В поисках утраченного времени. Чистота понимания. Уралов, Чадаев, Щелин

Подкаст Алексея Чадаева, Семёна Уралова

Гость выпуска – политолог и философ Павел Щелин

Иван Князев. Друзья, всем снова здравствуйте! Вы смотрите подкаст «Чистота понимания». Напомню, что это площадка, где мы глубоко и подробно разбираем самые актуальные темы с самыми интересными экспертами нашей страны и мира, и мы добиваемся частоты понимания самых разных событий и явлений.

Это площадка для умных и образованных людей. Кто еще не смотрел наши выпуски, обязательно пересмотрите. Поставьте лайки, оставляйте комментарии. Не забудьте подписаться на все наши каналы. Мы есть в ВК, есть в Рутубе, в Ютубе.

Подпишитесь на телеграм-каналы наших ведущих, которых я сейчас представлю. Алексей Чадаев.

Алексей Чадаев. Всем добра.

ИК. Политолог, журналист.

Семен Уралов.

Семен Уралов. На посту.

ИК. Политолог, журналист, писатель.

С нами на связи сегодня онлайн наш эксперт, политический философ Павел Щелин. Павел, приветствую вас.

Павел Щелин. Здравствуйте, Иван.

ИК. Друзья, не забудьте подписаться на канал Павла Щелина в YouTube. Там очень много интересных выпусков и очень много разных интересных явлений тоже разбирается и обсуждается.

Ну, а поговорить мы сегодня хотели о таком понятии как время, насколько я понимаю. Как им управлять?

АЧ. Тему заказал Павел. И мне, в принципе, понравился заход. Потому что там не просто про время, там про скорость. Про то, как разная скорость осмысления, выработки, принятия разных решений влияет на способность быть собой, оставаться в этом мире.

Это самым прямым образом вытекает из темы, которую мы обсуждали ранее, про искусственный интеллект. Это тесно связано с нашей политической теологией в контексте большой темы институтов, разной скорости их жизни, разной скорости их работы.

И тем не менее, поскольку тему заказал Павел, с него и постановка темы.

ПЩ. Да, тема довольно интегральная. Мне показалось, что тема «скорость и время» — это интегральное некое понятие, которое позволит нам связать несколько уж очень актуальных событий, которые, казалось бы, никаким образом друг с другом не связаны, а вот, на мой взгляд, являются проявлениями одного и того же феномена.

Я говорю об истории с дронами, в которой участвовал Алексей на своей «Дроннице», и всем его опыте постановки проблематики «скорость-время», «опереди противника по времени», вообще фактор скорости в современной войне.

При этом есть побочное наблюдение, моё, которое послужило большим… Для меня точка интереса, и мне интересно с вами покопаться — в публичном восприятии, если вы заметили, единственное, можно сказать так, кошерное восприятие образа войны сегодня – это блицкриг, то есть быстрая война.

Сама идея долгой войны, войны на истощение — не просто воспринимается как нечто неправильное, это было бы полбеды, но мне стал в моем повседневном общении, дискуссиях с читателями и студентами заметен факт, что она вообще не воспринимается.

Как будто нет рецептора, который позволяет воспринять некий процесс, который направлен на несколько лет действий, несколько лет военных усилий, которые должны привести к результату.

Это психика вообще не считывает уже.

АЧ. Кстати, Павел, чтоб ты знал, это соображение, рассуждение легло в основу нашего с Сашей Любимовым совместного доклада на «Дроннице» установочного, большого, где мы как раз это повернули в Свечина, в «стратегию сокрушения» и «стратегию измора», и их сравнение именно с точки зрения того, что это такое.

Я думаю, что в ходе дальнейшего обсуждения я еще пару раз к этому докладу адресуюсь, и мы его выложим в каком-то виде.

ПЩ. Очень надеюсь, что это все будет в кассу. В кассу тут у нас тоже и Семен с его когнитивными войнами, с его цитатой Бехтерева, которую я от него услышал, что «власть — это торможение».

Бехтерева [изучал] философию мозга, работая с шизофрениками, заметил, что акт власти в контексте скорости… Как шизофрения построена на постоянном ускорении, массовый психоз построен на постоянном ускорении, тогда наличие или отсутствие власти – это не только способность ускорять процесс, но и способность тормозить процесс. И тут нам еще в копилку Непал прилетел буквально на прошлой неделе, который тоже ровно ложится под эти все истории.

Но со своей стороны полирну политтеологией, как вообще проблематика времени, скорости, ускорения, торможения, заморозки имеет теологическое измерение в контексте тех самых лекций про антихриста и конца света, которые становятся принципиальной и важной темой. Тут будет косвенная отсылка к акселерационизму и «темному просвещению» Ника Лэнда, ну и к Питеру Тилю с его лекциями про антихриста.

АЧ. Кстати, дико интересно про Тиля.

ПЩ. Вот такая парадигма, немножко импрессионистская, но попробуем из нее что-то сделать, я думаю.

АЧ. Дико интересно про Тиля. Уже в анонсе интересно с чего бы это вдруг главный техновизионер заявил цикл лекций об антихристе. И это тоже явно связано и с темой ИИ, и с темой разноскоростного развития. В общем понятно, что лежит на столе.

ИК. Тогда по порядку.

АЧ. По порядку. Ну что, кто начнет?

ИК. Да пускай, я думаю, Павел начнет.

ПЩ. Да, я думаю, я и начну, хотя начну все-таки не с теологии, хотя очень хочется, но мне кажется, это я раскрою попозже. Я начну именно с того, что я уже озвучил.

Интересное восприятие изменившегося скоростного восприятия времени в современном обществе. Другими словами, меня очень заинтересовал феномен, что

мы воспринимаем только быстрые процессы как реальные процессы. Постепенная потеря навыка видения и работы с длинным временны́м процессом.

Как на войне, так и в политике.

В случае войны это общественная установка на то, что настоящая война — это только блицкриг или буря в пустыне. И если ты, по сути, не можешь победить противника блицкригом, то и не воюй вообще. Это тоже на самом деле прослеживается как некая этическая установка, что только быстрая победа над врагом считается за победу.

Если побеждаешь долго, то ты и не победил вовсе.

Что для меня стало очень парадоксальным утверждением. У меня-то все-таки профдеформация тут еще историческая, поэтому — абсолютно антиисторическое, бредовое утверждение, которое, тем не менее, я обнаружил, что стало де-факто доксой современности. То есть это невысказанное, но в принципе всеми разделяемое убеждение.

Ну, может быть, не всеми. Здесь я надеюсь, что Алексей скажет, что хотя бы не всеми. Но, по крайней мере, я вижу очень большой конфликт в этой точке именно. Ну уж в медиавосприятии точно, а поскольку политика от реальной войны у нас оторвалась исключительно в медиафактор, то уже, по сути, и в политический фактор. То, что только быстрое решение [конфликта] считается этой самой «правильной войной». А если не получается быстро победить, то уже как будто политик и стыд испытывает, что — «что-то я как-то неправильно делаю». По крайней мере, я это наблюдаю.

А второе проявление, связанное с тем же самым феноменом, это наши любимые твиттеры, то есть медиатизация сообщений. Переход политики, по сути, на исключительно однокнопочные сигналы, то есть

деградация коммуникации в сторону быстрого сигнала, вся задача которого – произвести быстрый эффект при падении критической способности к решению,

которая принесет отдачу хотя бы через пару месяцев. Тоже очень важный момент.

Здесь Россия поступает в арьергарде, можно сказать, еще архаическая, неправильная страна. Тут хотя бы горизонт планирования чуть больше, чем пару месяцев, но мы видим, что

чем больше идет степень медиатизации, тем больше ощущение, что отдача от политического решения должна быть либо сейчас, либо никогда.

Это для меня является само по себе очень удивительным феноменом. Опять, для меня тут есть теологическое измерение, но пока я хотел бы послушать — не то, что специалиста — мне интересно послушать военную профдеформацию и семеновскую когнитивную для начала.

АЧ. Кстати сказать, я опять начну не с войны, а, как ни странно, с политологии. Тут

очередной британский аналитик разразился докладом по поводу как раз России, где утверждает прямо обратное, характеризуя действующую российскую власть и российскую политическую систему как адхократию.

Ну, от ad hoc.

Решения принимаются здесь и сейчас, исходя из того контекста, который есть сейчас. То есть, сознательный отказ от какой-либо долгосрочной стратегии, от какого-то долгосрочных целей. И жизнь в моменте, и конфигурация в моменте, и генеральная линия тоже в моменте. Причем она так же ad hoc проецируется и в прошлое, и в будущее. Придумывается соответствующее прошлое и соответствующее будущее под эту самую ad hoc актуальность, он это описал так.

Смело. И выглядит, конечно, натягиванием очень маленькой совы на очень большой глобус. Но, тем не менее,

мы эту оценку тоже видели. Здесь, конечно, нельзя не выложить на стол дугинскую дромократию.

Я когда сказал слово «дромократия» с какой-то из трибун, естественно, товарищи журналисты ее услышали как «дронократия». Я поэтому пришел с нашивкой «Дрон – это власть» во многом для того, чтобы к этому адресоваться.

Тем не менее, дромократия – это не дронократия. Дромократия – это когда кто быстрее, у того и власть. Дрон – это частный случай дромократии. Когда ты с помощью технологий просто умудряешься в какой-то момент опередить противника и в плане разведки, и в плане подготовки решений, и в плане их выработки, и в плане их реализации.

Здесь я уже могу действительно перейти к «Дроннице». И к тому, о чем мы говорили там, как раз про сокрушение и измор. Мысль уже не моя, а Любимова отсутствующего, но тоже мы недавно с ним писали подкаст здесь. Он — как раз, когда мы к «Дроннице» готовились — говорил вот что. И Свечин, и большинство военных теоретиков первой половины XX века, жили в коммунистических координатах тотальной войны. Вот Людендорф изобрел тотальную войну, а она — в принципе, уже после Наполеона — постепенно дрейфовала к тому, чтобы становиться все более тотальной войной.

И никакой другой войны, кроме тотальной, они в опыте не имели и не видели. Они, конечно, знали, что бывают другие войны, но, тем не менее, они это знали из книжек, что в XVIII веке когда-то были ограниченные войны с ограниченными целями, ограниченными результатами, ведущимися очень небольшой частью населения, специально обученными профессиональными армиями.

А с какого-то момента, по мере того как после Наполеона начала набирать силу тенденция вовлечения в войны всего общества, всей экономики, всего-всего-всего-всего, соответственно и война стала тотальной. И на тот момент, когда появились основные эти концепции, все мыслили только этими тотальными войнами.

Наблюдение это имело тот смысл, что оно иллюстрировало нашу текущую ситуацию, в которой мы ведем именно ограниченную войну.

Одно из условий обстоятельств нашего существования, что мы должны думать о победе именно в ограниченной войне. При этом механизмы превращения ее в войну тотальную – запрещены, табу.

Нельзя проводить всеобщую мобилизацию, как этого требуют некоторые зет-патриоты, потому что это будет воспринято как тот уровень эскалации, за которым следует чуть ли не прямой ядерный конфликт с НАТО и так далее. Это как частный случай.

То есть СВО как конфликт обречена до самого своего логического завершения, неважно какого, оставаться ограниченной войной.

И должна мыслиться, и не только теоретиками, но и инженерами, и всеми остальными, именно как ограниченная война. С ограниченными целями, ограниченным вовлечением общества. Нужно думать о том, как добиваться победы именно в ограниченной войне. Это первое соображение.

Второе уже как раз про сокрушение и измор. Что такое стратегия сокрушения? Кто главный адепт стратегии сокрушения? Те, кто придумал блицкриг. Это немцы. Почему немцы? Потому что у них стратегические факторы — большие — всегда не в их пользу. Это всегда война на два фронта, всегда ограниченность ресурсов, всегда дефицит моря и проблемы со снабжением какими-нибудь критическими ресурсами. И отсюда идея попробовать выиграть войну, по сути, в одной большой операции.

Блицкриг – это идея сокрушения противника в одной очень большой, гигантской, очень сложной, хорошо спланированной, продуманной, с учётом всех возможных вариантов, большой операции.

