Бесконечно муссируем эту тему. Разве это не признак некоей нашей слабости в этот момент, когда мы хотим винить в проблемах чужих?
СУ. Это однозначно признак признания своей глубокой вторичности.
ВМ. Ну, враги и враги, бог с ними, идём дальше.
СУ. Я могу привести пример, как со мной это произошло. Я 1979 года рождения, и у меня имя-отчество — Семён Сергеевич. У Слепакова* та же история (иноагента, и всё, что с ним сейчас связано). Конечно, я следил за своим полным тёзкой, Семёном Сергеевичем, 1979 года рождения. Это же очень интересно.
Что произошло? Мы-то воспринимали, что они высмеивают [какие-то недостатки]. Это же сатира, в этом её особенность — в высмеивании. А оказывается, что они занимались осмеянием. Очень похожие между собой два действия, но эту тонкую грань очень сложно прочувствовать. И пока не было острых военных действий, когда уже надо было выбирать, ты тут или не здесь, тут-то все и посыпались. И мы увидели, кто занимался осмеянием, а кто высмеивал. Потому что сатира очень нужна, как и самокритика.
Самое плохое, что с нами может произойти — это самооблучиться пропагандой: «Начальство всегда право!», «К чему обсуждение?» У нас же были шуточки: «Парламент — не место для дискуссии». Ну что это такое? Наоборот, [нужна] здоровая дискуссия! [прим.: На самом деле фраза звучала несколько иначе. На первом заседании Госдумы 29 декабря 2003 года, отвечая на вопрос депутата Елены Драпеко, как «Единая Россия» собирается поддерживать межфракционный внутриполитический диалог, Борис Грызлов, согласно стенограмме, сказал так: «Мне кажется, что Государственная Дума — это не та площадка, где надо проводить политические баталии, отстаивать какие-то политические лозунги и идеологии, это та площадка, где должны заниматься конструктивной, эффективной законодательной деятельностью».]
Но
смысл здоровой дискуссии в чём? Мы не подрываем мир в обществе и порядок в государстве.
Есть основы, за которые мы не выходим. Как, например, с пенсионной реформой. Можно горлопанить: «Обидели мышку — напи́сали в норку!» А можно по сути [критиковать]: пенсионная реформа — фактор сложности повышения рождаемости. Учитывайте этот фактор. Всё, пожалуйста. Вот такие дискуссии нам нужны. Но тут уже вопрос к каждому человеку из прослойки интеллигенции. Это личный вопрос. Достоевский постоянно об этом говорит.
ВМ. К слову, по поводу людей, вот этих прослоек. А что сегодня больше всего раздражает людей, неважно, какой прослойки общества? Бедность, лицемерие или бесконечное ощущение, что от них ничего не зависит?
СУ. Я бы не сказал, что сейчас такое острое чувство беспомощности, как, например, было в 90-х или в нулевых. Я очень хорошо помню, ты видел милиционера на улице, где-нибудь возле вокзала (знаешь, как командировочный), лучше было его обойти. А теперь ты даже подойдёшь и спросишь дорогу.
Чувства беспомощности нет. Это нагнетает пропаганда. И доверие есть между государством и обществом.
А вот чего не хватает, я считаю, что искренности. Это приводит к отчуждению и моральной усталости.
Медиамодель, которую мы взяли с Запада (я имею в виду, государственная), один в один американская, это вышибание коротких эмоций: «А-а-а, враги!» Где «Очевидное – невероятное»? [прим.: «Очевидное – невероятное» — советская и российская научно-популярная телепрограмма, выходившая с 1973 по 2012 год.]
Человека нужно настраивать на конструктивную волну и на волну любознательности.
Сейчас приведу пример. Вот идёт у нас СВО, огромное количество разработок появляется. Можно снимать ролики о том, как поражают врагов, и показывать войнушку. А можно объяснять юным техникам, как работают механизмы [прим.: «Юный техник» — советский и российский ежемесячный детско-юношеский журнал о науке и технике]. Понимаете? Конструктивную вещь включать. Можно наслаждаться и делать шоу о том, как работает орудие убийства, а можно включать режим «Помогаем фронту». Это самое главное.
