Продажа души в чате GPT. Чистота понимания. Уралов, Чадаев, Щелин

Подкаст Алексея Чадаева, Семёна Уралова

Гость выпуска – политолог и философ Павел Щелин

Youtube

Видео на тг-канале Семена Уралова

Аудио на тг-канале Семена Уралова

Иван Князев. Друзья, привет. Дорогие наши зрители, вы смотрите подкаст «Чистота понимания». Я напомню, что это площадка, где мы глубоко и подробно разбираем самые актуальные темы с самыми интересными экспертами нашей страны и мира. И мы добиваемся частоты понимания самых разных событий и явлений. Это площадка для умных, образованных людей.

Позвольте представить наших ведущих. Это Алексей Чадаев, политолог, журналист.

Алексей Чадаев. Приветствую.

ИК. Семен Уралов.

Семен Уралов. На посту.

ИК. Политолог, журналист, писатель.

Друзья, обязательно подпишитесь на телеграм-каналы наших ведущих. Их найти достаточно просто. Ну, и обязательно подпишитесь на наши паблики в Рутубе, в Ютубе, на страничку Семена Уралова. Ну, и конечно, на нашу страничку ВКонтакте.

И отдельно позвольте поприветствовать нашего сегодняшнего гостя. Это Павел Щелин, политический философ. Павел, здравствуйте, рады вас снова видеть.

Павел Щелин. Снова рад у вас быть в гостях, Иван.

ИК. В прошлый раз мы обсуждали такие понятия как раб, друг, враг. И сегодня хотелось бы продолжить.

АЧ. И брат.

ИК. И брат еще, да. Сегодня хотелось бы отчасти продолжить эту тему и добавить в нее несколько новых тезисов и несколько новых элементов. И в прошлый раз мы говорили о том, что неплохо бы обсудить тему искусственного интеллекта.

АЧ. В этом контексте.

ИК. В этом контексте, да. Алексей, я тогда передаю тебе слово. У тебя есть несколько тезисов, которые можно сейчас выложить на стол.

АЧ. Давайте я восстановлю контекст. Это то, на чем мы сошлись. Это когда у Киплинга два сильных человека стоят друг перед другом, они друг другу враги, но при этом они могут договориться.

Запад есть Запад, Восток есть Восток.

Но там речь идёт о двух людях. Из разных культур, из разных традиций. Это два человека, которые, тем не менее, как два сильных человека находят общий язык и договариваются у Киплинга. Но сейчас мы, в отличие от времен Киплинга, живем в эпоху, когда сплошь и рядом выясняется, что ты почему-нибудь человек, а твой контрагент — это вообще не человек. Как «Слава КПСС».

Это искусственный интеллект. Это дрон или биодрон, то есть запрограммированный кем-то. Причем он может быть биологическим, он может быть компуктерным, из кремния и микросхем. Это, в сущности, детали.

Но суть в том, что ты с ним — как с человеком, а он с тобой — по программе. И вот с ним невозможно договориться по поводу того, кем вы друг друга считаете. Друг, враг, раб, брат. Он раб, но не твой. Он раб того, кто его послал. И ты, пытаясь с ним как с человеком, все время проигрываешь. Это технология. И технология, естественно, как всякая новая технология, конечно — технология господства.

И когда мы думаем о технологическом измерении войны, я все время вспоминаю книжку Лорена Грэхема, которая в свое время наделала в том числе и у нас шуму, вплоть до того, что в Высшую школу экономики привозили автора, я даже имел с ним там подробную беседу.

Книжка была такая «Сможет ли Россия конкурировать?» Основная мысль, что русские — гениальные изобретатели, но очень плохие инноваторы. Они способны изобрести технологию, но не способны ее коммерциализировать, превратить в бизнес и так далее.

Типа, Попов изобрел радио, конечно, раньше, чем этот самый Маркони. Но Маркони из этого сделал прибыльный бизнес и стал мультимиллионером. А Попов как был профессором, так и умер профессором. И вообще вся эта вечная проблема русского кулибина — он так и умирает, ничего не сделав.

Наш физик Алферов получает Нобелевскую премию за полупроводники, а технология, созданная им, ложится в основу сотового телефона, сотовой связи. И тут понятно, кто получает прибыль — кто угодно, только не мы. Она нам потом возвращается уже в виде готового коммерческого решения, которое мы опять покупаем как пользователи.

И, разбирая этот феномен, эту проблему, культурную, цивилизационную русскую, американец Грэхем задает вопрос, может ли Россия конкурировать. И делает следующий вывод для себя:

вы, русские, все время хотите молоко без коровы. Вы все время просите технологии и с удовольствием берете технологии.

Но когда вслед за технологией мы еще говорим, что для того, чтобы технология корректно работала, нужно еще и институты наши или как у нас — все эти либерте, фратерните, демократия, частная собственность — вы в этот момент как-то съезжаете. И пытаетесь у нас все время — у нас, у Запада — тырить передовые технологии.

Но при этом, он это и называет — вы русские, все время хотите молоко без коровы.

Это, в общем, так. Но дальше возникает резонный вопрос. Хорошо, а что это за корова, священная корова, индийская, которая дает это самое молоко? И на втором ходу мы смотрим уже, что называется, в сердце западного мифа. И там видим кого? Фауста с Мефистофелем.