С минимизацией работы со стратегическими факторами как таковыми и преодолением их именно за счет оперативного превосходства.

Сокрушить, смять, ошеломить противника, как раз-таки навязать ему такую скорость изменений, на которую он уже просто не успевает отреагировать.

Дальше было довольно-таки смелое утверждение уже нашего мозгоштурма, что,

в сущности, даже победа СССР над Германией в Великой Отечественной не была стратегией сокрушения.

Несмотря на большое количество действительно ошеломляющих операций, такие как «Багратион», как Львовско-Сандомирская операция и другие, тем не менее, в целом ее можно охарактеризовать именно как стратегию измора.

Немцев мы взяли в общем-то измором.

Эти «десять сталинских ударов», «тысяча порезов», так сказать, куча разных вообще операций, ни одна из которых не оказала решительного или решающего воздействия на ход войны в целом, но каждая из них подтачивала те или иные факторы стратегического превосходства противника над нами, уравнивала их. И работая с этими большими факторами, в конечном счете создала ситуацию, при которой противник был повержен.

Что такое в этом смысле стратегия измора? Это когда ты, наоборот, не обладая оперативным превосходством… Например, у тебя хуже система управления. Ты опаздываешь все время с принятием решений. Ты, как Советский Союз в 1941, все время вынужден разменивать пространство на время. Отдавать много пространства, чтобы выиграть время для перегруппировки сил и выстраивания нового фронта сильно сзади, у себя в глубоком тылу.

Ты технологически проигрываешь, у противника есть набор более совершенных технологий по сравнению с твоими, просто у него лучше оружие и еще набор больших стратегических факторов, с каждым из которых ты, по сути, планируя свои операции, работаешь, либо минимизируя их значение, либо переламывая их в свою пользу.

Лиддел Гарт со своей «стратегией непрямых действий» в сущности тоже об этом. То есть, это такая война, где как таковых боевых действий очень мало. А все удары наносятся, например по путям подвоза и системе снабжения. И доктрина Фуллера, это вообще ресурсная война. Это война, где ты, не вступая с противником вообще ни в какую войну, просто лишаешь его возможностей [получения] еды, горючего, еще чего-нибудь.

Но главное все равно в такой большой стратегии… В чем смысл измора? Измор состоит даже не в том, чтобы противник как-то выдохся, пока он с тобой воюет и тебя атакует. Измор состоит в том, что ты планомерно нивелируешь, уравниваешь факторы превосходства. Здесь ключевое понятие – это фактор превосходства.

И дальше мы смотрим,

а в чем же ключевые факторы превосходства у украинской армии сейчас над ВС РФ? Мы понимаем, что таковых всю дорогу было ровно три.

Первый – это дроны. В дронах мы опаздываем и все время догоняем.

Второй – это информация, то есть цифра́. Но не только цифра́, вообще информация.

То есть система тактической осведомленности, военный софт, система поддержки принятия решений – многочисленные элементы искусственного интеллекта, условно говоря, Палантир и прочее: Дельта, Крапива, все их системы, которые позволяют им очень быстро анализировать. Куча датчиков, которые гонят бигдату на сервера, развитый софт для анализа и превращения этой бигдаты в некий цифровой двойник поля боя, соответственно система поддержки принятия решений, которая тупым командирам дает, по сути, готовое решение, и командирам остается только нажать на кнопку и говорить: «идем туда».

Офицеры боевые из свежих, буквально со свежим опытом, с передовой, говорят о том, что они столкнулись с некоей новой реальностью, при которой мы видим людей со стороны противника, действия которых явным образом управляются чем-то вроде искусственного интеллекта.

То есть, вот едет боевая машина пехоты с людьми, бахнули ее дроном — следующая боевая машина едет уже по другой дороге, выбирает другой маршрут. Или — летит дрон на определенной частоте. Его заглушил РЭБ. Следующий дрон летит на другой частоте. И скорость этого изменения явно свидетельствует о том, что она превышает возможности именно реагирования организационных систем.

ИК. Человеческого анализа.

АЧ. Да, человеческого анализа. То есть, скорость анализа и решений этих, нащупывания этих брешей, дырок в нашей системе защиты намекает на то, что там присутствуют явные элементы цифрового управления.

Это второй фактор превосходства.

Третий большой фактор – это, как ни странно, бабло. Мы воюем за свои, а у них оно примерно бесконечное.

Это приводит к тому, что люди тратятся в любом количестве. Технику тоже не жалко.

Но ценность людей прямо измеряется уровнем их подготовки. Есть люди, которых можно тратить в любом количестве, потому что они ничего не стоят. А есть особо ценные люди, выбивание каждого из которых [очень дорого]. Именно поэтому, например, очень дорогая единица – это оператор дронов.

СУ. Все как в шахматах.

АЧ. Типа того.

Из этого проистекает следующий фактор превосходства, который мы вынесли в доклад на стенде, заглавный. Мы его так и назвали — скорость.

То есть бо́льшая мобильность в плане, например, возможности быстрой переброски, скажем, наиболее подготовленных [подразделений] с одного угрожаемого направления на другое — это же тоже деньги. Бо́льшая скорость поставки техники, логистика. Бо́льшая скорость восполнения потерь — даже там, где они нанесены.

Самое главное — бо́льшая скорость залатывания брешей. Даже если наши где-то прорвались, именно туда направляются наиболее боеспособные подразделения и очень быстро восстанавливают устойчивый фронт. Именно поэтому никакой наш прорыв не в состоянии перерасти в стратегическое преимущество.

Понятно, что

эти три основных фактора, среди прочего, являются основанием, вообще в принципе, почему они до сих пор не сдались, по-простому. И не сдадутся.

Дальше есть еще один тезис, и он уже прямо в политическую теологию. Потому что

факторы превосходства – это не только те факторы превосходства, которые есть объективно. Факторы превосходства – это еще и то, что ты сам считаешь своими факторами превосходства.

То, в чем ты уверен как в основании своей силы. «В чем сила, брат?» Ну, или не брат.

ПЩ. Алексей, можно я прокомментирую?

АЧ. Да.

ПЩ. Слушал я, слушал. И вот какая родилась здесь интересная ассоциация. Три понятия и отношения между ними.

Первое — все, что ты описывал — технологический фактор, раз тема технологии. Смотрите предыдущие выпуски для чистоты понимания. А вот второго фактора ты немножко коснулся побоку. На мой взгляд, он как раз очень тесно связан с нашей скоростью и властью. Это антропологический [фактор].

Мне кажется, мы сейчас заходим в очень интересное состояние, где время и разные стратегии являются следствием разного отношения между антропосом и техно, если угодно. Потому что как раз самое узкое место всей той стратегии, которую ты так красиво описывал, тот самый антропос.

Рано или поздно люди кончатся.

Главный фактор для моей оценки превосходства был тот, что вплоть до 2025 года Украина воевала с численным преимуществом и имела роскошь разменивать людей как неограниченный ресурс. Но при этом стратегически, объективно, этот ресурс является уязвимым. Людей меньше. Первое — людей меньше.

Это первый фактор, количественный. Есть проблема качественная.

Как количество людей перевести в качество, которое способно выполнять ту или иную задачу?

Тогда эти две временны́е стратегии являются уже… Здесь появляется та самая политтеология. В чем преимущество целевой ставки на технологию, а значит и ставки на скорость? Информация, планирование, та же стратегия блицкрига, — прежде всего, стратегия информационная. Дело не в количестве даже танков как таковом, а в умении применить их в батальонно-тактических группах, на нужном месте, в нужном участке.

Это тоже информация, это даже не материя. Так вот, эта стратегия предполагает, что люди не особо нужны. В чем ее преимущество для власти? Вообще в чем преимущество здесь любой спецоперации, которая является воплощением идеи скорости, потому что блицкриг – это «Буря в пустыне» современная. Современный блицкриг – это даже не блицкриг 1941, это «Буря в пустыне». Красиво зашли, красиво вышли, две недели, все прекрасно, все сдались, все разбежались. Это такой образ.

Но чем он тебя, с точки зрения уже власти, как начальника привлекает — тебе особо не надо объяснять населению, что ты делаешь, зачем ты это делаешь. И от населения ничего тоже не требуешь взамен, потому что — какая [война?] Сходили на три недели на прикольное мероприятие — ладно, им за это деньги платят, в принципе, какая разница.

То есть вовлечения того самого антропологического фактора практически нет.

Технология пожирает антропологию, и тогда в этой ставке действительно ключевым ресурсом является время, причем ресурсом крайне ограниченным.

Потому что такая стратегия висит на том, что время будет максимально сжато, то есть плотность времени будет крайне высокая, но количественно короткая.

В то время как стратегия измора действует по прямо противоположному принципу.

Как раз мы выступаем со ставкой — ну не то что мы, она выступает со ставкой — на антропологический фактор в широком смысле, на устойчивость общества, на устойчивость государства, которая висит не на технологии, а на антропологии, то есть на мировоззрении, картине мира (здесь я потом слово Семену передам, потому что вот здесь, мне кажется, фактор когнитивной войны становится определяющим ) и при этом она способна время — ну да — использовать как длинный ресурс, стратегический ресурс.

Время выступает как пространство балансирования между технологией и антропологией.

По крайней мере, все, что ты рассказывал, у меня в этом воплотилось.

АЧ. Тебе прям сюда иллюстрацию. Мы еще на самой первой «Дроннице», когда я представил визуальный стиль «Дронницы» у себя в канале… А визуальный стиль — это были фрески Феофана с его архангелами и райские птицы славянские всякие: сирины, финисты, алконосты и гамаюны. Отсылка к давней истории.

СУ. К былинам.

АЧ. Да. И ровно тогда же была предъявлена визуальная эстетика украинского проекта «Армия дронов». «Армiя дронiв». Вся ее визуалка буквально была взята целиком из «Звездных войн», из «армiї клонiв».

ПЩ. Символично.

АЧ. Да. Один комментатор — буквально из Киева у меня в канале как раз – говорил: «куда вы нахрен лезете, со своей давным-давно ветхой древнятиной, против торжествующей технологической современности, футуристической? Понятно, что футуристическая высокотехнологичная современность всяко будет круче этой всей вашей хохломы и завитушек».

Я ему ответил, что — это же в принципе в логике столкновения современного с вневременным.

Вы вывели на флаг торжествующую современность, императивную современность, тоталитарную современность, директивную современность, навязывающую себя. Современность как фактор превосходства.

В этом была и логика потребительских санкций — отключение нас от современности, платежей смартфоном, банковских карточек и всего этого. Россию «наказали» отключением от технологической современности, логика санкций 2022 года.

ПЩ. Ну и заметь, формулировалось так это. Какой был основной аргумент, который использовался и партией мира в России, и как аргументы противников России на Западе, что Россия в результате этих действий что сделает? Отстанет, тоже слово ключевое. То есть будет отставание.

Опять эта дромологическая категория. Есть некая скорость потока. В результате отсечения тебя от источника этой благодати ты отстаешь от этого временно́го потока. Ну и дальше опять теологическая категория. По сути, становишься не избранным, на языке понятий Семена — зашкваренным, ну и так далее и тому подобное.

Эта вся история укладывается в единый терминологический ряд, но опять скорость является ключевым в топологии понятий.

АЧ. Тут даже не скорость как скорость, а время, потому что рядом стоит понятие прогресса. Что этот чудотворный поток под названием «прогресс», каждый раз из него, как из чаши Грааля, льются на нас бесконечно новые айфоны, чаты ЖПТ и прочие блага.

Но доступ к ним регулируется порядком, основанным на правилах. Если ты правила нарушил, тебя выставили из класса с двойкой. И все, и пожалуйста, дальше — лапти, ушанки, балалайка.

ИК. Алексей, а мы тогда, получается, как ты это понимаешь, вынесли на знамена наше вечное.

АЧ. Да. То, про что мы вообще. По жизни. Всегда были, есть и будем.

СУ. Тут же еще сигналы разные. «Дронница» посылает сигналы внутрь России, а «Армия дронов», «армия клонов» посылает сигналы спонсорам на понятном им языке. Что, ты им казаков спляшешь? Ну, зачем им это надо? Им нужно понятное.