ВМ. Есть ли шанс на некую внутреннюю тишину, время без пропаганды, без лозунгов, время просто для жизни?
СУ. Это каждый человек просто обязан для себя обеспечивать. Нам нужно поменять принцип медиапотребления. Нам к этой штуке нужно относиться, как к автомобилю. Мы же когда садимся в авто и включаем ключ зажигания, мы по-другому начинаем воспринимать мир. Правильно?
ВМ. Да.
СУ. Точно так же, когда ты открыл отпечатком пальца смартфон, у тебя должен включаться такой же режим, как ты сел в автомобиль.
ВМ. Что имеется в виду?
СУ. Ты, в принципе, эмоционально не пускаешь ничего, что тебе оттуда приходит. Даже если тебе родственник присылает, например, что-то тревожное, ты сначала должен включить режим: «Ага, может быть, это всё-таки фейк?» Не обязательно это может быть твой родственник или знакомый. И очень часто бывает, что так и есть.
Второе. Нужно помнить, что в этой сфере
принцип когнитивной войны — к информации подмешивается эмоция.
Всё, что приходит тебе отсюда, ты должен разложить, вычленить факт, то есть где информация, а где эмоция. И когда ты этот поток входящий расчленяешь, [всё становится понятно]. Это как ты сидишь в машине за рулём. Ты на знаки смотришь: «ага, поворот направо» — заранее начинаешь перестраиваться. Точно так же ты включаешь: «ага, гонят эмоцию про предателей, что-то хотят. Всё понятно, мне налево». Вот, надо таким образом [реагировать].
Третье — это постоянное просвещение. Не только себя, но и окружающих. В чём проблема.
Когнитивная война и такого рода воздействие для сведения с ума воздействует на общество, как вирус.
Вот начинается грипп. Не все же заболели? Не все. Только часть заболела. А кто-то начинает заражать других. Значит, что надо делать, когда ты видишь человека под таким состоянием у себя в коллективе? Ты не только о себе должен думать, ты ещё должен сказать: «Так, братан, остановись. Ты превращаешься, по Пучкову, в малолетнего дебила. Всё, не надо, остановись, выключи смартфон». Это инструмент. Как топор.
ВМ. Если ты лесник, ты будешь ходить с топором в спальню? Не будешь.
СУ. Не будешь. Вот точно так же, не надо этого делать. В крайнем случае оставишь себе на часах экстренные звонки, чтобы проходили.
Второе — это проблема долгосрочной памяти. Эта штука отключает нам способность следить за длинными сюжетами. Люди сейчас даже когда фильм смотрят, в смартфон лезут, не могут сосредоточиться. Самый дешёвый и простой способ — это чтение. Наша культура возникла из чего? Сначала было слово. Сам принцип обучения — в развитии памяти. Шикарная у вас идея со стихотворениями, очень правильная.
Самое лучшее средство для развития памяти — книга, потому что книгу ты не можешь, в отличие от фильма, за раз проглотить.
Ты к ней возвращаешься. Ты следишь за героями. Ты о них думаешь.
В нынешнем мире чтение — это не то что привилегия, это одна из форм самотерапии, это одна из форм борьбы за самого себя.
Мало того, читая, ты общаешься с умными людьми, которых уже не производят в нашем мире. Открываешь, например, Драйзера и понимаешь, что сейчас уже так не пишут. Хотя люди возмущаются, например, текущим политэкономическим устройством, налогами, займами, ещё чем-то. Ну, прочитайте Джека Лондона «Железную пяту», Драйзера прочитайте. Зачем вы пережёвываете какие-то новости? Ещё [Эллочка-людоедка] с Вандербильдихой соревновалась в Москве, супруга инженера [Щукина], которого Остап Бендер спас. Это ещё сто лет назад Ильф и Петров высмеивали, показывая, как жена инженера соревнуется с Вандербильдихой. Значит, эти тенденции были ещё тогда. Но это же что? Это чистой воды Instagram* [прим.: доступ к сети Instagram на территории Российской Федерации заблокирован на основании требования Генеральной прокуратуры РФ в связи решение компании Meta* (владелец Instagram*) о временном разрешении публикаций с призывами к насилию в отношении российских военнослужащих]. Вы помните, как Элла Щукина наряжалась? Ну, это же Instagram*! Ну, правильно же?