ПЩ. Не только, Семен. К сожалению — не то, что к сожалению — не совсем так. Ведь это посылает такой же сигнал и противнику. Расчет строится на том, что противник, увидев технологическую красоту «Звездных войн», просто сам сдастся, это принципиальный момент.

СУ. Потому что противник 40 лет поет:

Гудбай, Америка, о-о,
Где не был никогда,

из этого расчета.

ИК. А я это вижу примерно так, что их символы — именно временные, я почему спросил про вечность, а наши-то вечные, нас-то хрен переживешь.

АЧ. Я же об этом и говорю.

ПЩ. А это и есть политтеология, а это уже начинаются политтеологические категории.

АЧ.

Современность, ее самый главный бич и самая главная слабость состоит в том, что она чудовищно быстро устаревает.

То есть 17-й iPhone прямо сейчас — это то, за чем стоят очереди и чего все хотят, а через два года это уже outdated, что и стоит гораздо дешевле и носят только лохи, понятно, ни у кого нету на еще более новый.

Во всем, что объявляется современным, в этом же и проблема гламура — как бы не устареть. А вневременное тем и хорошо, что

мне было 10 лет, я приходил смотреть фрески Феофана. Мне уже почти полтинник, я прихожу их смотреть. Я помру, а они будут.

И их капитализация на рынке никуда не денется.

ПЩ. И вот смотри, если суммировать все, что я здесь… Давайте тогда попробую побенефицировать в этой части. Потом уже передам, прости, Семен, слово тебе.

Теология создает временной контур пространства возможностей. Сейчас я покажу, как разные теологии создают разные временны́е контуры. А вот разные временны́е контуры уже создают разные принципиально ставки — одни все-таки сначала антропологические, а вторые сначала технологические.

В какой-то доле, на самом деле, антропос и техно в нашем историческом опыте существуют вместе. Сам факт, что Алексей «Дронницей» занимается — это очень символичная история. Но при этом первичная история все равно [превалирует]. То, что вечный символ ставится на знамя, очень хорошо отражает иерархию внимания и иерархию соподчинения смысловых картин.

Так вот, возвращаясь к теологии, к вопросу о времени, тут же действительно находится самая фундаментальная загвоздка.

Время, в котором живет современный человек, современная цивилизация, то есть именно 400 лет — это очень специфическое время.

Здесь минутка теологии, что такое секулярность вообще. Вот у нас со школьных учебников основная версия saeculum воспринимается как антицерковная или антитеологическая или, по-простому, светская. Если спросишь обычного человека, что такое «секулярное» — это значит «светское».

Вообще-то это не совсем так. Если мы начинаем раскапывать творения латинских отцов церкви, то мы узнаем, что

saeculum – это очень специфическое время, которое более точно переводить как «промежуток». Промежуток между первым и вторым пришествием Христа. Он вообще не про светское.

Это про очень странное состояние, в котором обнаруживает себя христианин, когда вроде бы первое пришествие состоялось, второго еще нет, но обещано. И это — некое бытие в ожидании. Вот это пространство в ожидании называется saeculum, если упираться в латинскую богословию.

АЧ. In saecula saeculorum, да? «Во веки веков» у нас переводится буквально.

ПЩ. Да. Но культурно это — вот оно было.

Дальше возникает фундаментальный вопрос, что с этим временем можно делать.

С этим временем дальше, собственно, и рождается идея прогресса, которая на самом деле является очень нетрадиционной идеей как таковой и безумием вообще

с точки зрения большинства любой традиции, потому что

для любой нормальной традиции очевидно, что со временем все становится только хуже.

Это на самом деле то, что мы воспринимаем как самоочевидное, но вообще для большей части человеческого опыта очевидно, что раньше люди были лучше.

Раньше были герои, золотой век и боги, а — посмотрите на нас сейчас.

О каком улучшении может [идти речь]?

Здесь, именно в западной традиции — даже в гностической традиции, можно уточнять более широко — рождается интересная мутация. С одной стороны, мы взяли оптимизм христианства: весть-то благая, смерти нет, есть некий определенный темпоральный оптимизм, что вообще является безумием — у нормальных людей в конце рагнарёк.

У нас избыток этого секулярного времени.

Что нам с ним делать?

У нас в секулярном времени огромное количество проблем, которые вообще-то надо решать.

Кто-то пьет, какие-то институты неправильно работают, правовая структура не очень хорошо устроена, вообще технологии. Чума прибегает…

Вот «чума прибегает» — в секулярном времени. С точки зрения вечности чума в принципе значения такого уж капитального не имеет, но зато в нашей истории она имеет очень большое значение. То есть возникает это пространство.

И вот уже в XVI-XVII веках, с рождением модерна и рождается парадоксальная идея. Это идея гоббсовского Левиафана, и на самом деле это идея двойной обманки.

Это идея прогресса, то есть бесконечного ускорения, но внутри замороженного времени.

Это существует, казалось бы, как непонятный парадокс.

С точки зрения вечности время надо заморозить. Изначально Гоббс хотел просто отложить этот вопрос до второго пришествия — типа, вот он придет, и он будет разбираться, а у нас тут конкретные государства с религиозными войнами — поэтому это большое, вечное время мы останавливаем, выносим за скобки. Но внутри этих скобок — я не знаю, как это математически выразить — мы постоянно ускоряемся.

Мы постоянно должны приближаться, все время ускоряясь, к этой финальной точке, но никогда к ней не приблизиться.

АЧ. А что, рекурсия и аппроксимация.

ПЩ. Часы Судного дня твои любимые.

АЧ. Математика говорит: рекурсия и аппроксимация.

Ахиллес, который черепаху все время догоняет и никак догнать не может.

Все более маленькими шажками все время к ней приближается.

ПЩ. Так, вот смотри, маленькие шажки как находят отражение. Вот ты привел пример идеального айфона, потому что сущностно айфон с первого айфона никак не изменился. Но каждый следующий шажок становится все более маленький, ссылкой на самого себя. Это ссылка внутри ссылки, внутри ссылки, внутри ссылки, но переход от одной ссылки к другой ссылке все время ускоряется.

Промежуток между ними становится все меньше, отчего создается ощущение постоянного ускорения, постоянной скорости. Но при этом

самое важное заморожено и вынесено за скобки. Вопрос о вечности принципиально не поднимается.

Это очень странная система, которая могла работать, на мой взгляд, только пока внутри этих шагов все-таки была хоть какая-никакая темпоральность. С точки зрения человеческой жизни они были достаточно длинными, предыдущие шаги прогресса. А вот современные шаги прогресса все время, все время, все время уменьшаются.

Здесь и возникает наш «дорогой» – темное просвещение с CEO Тилем и антихристом. Что они говорят? Что хватит, по сути говоря, страдать этой ерундой, давайте уже перейдем эту кромку. И это и есть темное просвещение. Это они называют той самой технологической сингулярностью. Преодолеем этот вызов, но не за счет антропоса, почему я все-таки хочу это связать, а за счет техноса.

Преодолеем человеческое… По сути, это альтернативное обожение. Если христианский теозис, православный наш, предлагает преодолеть кромку замороженного времени через твое обожение как человека — то есть тоже уберменш, но с нюансом, другой уберменш в данном случае это выступает…

Я понимаю, что я играю терминами, но просто чтобы понять, что они все отвечают на одну и ту же проблему.

Христианство предлагает тебе стать святым.

Вот святой, который вышел за кромку этого времени, это радикальный теозис, обожение.

Тебе предлагают тоже святость, но через технологию — это принципиальный шаг — постоянно достигая ускорения.

Надежда заключается в том, что в какой-то момент произойдет схлопывание этой истории, ну и прорыв в некий новый уровень.

Поэтому они называют себя акселерационисты, то есть ускорители. «Мы должны это ускорить». Их основная критика режима модерна именно в этой заморозке: «вы боитесь этого ускорения. Вы все время часы Судного дня держите за эту одну секунду, вы все время их искусственно останавливаете. Все, хватит устанавливать, надо сделать радикальный шаг вперед».

Вот таким образом все эти понятия связаны между собой.

Антихрист выступает как фигура этого радикального ускорения.

АЧ. Ну да. Для массового зрителя, у которого, боюсь, уже что-то в голове случилось, пока Павел произносил длинный монолог, я просто попробую метафорой.

Есть святой, из церкви. А есть супергерой из Марвела, из комикса. И тот, и тот преодолел человеческое, выйдя в сверхчеловеческое. Но один — одним образом, а другой получил какую-то сверхспособность, суперсилу. Его паук покусал, и он стал паутиной швыряться.

ИК. Да, хорошее сравнение.

АЧ. Примерно так.

ПЩ. Вот смотри, в наших метафорах

один – это преодоление человечности через еще большую человечность, то есть создание человека в полной мере, а другой – это преодоление человечности через отказ от человечности,

если упрощать.

Но оба пытаются прорвать временну́ю кромку.

Оба являются радикальным вызовом к предыдущему мировому порядку. Нужно понимать, где между ними есть действительно сходство.

Потому что оба они отрицают вот этот 400-летний порядок коробочки, который, в принципе, замораживает эту историю. Просто подчеркну это сходство и разность.

ИК. Семен.

АЧ. Все, включаем Семена.

ПЩ. Последний фактор — передавая пальму уже наконец-то Семену — фактор антропос, то есть

когнитивная война в этом контексте становится попыткой технологического решения антропологической проблемы.

На этом я тебе передам слово.

СУ. В общем-то,

все политтехнологии, откуда выросли когнитивные войны, одним стволом проросли, так или иначе связаны с тем, что человека нужно погрузить в бесконечное настоящее.

Это мы на выборах прокатывали много раз.

Человеку нужно что сделать? Запутать его разговорами про будущее. Там не должно быть никакой ясности, там должно быть просто такое эмоциональное отношение: «там будет хорошо. Этот человек тебя [осчастливит], за этого политика надо [голосовать]».

Но на выборах и в политтехнологиях это решается разовой историей. Достигается какая-то цель. Главное — всех погрузить в настоящее, чтобы была бойня, чтобы была драматургия, кандидаты между собой конфликтовали. Если даже нет естественного конфликта, нужно техника выкатить, чтобы ну какой-то конфликт был.

И — человека погружаешь в бесконечное настоящее, где максимально его ускоряешь. То, что мы в когнитивных войнах понятием инфопузырь называем, он туда погружается и начинает там, как в аквариуме, с «рыбками» жить в бесконечном настоящем.

Мы постоянно пользуемся термином «таблетка для памяти» для чего? Наше мышление все-таки время разлагает — хотя философы с этим много спорят — на прошлое, настоящее и будущее. Но все-таки мы так живем. И вот тут я напоминаю, что

когнитивная война – это атака на мышление и мировоззрение.

Мировоззрение – это то, что формируется у нас так или иначе в прошлом, со связью с прошлым.

Мы должны понимать предков, культуру и все остальное. Поэтому самое главное в когнитивных войнах – обрезать [прошлое].

А вот атака на мышление – это атака на будущее.

Но тут вопрос более широкий. Мы лично в свое время, в конце 80-х, отказались от того, что у нас есть будущее. В этом была идея нашего соглашения и капитуляции в холодной войне, что отражено в «Ширли-мырли». Мы должны найти один алмаз и все улететь на Багамы.

То есть, мы от будущего отказались. Это, кстати, очень хорошо описывает — сейчас китайцы выкатили доклад, как раз по когнитивной войне и колонизации США. Это их информагентство главное, доклад на глобальном Юге был. Я его сейчас изучил, пока ехал.

Они четко фиксируют, китайские товарищи, что идея колонизации, которую мы наблюдаем со стороны Запада, время от времени меняется, а цель — замедлить развитие — не меняется. И дальше они раскладывают, что как было в XIX веке, теперь собственно в XXI веке.

Мы напоминаем, что

технология когнитивной войны — это охота за вниманием,

но это все из современной экономики происходит. А это и есть воровство времени. Это и есть самое ценное. Я когда готовился, перечитал снова любимое из Сенеки. Он в своих письмах к Луцилию с этого и начинает.

Это прямо первое письмо. Он говорит:

Только время, ускользающее и текучее, дала нам во владенье природа, но и его кто хочет, тот и отнимает. Смертные же глупы: получив что-нибудь ничтожное, дешевое и наверняка легко возместимое, они позволяют предъявлять себе счет; а вот те, кому уделили время, не считают себя должниками, хотя единственно времени и не возвратит даже знающий благодарность.

То есть, это античные [люди] еще открыли.

Охота за временем — это и есть оперативный уровень когнитивной войны.

И на выборах мы это тоже многократно проходили.

Нужно до такой степени запутать реальность сообщениями, фейками…

АЧ. Единственное, у меня не было никогда в работе на кампаниях стиля запутывания. Я никогда не пытался никого путать. У меня всегда была задача, наоборот, внести ясность. То есть, разложить, кто про что и почему. И техника в этом смысле – это просто иллюстрация одной из позиций драматургической. Основной кандидат, которого ведёшь, это не может говорить, поэтому это должен говорить, допустим, техник.

Но логика такая. Я никогда не пытался дезориентировать человека, чтобы он не понимал.

СУ. А аудиторию оппонента?

АЧ. Нет. У меня логика была какая. Берешь социологию. И дальше смотришь, где находится большинство. И дальше моя задача была такова, чтобы это большинство взял мой, а меньшинство взял оппонент. Но каждый при этом ясно понимал, за что он. Каждый из голосующих ясно понимал, за что он и почему. Индивидуально. То есть, такая механика.

Это, кстати, довольно плохо работает на выборах местного регионального уровня, где сложно отделить, кто за что. Но чем выше уровень кампании, тем на самом деле лучше эта модель работает. Если ты говоришь о федеральных выборах, думских или президентских, тем наоборот ценнее как раз эта самая ясность.

СУ. У меня-то как раз опыт поближе к земле, когда все кандидаты в мэры плюс-минус одни и те же и с одной руки кормятся, то там только напёрстки надо включать. Ну, реально, так и получается.

ИК. Интересно.

СУ. Когда там на всех клейма ставить негде. А что делать? Извините. Такая жизнь.

ПЩ. Семен…

ИК. Сейчас, подожди, Павел, прошу прощения. Можно одно уточнение? Семен, я правильно понимаю, что успешность когнитивных войн напрямую связана с ускорением передачи информации и с ускорением восприятия этой информации?

СУ. И с замедлением тоже. Мы сейчас до этого дойдем. И с ускорением, и с замедлением.

АЧ. Это важнейший тезис Павла про власть как замедление.

ПЩ. Бехтерева.

СУ. Смотрите, два состояния крайних, которые мы определили как зрада и перемога — это и есть не что иное, как ускорение и замедление политического времени в одной конкретной голове.

Перемога — его отбомбили тем, что будет, то есть это атака на будущее. Это создание иллюзорного будущего с помощью того, что человеку сломали сознание, он начинает верить во что-то несуществующее, то есть в эту перемогу.

А зрада – это как раз состояние, когда человека [нужно] замедлить, то есть его нужно погрузить в мысли, которые его раздражают, от которых ему плохо. Погрузить в это состояние, чтобы он в себе ковырялся постоянно. То есть он должен себя раздражать.

ПЩ. Здесь не согласен, Семен, извини. Мне кажется, зрада — это то же самое, что ты сказал до этого, бесконечное настоящее. Если зрада была бы просто торможением, она бы не работала. Смысл зрады — это бесконечное ускорение то же самое, внутри этого состояния разочарования и так далее. Они оба являются одним и тем же, это бесконечное ускорение, просто одно со знаком плюс, другое – со знаком минус.

АЧ. Я тоже поддержу.

СУ. Одно в будущее направлено, другое — в прошлое.

АЧ. В прошлое — да. Но зрада никогда не приводит к рефлексии. Зрада – это всегда тоже позыв к действию, что надо кого-то наказать, казнить. Потому что у зрады всегда есть какой-то зрадник, кто-то виноватый. И никто не собирается ни в ком ковыряться — ни в себе, ни в ком бы то ни было. Зрада — это целеуказание.

ПЩ. Нет, ну давай прямо. В ситуации зрады у тебя все равно постоянный невроз. Невроз это все равно ускорение. Ощущение зрады – это не ощущение торможения. Зрада – это как раз ощущение скорости.

СУ. Друзья, погодите, еще раз. Вы описываете состояние человека, который [в зраде недолго] находится, а есть люди, пораженные зрадой. Цель же когнитивной войны – часть людей уводить в постоянную депрессию, затормозить их в их бесконечном прошлом.

Я-то вообще считаю, что

ускорение и замедление — это один и тот же процесс, две стороны одной и той же [медали].

В этом смысле важнее что? Перемога в иллюзорном будущем человека?..

ИК. А вот это мне непонятно, Семен, прости. Мне кажется, что как раз-таки наоборот. Подожди. Смотри, перемога как раз-таки сиюминутная. Удар по НПЗ — сейчас уже перемога. А просчитать последствия на пять, шесть или семь месяцев — как раз-таки ты поймешь, что эта сиюминутная перемога ведь никак на ход войны не влияет.

Так тебе дается факт сиюминутной перемоги, которая с помощью технологии когнитивной войны превращается в победу во всей войне. Вспомните контрнаступ. Вот это была самая на последнее время эффективная глобальная спецоперация их, когнитивная. То есть, перемога была продана: все, Россия рухнет.

Все пропагандисты, которые сейчас оказались за пределами, все это продавали. Перемога — это такая штука, как новое платье короля. Если все самооблучились перемогой – посмотрите тот же контрнаступ. Смотрите, что с нашими было. У нас же сообщающиеся сосуды: когда у них перемога, у нас начинается зрада. Это же постоянно происходит. Как у них ускоряется время — все, они уже завтра будут в Кремле.

А когда у нас случается перемога? Вот недавно удар по Кабмину, который неизвестно кто нанес, но он состоялся — какая перемога стала у части нашего населения. «Вот, это уже удары по центрам принятия решений». Какая-то часть наших ЛОМов самооблучилась.

Я утверждаю, что и там, и там проходит манипуляция временем. Но в случае с одним — наши хотят в будущее иллюзорное, а в случае с другим — загнать человека в бесконечное ковыряние в себе. Какая-то часть уходит в депрессию, а какая-то в поисках жажды перемоги начинает сама себя ускорять.

Но погибшие на когнитивной войне вообще потеряны. Они вне времени в этом смысле, можно сказать.

ПЩ. Тут терминологически я тогда давай попробую навести именно темпоральную ясность. Я уж попробую свою, можешь не соглашаться. Первый важный комментарий, ты упомянул про мировоззрение, что мы [черпаем мировоззрение в прошлом] — я согласен, что это главная цель когнитивной войны, но не согласен, почему.

Потому что мировоззрение не просто про прошлое. Если бы мировоззрение было про прошлое, никого бы оно, честно говоря, не интересовало, даже на когнитивной войне. У мировоззрения более интересная функция.

Мировоззрение — это через прошлое в вечное. Реальной целью атаки мировоззрения является атака вечности, а не атака прошлого.

Само конкретное прошлое мало кого интересует, его в строгом смысле нет. Вот тебе на языке, который ты любишь, Высоцкий это все нам хорошо объяснил:

Чистоту, простоту мы у древних берем,
Саги, сказки из прошлого тащим,
Потому что добро остается добром —
В прошлом, будущем и настоящем!

Вечное — это и есть та категория, которая про прошлое, будущее и настоящее одновременно.

Эта категория и является главным. Во-первых, почему она важна во всей этой истории? Потому что для меня эта

категория вечности — это и есть категория антропоса.

Техно не принадлежит вечности. Техно не может войти в вечность, хотя Тиль и акселерационисты считают иначе. А вот антропос может. Поэтому

если ты оцениваешь главную силу своего врага как антропологический фактор, тогда тебе нужно разорвать то, что позволяет ему в эту самую вечность войти.

Тогда это уже та самая когнитивная война, атака на прошлое, атака на будущее — ты абсолютно прав, но опять, будущее не ради будущего, а будущее как отражение чего-то большего, чем само будущее.

Это, мне кажется, очень важная проблема. Я не читал доклады китайских товарищей, и тут нужно понимать, как они это пишут, но мне кажется, если они весь свой доклад будут формулировать исключительно в хронологическом языке — опять применю греческий язык, то есть из прошлого в будущее — то тогда они не понимают, как работает их оппонент.

Потому что цель их оппонента — их прекрасно можно ускорить из прошлого в будущее, можно даже затормозить из прошлого в будущее, отсеяв кого-то от этого потока благодати — но главная цель вообще всех этих операций – отсечь объект воздействия от вечности. То есть расчеловечить, дегуманизировать, вот в этом смысле, лишив его главной этой связи.

Потому что прогресс сам по себе, как правильно сказал Алексей до этого, все равно будет сокращаться. Ну, проиграешь этот раунд, на следующем выиграешь.

Все-таки главная цель – это отсечение от вечности. Тогда зрада-перемога – это просто разные полярности одного и того же процесса ускорения. Просто в одном тебя ускоряют на позитивном наркотике, а на другом — на негативном наркотике.

Интересно было бы проверить — зрада-перемога с точки зрения нейрофизиологии может вполне оказаться одним и тем же процессом, с точки зрения того, как это реально ощущается человеком.

СУ. Когда я консультировался с психиатрами на первом этапе изучения когнитивных войн, они почти все сошлись, что это маниакально-депрессивный синдром, давно уже изученный, когда человек то в маньячном состоянии, то в подавленном.

Для них это понятно, это очевидно, то есть – «мы такое наблюдаем ежедневно». Я после этого пришел к выводу, что это просто достукиваются и активируют у человека в сознании то, что и так у нас уже заложено. Зрада, перемога, депрессия, эйфория, вот и все.

АЧ. Ну, это как-то простовато.

СУ. Это просто качели, это описание качелей. Конечно, оно внутри сложнее.

АЧ. Давайте к торможению. Власть как торможение меня отсылает к чему? Между прочим, к моей любимой поршневской модели антропогенеза. Когда он говорит о том, что в принципе

то, что мы называем сознанием, родилось изначально как механизм торможения рефлексов.

Есть самый страшный из рефлексов, суперрефлекс – это суггестия, способность подавлять волю и разбирать на запчасти чужую субъектность, чужое «я» посредством эмоционального воздействия.

Благодаря чему человек и стал царем зверей, сам оставаясь зверем.

Это еще не человек, это еще троглодит, обезьяна. А дальше, поскольку это не только применительно к другим животным, над которыми он и стал, собственно, таким образом царить, но и друг над другом, именно внутри человеческого же сообщества — в его модели, я все его сейчас модель излагаю — появился механизм сопротивления чужому суггестивному воздействию.

Основой этого механизма стало именно торможение рефлекса. Проще говоря, внешний суггестер — причем неважно, кто это или что это, это может быть другая обезьяна, а может быть удар грома — посылает тебе сигнал бояться, и все твои рефлексы должны вопиять, твоё «когнитивное тело» говорит: надо бояться.

Но над ним сверху возникает некоторый механизм торможения, который говорит: а с чего ты взял, что надо бояться?

Если суггестия – это максимальное возбуждение, максимальное ускорение, максимальная стимуляция рефлексов, на которые суггестер давит, то контрсуггестия, наоборот, это – преодолеть, преодолеть себя, преодолеть внутреннее животное в себе, преодолеть этот страх,

преодолеть свои же собственные рефлексы и отреагировать не так, как предусмотрено тем заложенным в тебе биологическим алгоритмом.

И вот на этом иначе, на этом не так как раз и строится вообще сознание как таковое.

ПЩ. Тогда это классно укладывается в ту картинку, что мы описывали. Что получается? Суггестия, или ускорение, оно всегда — опять тот же самый трюк — на определенном уровне. Он всегда — в твоей логике это слово, которое тоже здесь получается нужно, я все думал, когда оно войдет, а вот оно тут входит. Топология, да?

АЧ. Да.

ПЩ.

Сначала система координат, сначала определенная топология, и ускорение всегда предполагает замкнутую топологию. Оно всегда ускоряется внутри какого-то замкнутого пространства.

Собственно, это основной трюк. То, что говорит Семен про отвлечение внимания.

Первое: предпосылка замкнуть внимание на очень определенном уровне, на определенной картине, на определенной комнате, на определенном театре военных действий, если угодно. Потом внутри этой топологии начинаешь бесконечное ускорение.