А третье,
нам нужно больше самоиронии, сатиры.
Я жалею, что нет ничего аналогичного передаче «Вокруг смеха». Какая была прекрасная передача! Когда ты переслушиваешь сатириков 70-х – 80-х годов доперестроечных, ты видишь, что они высмеивали действительно пороки общества.
ВМ. Жанра этого нет. Людей тех нет.
СУ. Жанра нет. Но не всё так плохо. Я считаю, что, например, «Кибердеревня» — прекрасный сериал у нас вышел, именно в жанре сатиры.
ВМ. А с нашей самоидентичностью что делать? Она укрепляется или, по-вашему, она наоборот распадается под давлением внешнего и внутреннего хаоса, этого ультразвука?
СУ.
Русская идентичность невозможна без носителей.
Давайте не забывать, что
сейчас как минимум миллионов под 50 носителей русской культуры и русского языка находятся за пределами России.
До сих пор носители русской идентичности не находятся внутри одного государства.
ВМ. По-моему, так всегда было.
СУ. Нет. Почему?
ВМ. В меньшей пропорции, тем не менее.
СУ. Нет, впомните, Российская империя — большинство носителей русской культуры были внутри. Советский Союз — тоже была единая, так или иначе, страна. Последний раз такое было, наверное после феодальной раздробленности, когда Юго-Западная Русь попала под поляков, под литовцев, и начала развиваться отдельно Московская Русь.
Мы откатились катастрофически лет на 400 назад.
Когда был Киев под поляками? При Богдане Хмельницком. Как это [произошло]?
Русская идентичность — это идентичность разделённого народа.
В связи с этим, так как это идентичность разделённого народа, это идентичность… Я не хочу, чтобы это было, но
наши враги делают всё, чтобы русская культура угасала как мировая.
По большому счёту, они хотели бы сделать, чтобы с нами произошло, как с персидской культурой. Когда-то это же была мировая культура. Или с арабской. А у нас арабские цифры до сих пор. Не английские цифры у нас. Медицина откуда пришла? Я просто напоминаю. А что такое сейчас арабский мир? Это разделённые между собой государства, которые воюют. Одни лежат под Израилем. Вторые — под Турцией. Третьи вообще чисто бабками занимаются, их ничего не интересует.
ВМ. То есть это не только наша?
СУ. Конечно.
ВМ. Это мировая тенденция?
СУ. Не просто мировая. Я специально называю наших оппонентов бледнолицыми братьями. Почему? Потому что
мы для них индейцы. А война с индейцами должна проходить руками индейцев.
Нужно одних индейцев вооружать, чтобы они воевали с другими индейцами. Они мир весь покорили по этой схеме. В ХХ веке они сделали то же самое с арабами. Начал это Наполеон, со своих походов. Они это продолжили. С персами, посмотрите, что они сделали. Загнали некогда мировую культуру [в региональные рамки].
ВМ. Понятно.
СУ. Вот чего они хотят: чтобы у нас были куча незалежных русских государств, которые между собой конфликтуют.
ВМ. Вы часто говорите о некоем русском проекте, часто высказываете именно это словосочетание. Что это такое, вообще, если откинуть всё лишнее?
СУ. Миропорядок по-русски. Это авторская моя концепция, которую я развиваю. Концепция устойчивого развития государства и общества — испорчено, конечно, экологами это понятие, устойчивое развитие — общем, бесконфликтного развития государства и общества.
Миропорядок — это состояние мира в обществе и порядка в государстве.
У нас, к сожалению, даже в учебниках истории смешивается постоянно общество и государство. Общество — это система горизонтальных связей. Государство — это система вертикально интегрированная. И очень часто общество не поддерживает государство. Оно не обязано его во всём поддерживать. Но это не мешает жить мирно.