То, что ты говоришь как о контрсуггестии, тогда это акт как раз преодоления, то есть выхода условно из n-мерного пространства в пространство n+1, ну или «посмотреть на свою жизнь глазами небес», то есть ты смотришь на это сверху.

Акт перехода из замкнутой топологии в топологию более высокого порядка является основным контрсуггестивным актом.

В этом плане, как только ты это сделал, у тебя происходит торможение.

Потому что ты тогда понимаешь, что это ускорение, оно становится маленьким и не таким важным. И в любом случае, даже если оно сохраняет свою скорость, но относительно большего фактора оно перестает обладать этой скоростью, по определению.

АЧ. Я, кстати 20 с лишним лет назад так тренировал своих медиа-аналитиков. У меня тогда была такая манера, я медиа-аналитиков тренировал на терактах. Они тогда были довольно частыми. Норд-Ост какой-нибудь, Беслан, что-нибудь случалось. И сажал их на этот поток, его анализировать.

У меня было, в частности, еще и такое упражнение. Самое первое, я его проверил на себе еще на 11 сентября. В тот момент, пока все обсуждают новости из того места, где случилось вот это, попробуй посмотреть передачу «В мире животных» и подробно потом изложить мне, своему руководителю, о чем она.

Это было очень мучительное упражнение, особенно для медиа-аналитиков, которые привыкли жить в потоке, и им в моменте казалось, что буквально жизнь проходит мимо них, потому что все ловят жадно свежие новости из захваченного боевиками объекта и обмениваются ими друг с другом, а это — какая-то пытка, каторга, реально.

СУ. Я добавлю аргумент,

один из методов профилактики когнитивных ударов, лучший способ – чтение классической литературы или просмотр советского фильма с другим темпоритмом.

Это факт.

Мне пришло столько «спасибо» за того же Сенеку! Вначале я прямо рекомендовал: вы плохо засыпаете? — в начале СВО — почитайте Сенеку. Там он прямо лично обращается. И потом действительно, медиа, именно управление временем — это та фишка, которую мы впустили в наш мир, когда перестроили СМИ по американскому образцу, и нас, в принципе, самих подсадили, как рыбок гуппи.

Помните, еще было время, когда нам даже фильмы рекламой прерывали. Это же вообще полное было свинство, с точки зрения воровства времени. Ты настроился, и на самом интересном месте получи — йогурт какой-нибудь.

ПЩ. Но я все-таки хотел бы поднять на высокий уровень, обратить наше внимание, потому что это неочевидно.

Все-таки мы начали с войны, и почему мне это важно? Потому что технология воровства времени, которую ты описываешь, постоянного ускорения, по-простому, потери навыка торможения — здесь я рекомендую обратить внимание, на что меня произвело огромное впечатление.

В общем, у меня крестник появился, мелкий. Я сейчас немножко ознакомился с детским контентом и сравнил его с тем детским контентом, который был в моем детстве. И вот поразительная разница, что даже если возьмешь советские мультики типа «Карусели», там все равно есть некая история, там есть некая хронологичность.

Она пусть яркая, детская, громкие звуки, всякое прочее, но все равно внутри пусть даже маленького рассказа всегда прослеживается история. Начало, кульминация, конец — классический рассказ. Современный детский контент строится как бесконечный поток. В нем в строгом смысле истории нет. Это бесконечная TikTok-лента, бесконечный Facebook-фид, это просто яркие краски, которые сменяют яркие краски.

Как связан этот маленький фрактал с то, что мы обсуждаем? Получается,

с самого детского уровня, сам базовый навык, чтобы появилось торможение — сначала должно появиться историческое мышление, сначала должно появиться мышление рассказывания истории, видения причинно-следственных связей.

Убираем это, потом у нас теряется навык торможения на длинном уровне, благо все современные технологические средства, медиа нам помогают, как приходит война. Таким образом, предположим, что если мы имеем намерение, мы заранее лишаем любого своего оппонента антропологического преимущества.

И тогда да, единственная кошерная война – это блицкриг, максимально дегуманизированная и максимально чистая технология.

Получается, решение проблемы блицкрига не может быть технологическим, а может быть только антропологическим.

То есть

иммунитет может быть только на уровне общества, мировоззрения в категории вечности в целом.

АЧ. У меня здесь два комментария.

Один совсем технический. Он про то, что судя по всему — СВО же уже почти 4 года — судя по всему, чем дольше этот процесс длится, тем хуже работают фишки и примочки «95-го квартала».

ПЩ. Конечно.

АЧ. Помните, в 2022 году, каждая буча, каждая [фейковая новость] вызывала [шок].

ИК. Эффект очень большой, конечно.

АЧ. Да, потрясение. Сейчас уже это работает все слабее и слабее, они возгоняют — ну что бы еще такое? Дроны в Польше, атака АЭС — ну что-нибудь еще такое, а при этом эффект, по крайней мере на наше общество, все хуже и хуже, иммунитет какой-то набирается, и вдолгую как раз…

ИК. На наше, мне кажется, уже вообще никакого эффекта нет.

АЧ. Ну, такое, да. Есть такое ощущение.

ПЩ. Алексей, ты же сам объяснил, почему это происходит.

В этом и проблема, как в этой твоей математической истории. То, что каждый следующий шаг, чтобы дать тот же эффект, должен быть на порядок больше предыдущего шага. Поскольку он изначально был очень большой, сейчас надо взрывать атомную станцию. Чтобы именно не изображать взрыв, а прямо взрывать, это должна быть катастрофа.

Тут проблема в том, почему это всегда блицкриг. С каждым следующим шагом это все более и более убыточная отдача. Если не победил быстро, то в длинную ты проигрываешь. Это как раз очень понятно, общая закономерность здесь происходит.

ИК. Получается, длинная воля у нас — это преимущество.

АЧ. Об этом экстремист-террорист Арестович не устает говорить с незапамятных времен. С тех пор, как он вообще начал говорить что-то, отличное от генеральной линии партии.

Но второй комментарий у меня будет более, так сказать, политтеологический, и он как раз даже не про длинную волю, а — вводим в этот весь набор иероглиф «власть». Ну, то есть, если власть – это торможение, сюда же еще положим рядом катехон, то есть, «удерживающий».

ТИК. Братцы, а вы можете прояснить эту связку – власть и торможение?

АЧ. А очень просто.

Есть банальная-пребанальная цитата из Черчилля о том, что политик думает о следующих выборах, а государственный деятель — о следующем поколении.

А ты попробуй еще на один этаж поднять эту логику.

Государство как субъект, не отдельно взятый государственный деятель, а государство как субъект — оно о чем тогда думает?

ИК. О вечности.

АЧ. Вот!

ПЩ. Вот!

АЧ. Понятно, да? И это дает тебе — когда ты именно начинаешь думать за государство, от государства, в логике государства — дает тебе некоторое преимущество. Я бы даже сказал, не просто преимущество, а фактор превосходства. Такой, что – ну вот ты Илон этот самый Эрролович, конечно, тут мультимиллиардер и самый богатый человек в мире. Извини меня, по сравнению с государством ты песчинка. Ты сегодня есть, завтра нет.

Именно поэтому одно из измерений конфликта — это же конфликт за историю.

Ну и, соответственно, за интерпретацию истории. А это имеет прямое отношение к тому, что этот взгляд из прошлого в будущее… То, о чем мы говорили, когда Павел говорит, что атака-то не на прошлое, атака на вечное.

Важно понимать, что, наверное, ключевое измерение этого конфликта – это конфликт между идеей государства и идеей мира без государства, постгосударства. То есть, мира глобальных систем, транснациональных компаний, либерал-глобалистского этого эгрегора. Где государство десубъективировано, где оно превращено в пустышку, в агента, в агентированную сущность.

У меня в севастопольской лекции про это было, про время.

Есть распространенное заблуждение, что время течет из прошлого в будущее. На самом деле оно, конечно, течет из будущего в прошлое.

СУ. Или как ты себе мышление настроишь. Это к вопросу когнитивных войн.

ИК. Я это вижу немножко в другом ключе, что при таком взгляде на эти 3,5 года, сами эти 3,5 года — это совсем ничто по сравнению с бесконечным нашим наследием прошлым. И про то, что практически сейчас Россия выстраивает на десятилетия вперед, свои западные фронтиры пытается обезопасить.

АЧ. Даже эти десятилетия — это не такой уж большой срок. Это полтора-два поколения. Здесь вся наша тысяча с лишним [лет истории] стоит на кону, на секундочку. Об этом. Здесь надо быть очень аккуратным в формулировках, потому что цена неточности — даже не ошибки, а неточности в формулировании — очень высока.

Но действительно государство как целое всегда имеет дело с вечностью. Если оно настоящее.

И эта самая вечность в каком-то большом, глобальном разрезе выносит некоторый вердикт — вообще оно имеет право на существование или нет? И

мера ответственности государства и государя — это мера ответственности перед вечностью.

В каком-то смысле дорогая и уважаемая вечность отказала Советскому Союзу в праве продолжать существовать после ряда ошибок. Но что это за ошибки? Это же не ошибки в экономической политике или проведении антиалкогольной кампании. Это ошибки на уровне того, что у нас в подкасте обсуждалось как отказ от будущего.

Проще говоря, вместо строительства коммунизма решили Олимпиаду проводить.

СУ. Готов продолжить. Мы точку обязательного будущего обозначили — это была главная ошибка — что коммунизм настанет в 1980 году.

АЧ. Это одна из.

СУ. А это очень важно. Мы разрушили то самое будущее. Мы говорили, что это будущее, к которому мы идем долго-долго-долго и непонятно, когда мы к нему придем. А тут сказали – все, в 1980 году. Ну, представляете, если бы людям верующим сказали, когда точно наступит Страшный суд?

АЧ. Ой, здрасте, нафиг.

ПЩ .У нас постоянно приходят такие «говорящие».

СУ. И в кого они превращаются? В клоунов? Каждый себя объявляет, вокруг него образуются фанатики, потом этого не происходит, и их высмеивают. С Советским Союзом произошло то же самое. Вы объявили коммунизм. А его не случилось.

АЧ. Зато Олимпиаду провели.

ИК. Он был обречен, когда отказался от Бога. Потому что Бог – это про вечность, а коммунизм – это нет.

АЧ. Китайцам расскажи. И КНДР расскажи.

ПЩ. Ну, так у китайцев небо. Ладно.

Это частный случай. Я думаю, тут можно описать более интересно. То, что Алексей говорил в последние эфиры, все-таки про вершину онтологии. Из нее рождаются ценности, этика, аксиология и так далее и тому подобное.

В каком смысле государство — это про вечное? Как я бы это суммировал? Оно вечное в том смысле, что в его основании лежит определенная онтология и определенная этика. И любая подобная онтология, и этика всегда описывают определенный взгляд на эту самую вечность. Как оно есть.

А если как оно есть, то — как оно до́лжно, можно, хорошо, и — будущее. И государство делает что? Оно именно выступает главным свидетельством. Оно свидетельствует о том, насколько эта онтология и насколько эта аксиология, по сути говоря, истина. И она показывает это сама собой.

Тот момент, когда гарантированно можно не то что прогнозировать, а говорить, что уже это уходящий труп — это когда само государство отказывается от собственной этики. В случае Советского Союза это произошло в эпоху конвергенции. Все.

Советский Союз от своей собственной этики отказался в эпоху конвергенции.

Это произошло как раз в развитый брежневизм.

На самом деле в тот момент Советский Союз от собственной этики отказался, поэтому очевидно, что поскольку он отказался от собственного ядра, его дальнейшее разрушение было исключительно вопросом…

АЧ. Времени!

ПЩ. Буквально пары, тройки, десяти лет. Да. Того самого вопроса времени.

Вопреки устоявшемуся мнению,

главное дело государства — не танки, не пушки, не масло даже, а та самая культура, понимаемая в широком смысле как материальное и нематериальное отображение этой онтологической и аксиологической установки, которая находится в центре этого объединения.

Это, в принципе, самоочевидно.

В чем мудрость — надо отдать должное — когнитивной войны, что она бьет в самое сердце.

Она бьет в самую базу.

Цель когнитивной войны — разрушить онтологию твоего врага.

Если разрушишь онтологию, то он дальше сам тебе все сдаст, даже если у него будет танков в 15 раз больше, это вообще неважно.

СУ. А как это разрушается? Давайте снова про политтехнологии, вернемся.

Как нам разрушали мышление уже в постсоветское время?

АЧ. Постсоветское — это уже на руинах.

СУ. Это уже разрушено.

АЧ. Гораздо интереснее, как в советское разрушали.

Как раз объяснение для школьников младшей школы — как мы проиграли холодную войну. Ну, ладно, средней, хорошо. Такое, на пальцах.

СУ. Сначала мы обгадили свое прошлое, начали с этого. И занимались этим на протяжении первых пяти лет перестройки.

ПЩ. Раньше.

АЧ. Да в тот момент мы уже давно ее проиграли.

ПЩ. Мы — задолго до перестройки. Проиграли мы в тот момент… Ну, давай так. Когда это проиграло в глубине — этот вопрос, может, вам виднее. А видимо — это когда внесли в программу компартии главной целью материальное благосостояние трудящихся. Все. А это произошло, по-моему, в середине 60-х годов.

АЧ. 1969 год, XXIII съезд.

СУ. Это когда было коммунизма построение. Это все в одно время произошло.

АЧ. 60-е, да.

СУ. 60-е, да.

АЧ. Поздний Хрущев, ранний Брежнев.

СУ. Это поломало правящим элитам сначала…

ПЩ. Онтологию. Это онтологию поломало. Это сломало всю онтологию вообще. Потому что

Советский Союз не строился для максимального повышения благосостояния трудящихся.

Он не для этого создавался, у него другие ценности вообще. У него лежала в основе другая онтология и другая аксиология. Все.

После этого разрыва был вопрос времени, когда трещины пойдут дальше. Ну а дальше уже пошла конвергенция.

СУ. Правильно, но ведь потом появилась иная онтология, которую мы подцепили во время перестройки, навязанная. Она состояла.

ПЩ. Да, но это уже — свято место пусто не бывает.

СУ. И я начал реконструировать эту, полученную нами онтологию. За счет чего?

ПЩ. Это все понятно, это мы обсудили уже.

СУ. А почему оно не меняется? Началось противостояние с Западом у нас. А онтология-то все равно остается та же, которая была. Мы хотим с ними договориться. Ничего не изменилось-то.

ИК. Я пока вообще не понимаю, какая у нас онтология.

СУ. Будущее — там находится. Мы приглашаем отца Маска зачем-то сюда. Вообще он является идолом для наших всех. Мы-то онтологию сохранили ту, которая была с 1985 года. Будущее там, прошлое у нас — какая-то хрень, мы же продолжаем драпировать Мавзолей. К прошлому мы так себе относимся, очень по-разному. Одним оно нравится, красно-белые срачи продолжаются, как мы видим, а это один из элементов борьбы с нашим прошлым.

Мы живем в бесконечном настоящем. И СВО превратилась в элемент настоящего. Но уже для граждан России. А у первых такое настоящее бесконечное началось в Таджикистане. У них была первая гражданская война. Можно жителей Приднестровья спросить, особенно которые заперты. Они тоже живут в бесконечном настоящем. А жители Донецка? Это вообще не просто настоящее, а такое настоящее, которое прямо затягивает как в болото тебя.

Человек погружается в это состояние и все. А онтология у нас не поменялась, мы же хотим помириться с американцами. Значит, будущее — там, правильно? Мы уже комплименты им отвешиваем. Вот он запонки послал Александру Григорьевичу, там сильно обрадовались этому. Мы не решили проблему без будущего.

А у нас с будущим и с прошлым — швах остается дальше.

ПЩ. Мой ответ, что

мы не решили проблему с будущим, потому что у нас до сих пор не решена проблема с вечным.

А это та самая онтология на том языке, о котором мы говорим.

Но если искать оптимизм, то оптимизм может быть в том, что именно… Тут мой эсхатологический, правда, оптимизм, что выхода из этой истории все равно не будет, пока опору в вечном не обретем. Это очень простое наблюдение. Дальше это будет продолжаться, ты абсолютно прав, с разными периодами, запонками и прочим, но абсолютно бегание по циклу.

В чем плюс? В том, что враг не предает.

У них собственная онтология, откровенно говоря, начала хромать. Почему?

Не от хорошей жизни Тиль читает лекции про антихриста, и не от хорошей жизни идет темное просвещение [на тему] ускорения как некоего предела.

В любом случае, тут возрастной фактор, давай прямо говорить. Наше начальство — люди весьма возрастные. Они явно не хотят проходить эту кромку, мягко говоря, и удержание в этой коробочке — в каком-то смысле по-человечески их можно понять, они торможение понимают как удержание внутри коробки. Но настоящее удержание будет, когда ты выйдешь из этого пространства в то самое вечное пространство. Но это придется объяснять.

Возвращаясь к падению Советского Союза. Главная для меня интригующая история, на которую Алексей иногда ссылается, это пресловутый институт философии. В таком контексте начало реального конца СССР началось с падения института философии, перехода его онтологии на тот самый западный манер.

Пока не будет той онтологии, которая аутентична вашим ценностям, пока этот разрыв сохраняется, все антропологические преимущества, которые дает России длинная война, будут исключительно по Миниху и вдруг.

То есть они все не по плану, но «вот оно немножко так случилось».

Если бы было по плану, то все когнитивные войны должны были сработать.

Они должны были сработать. И весь этот технологический блицкриг в 2022 должен был дать свой результат, а он не дал. Почему? Включились эти длинные антропологические факторы. Они сами по себе случились, ненамеренно.

Вот эта разница между «включиться ненамеренно» и «включиться намеренно» обеспечивает, почему, тоже по терминам Алексея, Россия, наверное, правильнее сказать, сейчас лежит в правильном направлении. Не идет, не ползет, и уж тем более не бежит. Она в этом правильном направлении лежит. Движение не начнется, пока этот онтологический этаж не будет включен в осознанный контур всей деятельности и прочего.

У нас был хороший пример о технике, когда не будет найден [ответ на] вопрос — зачем? Зачем это все делать? Зачем это все?

АЧ. Я явно в этот раз в разговоре работаю пояснятелем для более широкой или более массовой аудитории.

СУ. Толмачом.

АЧ. Толмачом тем самым. Попробую и в этот раз.

Мы знаем, что корни любой следующей войны всегда лежат в итогах предыдущей. В этом смысле, если реконструировать, как именно СССР сдал свою онтологию, то — давайте.

СССР все-таки создавался как Пьемонт, будущий плацдарм для мировой революции и всемирного государства трудящихся, рабочих и крестьян.

Поэтому у него и архитектура была — открытой системы, в принципе, заточенной под присоединение к ней все новых и новых стран по мере неизбежной победы коммунистических партий.

ИК. Ну и построение бесклассового общества, если не ошибаюсь.

АЧ. Подожди пока о бесклассовом обществе. Для бесклассового общества — как раз это была главная теологическая их дискуссия 20-х годов, можно ли построить социализм в отдельно взятой стране.

СУ. Товарищ Сталин, наоборот, утверждал, что по мере успеха в построении социализма классовые противоречия будут только увеличиваться.

АЧ. Обостряться. Это был основной тезис в оправдание 1937 года. Тем не менее.

И вот — антигитлеровская коалиция, Тегеран и Ялта, все остальное прочее.

Эту цель во имя победы над нацизмом пришлось торжественно снять с повестки дня.

Договорились фундаментально с товарищами англосаксами — с господами англосаксами — о том, что мы больше не собираемся никакую мировую революцию делать. При этом договоренность эта была, понятное дело — обе стороны держали какие-то фиги за пазухой, подозревали друг друга в том, что кто-то что-то мутит-крутит. В общем,

не скажу, что товарищи англосаксы всерьез поверили, что Советский Союз отказался от идеи мировой революции.

Вся фултонская речь – она [о том, что] «есть такая пiдозра» [(укр.) – подозрение], как сейчас выражается украинское правосудие, кинутая товарищу Сталину пiдозра в том, что он только вид сделал, что отказался от идеи мировой революции, а на самом деле над всем остальным миром по-прежнему нависает угроза, с которой теперь надо бороться. И дальше: «вы не отказались, но у нас теперь есть ядерная бомба», — говорит Черчилль в фултонской речи.

Дальше у Советского Союза — некоторая развилка, интересная. Либо доказать всем, что мы действительно отказались от идеи мировой революции. Либо придумать какой-то эвфемизм.

То есть, делать мировую революцию, но при этом, чтобы она так не называлась. И вот в это антиколониальное движение, борьба за мир во всём мире — то есть, всякие разные попытки креатива.

СУ. Ответка демократии.

АЧ. Да-да-да. Как бы продолжить это самое, но при этом так, чтобы не спалиться. По сути, это и была наша партия войны и партия мира. Наши ястребы и голуби.

Голуби за то, чтобы разоружиться перед товарищами англосаксами, перед их партией и объяснить, что — все, мы больше с капитализмом не воюем и вообще единый мир. А ястребы — про то, что просто придумать новую упаковку в какой-то форме продолжения борьбы за освобождение трудящихся.

По большому счету, из этой дилеммы выскочить так и не удалось.

ПЩ. До сих пор.

АЧ. До сих пор.

Объяснить миру, от чего мы еще освобождаем трудящихся после того, как отказались освобождать их от ига помещиков и капиталистов, так придумать и не вышло. Все это время.

Сейчас уже выученные по квазимарксистским учебникам бывшие студенты элитных западных вузов теперь их от гнета пола освобождают. Тоже очевидно.

ПЩ. Но заметь, что здесь уже России некомфортно. От этого гнета она что-то тоже уже освобождать не собирается, что с точки зрения теории недостаточно революционно.

АЧ. Да, есть такое.

С другой стороны,

все наши попытки нарисовать голубя мира, прикинуться, что мы теперь свои, буржуинские, даже прибежать за банкой варенья и за корзиной печенья, все равно пiдозру с нас не сняли.

Не сняли они ее с нас. Ни американские правые, ни уж тем более восточноевропейские лимитрофы, ни даже европейские глобалисты все равно с русских эту пiдозру не сняли.

Русские есть экзистенциальный враг и онтологическая угроза.

И мне дико интересно, а вдруг они правы? А вдруг они что-то такое чуют, если не знают, то чуют про нас такое, что мы сами не чуем и не знаем.

Вдруг мы действительно почему-нибудь для них онтологическая угроза. Экзистенциальный враг. Притом в своем нынешнем состоянии мы на него вообще ни хрена не похожи.

Мы и до СВО были страной плохишей, которые все были готовы за банку варенья и корзину печенья продать вообще мать родную. Даже и сейчас, если посмотреть уже на эти 3,5 года: как-то кибальчишей — по пальцам, а плохишей — ну.

ИК. Ну да.

АЧ. Тем не менее, даже в этом своем нынешнем разобранном состоянии — онтологии нет, с суверенитетом вопросы, цивилизационная идентичность…

ИК. Остаемся, да.

АЧ. Мне дико интересно понять – а вдруг они все-таки что-то такое чуют? И это что-то действительно существует.

ИК. Так это же очевидно. Это же вера.

ПЩ. Все уже обсудили. Рим наш, и все-таки этика-то другая, онтология другая. Даже если ты ее забыл, враг-то не забыл, что у тебя она другая, и культура у тебя другая, как мы обсуждали, и технологию ты хочешь без младенческих жертв. Они как раз это знают. Мы же сами не приняли их веру. Мы ее на словах приняли, а сердцем не приняли.

Алексей именно прав. Пiдозра-то за что? Пiдозра в его языке именно за то, что на словах вы можете даже принимать нашу онтологию, но при этом все время не до конца, и все время есть риск, что не в тот момент вы куда-то не туда опять свернете, и опять из вас что-то попрет другое, которое для нас онтологически является угрозой.

В этом плане поэтому

нормальный атлантист, прямо скажем, ставит вопрос — вместе с лимитрофами — об окончательном решении русского вопроса.

Именно онтологическом — не этническом, это волнует гораздо меньше, а онтологическом и этическом.