Я сейчас приведу пример. Это законы наши про сбор валежника, когда ужесточилась история по лесозаготовке. Во всей европейской части России до Урала — это понятно. А в Сибири, например, лесники, когда им этот новый закон объявили, сказали: «А мы не будем даже пробовать его реализовывать». Невозможно объяснить сибиряку, что лес не общий, и тебе нельзя для бани набрать дров. Это невозможно понять.
Мир в обществе обеспечивается традициями.
Для меня, например, была дикая история. Где больше всего бандеровцев? В Сибири, в России. Почему? Потому что их туда отправляли в ссылку. И не все возвращались назад. Почему? Потому что многие боялись вернуться назад. Почему? Потому что если они занимались там смертоубийствами, то там был бы самосуд. Они оставались в Сибири. А в Сибири, в принципе, не принято даже про национальность спрашивать, тебя оценивают как человека. Национальность не имеет вообще никакого значения.
ВМ. А что имеет значение?
СУ. Сейчас объясню. Сибиряк живет в такой диалектике. Ты едешь на машине и [видишь] — голосует человек. У тебя выбор следующий: если ты его не подберёшь, он может помереть, даже летом — мошкара зажрёт. А если ты его подберёшь, это может быть беглый зэк, который тебя убьёт. Это выбор, в котором постоянно живёт сибиряк. Ну, конечно, в крупных городах уклад, как в Москве, понятно.
ВМ. Мне трудно представить, что в Новосибирске может быть подобная история.
СУ. В Новосибирске — нет, а 150 километров от Новосибирска — да.
ВМ. 150 километров от Москвы тоже может такое произойти. Нет?
СУ. Нет. Там бескрайняя история. Там человек потеряться может до сих пор.
Каждый регион диктует свой уклад.
Я специально привожу такие примеры. В горах иной уклад. Вот, например, если вы в нашей кавказской республике в ДТП попадёте, то часто ещё и приедут родственники сначала поговорить, даже до того, как вызовут аварийного комиссара, потому что, может быть, проще так будет договориться.
ВМ. Это и есть русский мир?
СУ. Конечно.
Русский мир в том, что он растворён в других всех культурах.
Что это такое? В чём особенность? Чем русские отличаются от белорусов и украинцев? Тем, что русские формировались во взаимодействии по всему периметру, от балтов где-нибудь в Псковской области, до алеутов. В XIX веке находили сибирских казаков, которые забыли русский язык и лучше говорили на якутском, который выполнял функцию лингва франка, потому что они пришли ещё с Ермаком, плюс-минус, переженились на местных.
ВМ. Фантастика!
СУ. Они были казаками, понимаете? У них был казачий уклад.
ВМ. То есть можно назвать это некими нашими традиционными ценностями?
СУ. Мы мир-цивилизация, конечно. Это самое главное. Мировых культур всего десяток. Точно так же, как испанская культура дала свои ростки в Испании, а в Южной Америке в каждой стране — своё отражение. Мы следим за «Оскаром», а есть не менее интересный испанский кинематограф. Я когда-то увлекался им. Это фантастический кинематограф! Вообще иной мир, иная культура.
ВМ. И Болливуд.
СУ. В это я просто совсем не погружался.
ВМ. Но ведь есть же, тем не менее?
СУ. Да. Так вот, надо понимать, что
мы — одна из мировых культур и цивилизаций, но северная.
Это наша особенность. Мы самая северная. Нет больше таких городов, как Петербург. На таких широтах никто такие города не строит. Это невозможно. А второе, мы странная цивилизация. Это в Крыму очень хорошо видно. Вот посмотрите. Это как кусок Греции фактически — по климату, по всему. Русские нашли самое безжизненное место, я имею в виду Севастополь, и там построили главный город. Вот такая
мы упрямая северная цивилизация, которая всегда пробивается вопреки.
ВМ.
Да, азиаты — мы, —
С раскосыми и жадными очами!
Как обстановка с указом президента о традиционных ценностях? Как нам сделать его более эффективным, по-вашему?
СУ. Сейчас начинается самая главная борьба, и тут надо очень плотно смотреть, как это превращается в уже конкретные подзаконные акты, программы.
У нас же правят цари, а всё зависит от дьяка в конкретном приказе, как он где распишет.