А здесь проблема в том, как мы обсуждали на «Друге и враге», что

русскому человеку в это очень сложно поверить. Он в это поверить отказывается, что — не получится договориться.

На этом погорел Советский Союз, это продолжается сегодня, но признание этой онтологической разницы, я думаю, в каком-то смысле с СВО будет и продолжаться.

АЧ. Тут как с евреями, действительно. Евреи же тоже долго пытались понять, как именно им «разоружиться перед партией», что именно с ними не так, как сделать так, чтобы от них отстали. И в процессе выяснилось, что ничего нельзя сделать. Что их просто будут холокостить по факту того, что они существуют.

С нами что-то похожее происходит, единственное, что это не расовая или генетическая история, это не про кровь. Эта антирусская тема их — не про кровь. Это про какую-то другую хрень, про государство….

ПЩ. Про иное представление о человеке.

Это люди, которые все-таки хотят не суперменов, а святых. Даже в коммунистической версии претензии мирового коммунистического движения к русским были, что они неправильные коммунисты. Все равно это неправильные были коммунисты. Это тоже важный момент. Даже, казалось бы, где уж самая глобалистическая версия, а все равно неправильная. Это все про это.

Я думаю, если суммировать это на философском языке, не уходя в теологию, то это просто иное представление о человеке, которое висит на другой онтологии, другой этике и на другом идеале. Он другой, идеал. Он может быть по-своему ошибочный, где-то наивный, но он другой. Хотя выглядит очень похожим, на первый взгляд.

Даже память о другом — тут очень большая, длинная история может подниматься.

Тот факт, что ты забыл свою историю, не значит, что твой враг забыл твою историю.

Тут вечная память, она у них очень хорошая.

АЧ. Давайте так.

Примерно 30 тысяч лет назад наши прямые предки кроманьонцы окончательно решили неандертальский вопрос.

С этого момента на Земле осталось только одно человечество. А какое-то время их было несколько, этих самых человечеств. Если предположить, что это конфликт между несколькими человечествами, то это получается конфликт чуть ли не пожестче, чем в случае с холокостом и газовыми камерами.

Если предположить, что наши супостаты видят в нас ядро какого-то другого человечества…

Причем — что такое человечество? Это же поверх вообще — рас, цветов кожи, традиций, цивилизаций.

СУ. Конкурентную мировую культуру.

АЧ. Другое человечество.

А война за то, чтобы человечество осталось только одно-единственное и иного не дано, действительно…

ИК. Ну, вряд ли, конечно, сапиенс выясняли с неандертальцами вопросы этики, но у нас здесь вот за это будет битва.

ПЩ. Ну, как знать. Этика — это очень даже интуитивное представление, что хорошо, что плохо, что можно, что нельзя.

В таком обществе, скорее всего, табу разные были. В одних, условно, было табу есть людей, а в других не было. Вот тебе простой пример. Очень большой этический вопрос. Можно ли есть врага или нельзя есть врага? Очень большая этическая между [ними разница].

АЧ. Кстати, а ты как считаешь, можно или нельзя?

ИК. Смотря какого.

ПЩ. Хороший вопрос. Конечно, по нашей этике нельзя. Это мы с вами обсуждали, надо из него человека делать. Вот это наша слабость — мы все время из врага человека хотим сделать. Ну, слабость, не слабость, сила, не сила, но вот наша особенность.

АЧ. Ну, свойство такое.

Мы зачем-то во всех видим человека и из всех хотим — найти человека, сделать человека вообще. «Давайте мы из них людей сделаем».

ИК. Здесь единственный путь, учитывая, что при всей воинственности русского человека убивать [мы] никого особо не любим, тут остается только перекрещивать все. Другого способа нет.

ПЩ. Конечно. По сути, речь идет именно об этом.

Завершая тогда тему темпоральности, в чем еще интересная история, я об этом особо не думал, но так, навскидку, просто чтобы не пропало.

Вопрос о календаре. Тогда по-другому вопрос о темпоральности — кто в каком календаре живет.

Заметьте, что сейчас у небратьев тоже вопрос о церковном календаре, что надо переотказываться от москальского календаря и переходить на нормальный, цивилизованный, тоже приобретает значение. В каком-то смысле суверенитет хронологический, который является следствием твоего представления о твоих более высоких суверенитетах, начинается с календаря.

Тогда интересно, что у мусульман свой календарь, у китайцев какой-то свой календарь. В этом смысле для этого миропорядка цивилизации, русской цивилизации пора бы на свой календарь, который у нее был, на него и переходить, 7533 год по которому сегодня, хотя бы символически. Был бы важный ход суверенитета. Просто вот так тоже подумалось.

Это к фрескам Феофана и к вечности против Звездных войн.

СУ. Павел, ну тогда нужно еще и поговорить о метрической системе. Тоже одна из форм навязывания мышления.

ПЩ. Смех смехом, а что? Америка живет по Фаренгейту, британцы живут по имперской системе. Они вес в камнях до сих пор измеряют, для справки, не в килограммах, у них стоуны — камни. Это тоже очень интересно, как мы это легко сдали, эти все плоды суверенитета. А они имеют значение.

АЧ. Да, и мили на спидометре вместо километров. А где наши версты?

СУ. Где версты? Нету.

Но главное не заиграться, как во французскую революцию, чтобы что-то не придумывать невесть вообще…

ПЩ. В том-то и разница. В одном случае ты придумываешь из ниоткуда, а здесь ты именно опираешься на то, что было. Ты восстанавливаешь, разорванное соединяешь, в этом разница. Это не придумать с нуля.

Придумать с нуля — это как раз очень агностическая, технократическая, тилевская история. Создадим свое время, так сказать, со всем, что причитается. А здесь именно то, что наше время является нашим следствием нашего воплощения знания о самом главном. Я бы так это, все-таки практическую рекомендацию [дал].

Сегодня мы ходим вокруг да около немного. Но мне это и понравилось, потому что все связано. Мне очень нравится, как вопрос о скорости оказывается связан с вопросом о суверенитете, с вопросом о человеке, с вопросом о войне, о стратегии войны, тактике войны, победы в войне, с вопросом о когнитивной войне, с вопросом — вообще кто мы, ради чего мы, вообще цивилизации.

Важный цивилизационный вопрос: в каком времени ты живешь.

И вот оказывается, что ты со своим врагом, скорее всего, живешь в разных временах.

Твое знание о том, в каком времени ты живешь — это и есть навык того самого торможения.

Ты всегда можешь посмотреть на текущий момент не с позиции того времени, который тебе навязывает враг, а с позиции своего времени.

В моем сценарии, когда тебе говорят о том, что ты – молодое государство, вообще по какому праву вы тут что-то, вообще, что вы тут забыли? Понимаете, мы тут семь тысяч лет живем, у нас такой взгляд, такая оптика на эту проблему.

Заметь, это же всегда основной аргумент даже в твоей любимой когнитивной манипуляции. «Война началась 24 февраля». Вот, тебя загнали, все. Время начинается с этой точки. А когда ты говоришь: вы понимаете, это началось семь тысяч лет назад, сразу все эти инструменты технологические [перестают работать].

АЧ. Вы хотя бы в 2014 году, с Майдана, для простоты.

СУ. У меня еще, друзья-товарищи, была лингвистическая заготовочка про манипуляцию когнитивной войны, где, я считаю, нас ловят по поводу времени. Мы определились, что нас пытаются загнать в настоящее, но на самом деле это не настоящее. Фишка когнитивной войны, что нас под видом настоящего времени загоняют в текущее время.

Обратим внимание на наш язык, о том, что время течет. Что такое настоящее? Это же однокоренное с тем, что сто́ящее. То есть, то, что важное.

Жить в настоящем — это значит не просто жить во времени, здесь, сейчас, а это еще уметь отделять настоящее от ненастоящего.

А жить в текущем времени — это жить в потоке, в котором тобой управляют.

И такая же манипуляция с прошлым. Потому что прошлое нам подают как истекшее. Если оно уже истекло — все. Дальше уже у кого сильнее машинка пропагандистская работает, того мы отдолбим, как оно истекло, какая будет интерпретация.

То что мы с Альжаном обсуждали. Война с джунгарами — она была какая? Это же уже прошло. Значит, кто круче отпропагандирует, такое это и будет. Оно истекшее. А если прошлое рассматривать как. историческое, то есть важное, как настоящее в прошедшем, то это другой подход.

И третья манипуляция — с будущим. Если ты настоящее воспринимаешь только как текущее, тогда будущее у тебя неизбежно.

ИК. Потому что ты вечно в потоке.

СУ. Ты в потоке, и тогда будущее у тебя неизбежно.

И тогда у кого сильнее пропагандистская машина и кто лучше долбит по мозгу, тот управляет этим неизбежным будущим. Хотя, когда ты к настоящему относишься не как к текущему, тогда будущее у тебя может быть возможное и ожидаемое.

Возможное – это: может — будет, может — не будет, а ожидаемое — это через какие-то риски. А еще может быть желаемое будущее, оно может быть разное, но не неизбежное.

Нам нужно главное разорвать.

Нужно научиться относиться к настоящему как к настоящему, а не как к текущему. А это нельзя сделать, не вырвавшись из безумного информационного потока.

Я так для себя разложил.

АЧ. Вспоминаю мемные картинки, где три гламурных девицы. На одную льется вода из крана, написано: «в потоке». На другую льется нефть, написано: «в ресурсе». А на третью льется клей из тюбика и написано: «в моменте».

В поисках утраченного времени. Чистота понимания. Уралов, Чадаев, Щелин 3

К вопросу о времени.

СУ. О текущем времени.

ПЩ. Хорошая метафора. Клей «Момент» в каком-то смысле… Клей – это очень хорошая метафора замороженного времени. Оно как бы течет, но как бы и не течет.

СУ. Ну да, клей – текущая субстанция? Текущая.

АЧ. И дальше ты как муха в янтаре застываешь на тысячелетия.

ИК. Ну, что, братцы, в этом моменте давайте итоги подводить.

АЧ. Да подожди.

Я хотел просто еще перед подведением итогов еще немножко войны накидать сюда.

ИК. Давай. Время еще есть.

АЧ. Еще в севастопольской лекции была формула, что, по сути, все время есть такая иллюзия, что на поле боя есть ты и враг.

На самом деле на поле боя всегда трое. Ты, враг и время.

Кажется, что ты борешься с врагом, а на самом деле и ты, и враг боретесь со временем. И если ты победил время, то враг достается тебе просто в качестве приза.

Потому что ты быстрее — то есть он ударил, а тебя там уже нет. Ты ударил, а он не успел ответить, и так далее. В этом смысле оба — наперегонки со временем.

Опередить врага, нанести удар раньше, чем он нанесет удар по тебе, успеть уйти до того, как он [ударит] — это и есть в каком-то смысле искусство войны. Не случайно тот же Свечин в своей «Стратегии» описывает вообще как таковую дисциплину военной стратегии, как определенным образом структурированное наблюдение над военной историей. Он именно такое дал определение вообще стратегии.

Смотришь на то, как воевал Ганнибал или Цезарь, и определенным образом откалиброванным сознанием про это думаешь. И растишь свое мастерство полководца. Это верно не только применительно к военной стратегии, на самом деле к любой другой : к государственной стратегии, корпоративной стратегии, даже к личной стратегии, когда ты управляешь собой как объектом стратегии. Это все плюс-минус одно и то же.

Время на войне. Если говорить про дроны и ИИ, то тут в чем есть проблема как раз с техносом и антропосом, по Павлу. Что резерв скорости реакции у человека отдельного все-таки ограничен.

Дальше — этот лось, выбежавший на скоростную магистраль. Ну не успевает он увернуться от машины, которая несётся со скоростью 200 км в час, его биология не заточена под эти скорости. И когда у тебя компуктер, который всё равно тебя быстрее именно в части обработки информации и всего остального, решения, которые он может принимать, они могут быть ошибочными, они могут быть серыми, но на войне решение, даже ошибочное, лучше, чем его отсутствие, чем промедление с принятием.

Именно поэтому, как раз будучи вооруженным цифрой, ты можешь опережать оппонента просто за счет того, что победил время.

СУ. Ускорять как раз течение времени.