У нас очень серьёзное лобби на среднем уровне, которому проще двигаться, как было раньше.
ВМ. Вы имеете в виду чиновников?
СУ. Конечно. И не только, ещё лоббистов. Потому что это же проще.
При капитализме, к сожалению, ориентируются в первую очередь на извлечение быстрой прибыли.
Почему у нас так много учебников? Спицын же рассказывал, почему так много учебников печатали. Это уже крутой бизнес.
ВМ. Для вас лично традиционные ценности — это что?
СУ. А что тут думать-то? Открываешь Пушкина, открываешь Высоцкого. Вот и всё.
Пушкин — это русские традиционные ценности. Высоцкий — это русские советские традиционные ценности.
Я-то считаю, что у нас, когда паспорт человек получает, он одновременно должен обязательно выучить стихотворение «Я не люблю» Высоцкого. Прямо вызубрить, для того чтобы понимать, что любить в этой жизни, а что не любить.
Всё уже изобретено до нас. У нас такие залежи искусства и культуры, которых нет, наверное, ни у кого.
ВМ. Ну, а с семьёй и рождаемостью при этих залежах что нам делать?
СУ. Да надо людям просто время освободить. У нас главная проблема с семьёй и рождаемостью — что люди на переработке находятся. Так, как я жалею москвичей, я не жалею никого.
ВМ. Уволить всех?
СУ. Нет, бороться за свободное время, за четырёхдневную рабочую неделю, бороться за то, чтобы наши города были более удобными, чтобы человек не стоял в пробках бесконечное количество времени. Семья — это время, в первую очередь. А когда тебе включили режим «время — деньги», то тебя постоянно толкают на то, чтобы ты тратил время на зарабатывание денег. Нет, так мы не взлетим.
ВМ. Спасибо вам огромное за разговор.
СУ. У меня ещё книжки.
ВМ. А у меня ещё стихи.
СУ. Да, я сначала вручу книжку. Это из цикла «Украинская трагедия», как раз о том, как сводят с ума общество. А эта — о том, как устроен современный фашизм и как устроено доведение людей до сумасшествия.
ВМ. Фантастика! Семён, спасибо вам огромное! Я обязательно прочту. Начну с этой. Эту я уже чуть-чуть штудировал перед нашей встречей, а эта для меня новая. Спасибо огромное!
Ну и традиция, о которой вы только что говорили, стихи для наших зрителей.
СУ. Я могу, конечно, полностью [прочитать], но это будет неверно. Я прочту два последних четверостишья. Я считаю, что это то стихотворение, которое должно быть не только в школьной программе, но оно должно быть зашито в этическую матрицу каждого человека русского и того, который хочет нас понять и, главное, кто хочет понять наших предков.
Главная задача поэзии — это перебрасывать мостики культурные между поколениями.
Для этого нам дана поэзия.
Если мяса с ножа
Ты не ел ни куска,
Если руки сложа
Наблюдал свысока,
Если в бой не вступил
С подлецом, с палачом, —
Значит в жизни ты был
Ни при чём, ни при чём!Если, путь прорубая отцовским мечом,
Ты солёные слёзы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал что почём, —
Значит нужные книги ты в детстве читал!
ВМ. Семён Уралов. «Эмпатия Манучи» здесь и сейчас.
P. S.
СУ. Так как беседа пролетела очень быстро, а после неё у меня возникло вопросов больше, чем ответов, я оцениваю её как крайне продуктивную. Старался донести ответы по тем темам, которые я разрабатываю, но к сожалению, мне показалось, что поверхностно. Тем зрителям, которые заинтересовались, но считают, что недостаточно, рекомендую читать больше книг. Это лучшая профилактика когнитивной войны. Ну, и смотреть правильные фильмы, тем более, мы обсуждали значительный пласт нашей русской, советской и современной культуры.
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
14 / 0
Спасибо огромное за текстовую версию! Очень интересно и полезно.
Добрый день, Алексей! Спасибо огромное за Ваш комментарий. Мы рады, что есть люди, которым интересны наши публикации и которым нравится читать, а не только слушать или смотреть. Приходите к нам ещё, у нас много всего полезного и интересного.