АЧ. Да-да-да. Ускорять течение времени, выигрывать. Срезать углы, в каком-то смысле. То есть, то время, которое ты тратишь в системах, построенных на людях — пока один доложит другому, тот другой обдумает, переварит, доложит третьему, тот — тоже, из этого выработается какое-то решение… Всё.

Если то же самое произошло автоматическим образом в ходе работы машинных систем, решение может быть худшего качества, а может быть и такое же, оно просто появится гораздо быстрее. Дальше — приводные ремни заработали, ну и соответственно ты порогово, фазово начинаешь опережать противника.

Дальше — уже неважно, насколько у него мощнее его средства поражения. Насколько у него больше снарядов, бомб и так далее.

ПЩ. Тогда два момента, два наблюдения.

Первое. Первый вызов — это будет все-таки порядок иерархии. Все равно это неизбежно, что техно должно доминировать на антропосом — все наши беседы о технологии, то есть оседлать это, все равно тогда то, что ты описываешь, это радикальный вызов к субъекту. По сути говоря, что только либо супермен, либо святой сможет с этими технологиями взаимодействовать таким образом, чтобы побеждать, во всех смыслах слова «победа».

Это принципиальный вызов, и тогда на прикладном уровне повышается требование к каждому бойцу. То есть нужно действительно повышать субъектность по крайней мере каждого командира, чтобы он был способен эти решения принимать быстро, если у него будет технологический ресурс изоляции поля боя. Если вопрос изоляции поля боя может решать каждый конкретный командир, значит, каждый конкретный командир должен обладать субъектностью, которая раньше предполагалась — для комфронта достаточно, а остальным и не надо.

АЧ. Да.

ПЩ. Вот теперь и остальным тоже надо.

АЧ. Да, все так.

ПЩ. Вот что я слышу.

АЧ. Все так, все так.

ПЩ. Это тогда опять вопрос культуры, образования, и вся эта связка становится ключевым вопросом безопасности. Что не только дроны сами по себе, а люди, этими дронами способные управлять. И тогда все современное государство, которое про вечность, и начальство, которое эта вечность поставила во главу государства, так или иначе, должны понять, что вопрос его выживания – это прежде всего вопрос человеческого ресурса.

Именно что технология не отменяет [человеческие] ресурсы, она повышает к нему требования.

Это первая большая цепочка мыслей.

А вторая цепочка мыслей, что — не менее важны чем технологии ускорения, технологии торможения. Вот первое простое наблюдение.

Если враг тебя ускоряет, то тебе нужно технологическое его торможение.

Не знаю, разбирали вы это на «Дроннице», не разбирали, но это вполне очевидно, философский вывод из этого следует.

АЧ. Конечно. Этот второй момент про торможение, он, опять-таки переводя в язык войны, выглядит так. Вот враг провел одну успешную операцию против тебя, две, три и так далее. А у тебя должно в ходе того, когда тебя бьют, хватить сил и выдержки, посмотреть — а стратегически-то весы в чью пользу качнулись в результате?

Есть несколько примеров в истории войн, когда человек, не потерпев ни одного поражения, одержав кучу побед, стратегически проиграл.

Кстати, самый яркий пример здесь, это, как ни странно, наш любимый Александр Васильевич Суворов, который победил всех в ходе итальянской кампании и по итогу остался без армии.

СУ. Ганнибал нас учит.

АЧ. Да, такое же.

ПЩ. Германия, Первая мировая. Наверно, самый классический пример, даже больше. Германия в Первую мировую, которая проиграла войну полностью, вообще не имея ни одного вражеского солдата на своей территории.

АЧ. Здесь примеры с Ганнибалом и Суворовым интереснее, потому что это цепочка непрерывных побед, приведшая в итоге к стратегическому поражению. И совершенно обратная история – это Кутузов. Ни одной серьезной победы, даже Бородино — это, в общем, проигранное сражение. В том числе и по формальным признакам — поле боя осталось за противником.

СУ. Наполеон отступил из России. Он же добровольно отступил. Его гнали, конечно, но…

АЧ. Из Москвы его никто не выгонял.

СУ. Сам ушел.

АЧ. Получилось, что ни одной громкой победы, и при этом — всухую выигранная война. Торможение как-то так устроено. Пока противник тебя ускоряет, разматывая в операциях…

СУ. Мы меняем ландшафт местности.

АЧ. Мы просто сидим и управляем стратегическими факторами. Потому что ключевое управленческое решение-то Кутузова было какое? Это Тарутино. Сделать так, чтобы Наполеону пришлось уходить по той же дороге, по которой он приходил. Это было связано с особенностями тогдашнего снабжения армии — с местности. Что для большой армии французской было абсолютной катастрофой, потому что им пришлось отступать по той территории, которую они уже ограбили, когда наступали.

СУ. Это была вечная проблема, почему мы Крым не могли взять.

ПЩ. Кстати, это же очень символично получилось, вообще этот принцип. Почему они грабили? Это же была одна из гениальных — объективно — находок Наполеона, как он достигал своей победы. Наполеон был именно гением ускорения.

Смысл в том, что если армии его противников тащили за собой гигантские обозы с продовольствием, то он его не таскал. Он просто занимал новую территорию, с нее быстро кормился и шел быстрее дальше. Гений Кутузова был в том, что он его силу в этот момент полностью обернул против него. Ты ускорился, дошел до Москвы — молодец.

АЧ. Да, да. Все так.

ПЩ. В то время, когда попытки были переиграть Наполеона на поле его же ускорения, всегда приводили к тому, что он на этом поле врага всегда бил. Тоже момент важный.

Если враг против тебя все время ускоряется, наверное, не стоит играть по его правилам.

Интересная тут оптика есть.

Пока ты рассказывал — я же обещал Непал привести, как это работает на уровне когнитивном.

Вас ускоряют, и в коротком хронологическом промежутке: «чиновники — лицемеры, элитка – воры», пусть, допустим, реальные инстаграм-аккаунты, что их там возмутило. Но если ты обладаешь достаточной устойчивостью торможения, или твой антропос достаточно силен, ты можешь позволить себе посмотреть на эти факты с большей временной перспективы и не допустить этой ожидаемой реакции: «пойдем все сожжем и выберем мэра-рэпера».

По сути говоря, можно с [высоты] тех самых семи тысяч лет посмотреть: ну окей, сейчас такая власть, через 10 лет или отомрут, или постепенно что-то изменим, новых воспитаем, но крушить сейчас на угоду врагам не надо. Это и есть та самая антропологическая устойчивость, которая возможна только через все то, о чем мы говорили. В то время как когнитивная война фокусирует все внимание, пусть даже на реальном факте. Ну, скорее всего, реально проворовались в край.

В каком-то смысле эта разница тоже интересна, между знанием и мудростью.

Знание всегда внутри хронологии, оно всегда про скорость. А мудрость — это навык посмотреть на знание с горизонта вечности.

Или там истории хотя бы. Не можете в вечность, хотя бы в историю можно для начала.

АЧ. Ну да. С точки зрения тысячелетней России тот факт, что кто-то что-то в очередной раз утащил и распилил, вообще имеет мало значения.

ИК. Ну да.

СУ. Я могу, товарищи, своим личным рецептом поделиться. Я каждый год — сейчас перечитывать сложно, много другого читать нужно — переслушиваю Ключевского, 92 лекции. Это именно понимание истории. Не фактология, как у Карамзина, а — на концепциях истории.

Это мне каждый год позволяет очищать свое понимание, от того, что наносится. Реально каждый год этим занимаюсь, уже в течение пяти или шести лет. Их много, 95 или сколько лекций около того.

Это для того, чтобы замедлить в том числе течение времени. Они очень неспешные. В дореволюционном изложении. Он — туда уйдет в сторону, сюда уйдет в сторону. На Петра с Годунова перекинет мостик, закупы… Сейчас я — как Петр I налоги повышал, нахожусь на этой лекции.

АЧ. А, вот откуда у тебя.

СУ. Ну, я в процессе, как раз прослушиваю это. Я каждый год это делаю. У меня прошлое всегда связывается с настоящим через Ключевского, скажу честно. Кучу сюжетов вижу в настоящем, удерживаю за счет этого историю.

АЧ. Я не знаю, разобрали ли мы тему скорости, тем не менее эту проблему, этот вызов, что компуктер получается всяко быстрее, а на войне это решающее часто преимущество — это действительно вызов, как минимум для военного искусства точно.

И действительно, тут приходится думать о том, как бы сделать так, чтобы с использованием всех технологий, но все-таки Иоанн летал на бесе, а не наоборот. Вопрос.

Прокидывая мостик к следующим нашим разговорам, отдельно заказать тему вечной жизни. Вечная жизнь. В контексте и нынешних новейших изысканий в части бессмертия — помните, о чем Путин с Си обменивались, биологическое бессмертие. И той самой вечной жизни, о которой говорит нам вера. И как они друг с другом, соответственно…

ИК. Здесь и Семёну будет о чём сказать.

СУ. Я обязательно всем рекомендую к этой теме перечитать главу из «Золотого телёнка», где Остап рассказывает про Вечного жида, как он к петлюровцам попал. Я рекомендую — как сто лет назад наши предки интерпретировали вечную жизнь.

ПЩ. Это самый важный вопрос. Я согласен, что под конец вопрос ты сформулировал самый фундаментальный.

В пределе вопрос любой скорости, ускорения, торможения и темпоральности, конечно, связан именно с вопросом предельной жизни и смерти, и бессмертия, и все это органично в нем связано.

Я думаю, сегодня мы классно показали, как оно связано со всеми остальными сферами жизни, куда ни копни.

АЧ. Ну да,

если перед тобой вечность, то ты совершенно по-другому принимаешь решение, чем если точно знаешь, что твое время ограничено, а может быть и на исходе.

СУ. Это и физика доказывает.

Чтобы найти время, нужно разделить расстояние на скорость. Если расстояние — до бесконечности, то у тебя и времени будет бесконечно.

Этому нас учит школьный курс физики.

ИК. Да, я как явный антиреволюционер сегодня касательно времени услышал вот какую важную вещь, что

государство как дерево, а дерево растет долго, его взращивать надо, а ни в коем случае не рубить, как это любят делать революционеры.

АЧ. О, и тут вам китайская мудрость.

Прямое дерево рубят на доски, а кривое живет своей жизнью столько, сколько захочет.

ИК. Вот опять же. Ну что, братцы, спасибо вам большое за сегодняшнюю увлекательнейшую беседу.

СУ. У меня была еще одна мысль, я хотел поделиться. Прям заготовка. Про течение времени.

Смотрите, если время течет, и мы предполагаем…

ИК. Семен, только в контексте вечности.

СУ. Конечно, вечности.

Если время течет, тогда нужно еще в его течениях разбираться. Второе, понимать, что нужно уметь плавать, в том числе против течения, то есть в плане регулирования скорости.

АЧ. Или идти, как русские часто любят.

СУ. Да, или идти.

А если ты это не будешь делать, ты утонешь во времени и будешь жить в вечном текущем.

Это то, к чему я пришел в ходе нашей беседы.

ПЩ. Водоворот.

СУ. Да.

ПЩ.

Бесконечное кружение уводит на глубину.

Прекрасный язык лингвистический, Семен.

Все, братцы, спасибо. Поблагодарим наших зрителей за то, что смотрели наш сегодняшний подкаст. Отдельная, конечно же, благодарность от меня нашим ведущим. Алексею Чадаеву, политологу, журналисту, Семену Уралову, политологу, журналисту, писателю.

Павел, вам, конечно же, бесконечное спасибо за то, что присоединяетесь к нашим эфирам. Всегда интересно вас слушать. Павел Щелин, политический философ.

Друзья, обязательно подпишитесь на канал Павла Щелина в Ютубе, подпишитесь на Телеграм-каналы наших ведущих, там есть анонсы всех наших выпусков, можно своим мнением делиться, вопросы задавать.

Ну и, конечно же, ищите «Чистоту понимания» на наших каналах в Рутубе, в Ютубе, ВКонтакте. Ставьте лайки, это помогает продвижению.

До встречи.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Было ли это полезно?

6 / 0

#алексей чадаев #блицкриг #война #дронница #иван князев #когнитивные войны #павел щелин #постукраина #семен уралов #чистота понимания