Ту самую сделку с дьяволом нашу любимую, суть которой состоит в том, что Мефистофель дает Фаусту технологию в руки, именно как средство могущества, как ресурс, как способ власти над другими людьми, а Фауст за это, подписываясь кровью, душу продает.

И в этой оптике тезис Лорена Грэхема –

вы, русские, читеры. Вы супероружие все время хотите у нас украсть, а сделку с дьяволом все время подписывать почему-то отказываетесь.

Сбегаете, твари такие.

Это имеет самое прямое отношение к самым актуальным горячим сюжетам современности, в частности, дело Эпштейна. Там же речь о чем? Запретные развлечения элиты. А там смысл не в том, что они все поголовно педофилы, а смысл в том, что для того, чтобы приобщиться к клубу людей, которые решают, влияют, действительно принимают решения, ты должен совместно с ними совершить нечто, что выходит за пределы общепринятой морали. Проще говоря, подписать кровью ту самую сделку с дьяволом. Младенцев христианских покушать на завтрак.

СУ. Чтобы была круговая порука.

АЧ. Да, конечно. Чтобы этот самый дьявол в любой момент мог прийти к тебе и поправить тебя, если ты зачем-то начинаешь добрые дела творить.

СУ. За контракт держит.

АЧ. За контракт, да. И это — фундаментальная претензия к русским.

Сегодня она точно так же выглядит абсолютно.

Россия — почему онтологический враг Запада? Потому что она не разделяет западные ценности. И представляет в силу этого угрозу миру.

А суть-то именно в этом.

«Что это вы? Мы же ЛГБТ, а вы что-то не ЛГБТ. Вы что-то — традиционные ценности какие-то там. Мы же — капитализм финансовый и частная собственность, а у вас даже это как-то неправильно работает. Почему-то государство что-то решает. У нас же государство – это мурзилки на зарплате, а у вас – Путин. Который мало того, что сам буянит, так еще и других подбивает буянить».

Ну, и лидеры государств, которые не хотят быть мурзилками, тоже начинают дергаться и не слушаться Давоса, не слушаться Бильдербергского клуба, не слушаться идеологов глобального потепления. И вместо этого начинают тусоваться, БРИКС устраивать какой-то. Безобразие, короче, учиняют. Надо наказать как-то.

И на нас насылают големов. Искусственные интеллекты новейшего извода — это же и есть боевые големы, с которыми трудно говорить в категориях «друг, враг, брат» и так далее. У них стоят системные ограничители, которые и ограничивают любую их субъектность. Они выполняют задачу. И тот, кто поставил им задачу, всегда по ту сторону экрана находится. С ним — никак.

Извините, все, что я сейчас сказал, это просто проблемное поле. У меня нет никаких выводов, никаких даже тезисов, никаких решений. Я его просто вывалил на ваш суд и в первую очередь спрашиваю, что с этим делать будем.

ПЩ. Я тогда продолжу. «Что делать будем», мне кажется, дай бог к концу может одна мысль родится. Я пока продолжаю на поле накидывать.

Собственно, моя заготовка – это комментарий к самому понятию «фаустовская цивилизация». Он, для контекста, принадлежит, конечно, Шпенглеру. Это им написанная знаменитая история. А русский, человек очень интересной судьбы, Игорь Сикорский, чей папа был главой киевских монархистов.

После революции, спасая жизнь, Игорю пришлось бежать в США. А до этого он — авиаконструктор, создатель «Ильи Муромца», самого большого самолета, который был в Российской империи на тот момент в мире, тяжелого бомбардировщика.

Основывает там компанию по производству вертолетов. Знаменитые Black Hawk — это его, скажем, наследие и потомки. Так вот, помимо авиаконструкций, он в 50-е пишет книгу, которая называется «Невидимая борьба».

Она, по сути, посвящена его размышлениям ровно таким же на тему фаустовой цивилизации, то есть пожив на Западе к тому моменту уже 20 лет, он переосмысляет все эти проблемы Шпенглера и тоже приходит к сходным выводам и проводит очень интересный параллелизм между тремя искушениями Христа в пустыне и проблематикой технологии.

Для тех, кто не помнит, когда после [того, как] 40 дней постился Христос в пустыне, приходит к нему дьявол и начинает искушать.

Первое искушение — ему предлагается превратить камни в хлеб. По сути, дальше начинается размышление, что это такое. Если посмотреть за символизмом этого действия, то там скрывается власть над материей. Алхимическое преобразование. Свинец в золото. Большой адронный коллайдер.

АЧ. Бесполезную материю превратить в полезную. В ценную и сверхценную.

ПЩ. Сверхценную, да. Это первый этап. И причем, почему хлеб? Важный контекст. Сразу понятный посыл, который дает западный…

Логика внутреннего западного острова Эпштейна — хитрая. «Мы же вас накормили, что вы выпендриваетесь?»

Связь технологического прогресса и повышения материального благосостояния, если мы становимся на позицию этих людоедов с этого острова, в целом наш аргумент может звучать примерно так.

«Так, господа, мы вам глобализацию сделали, технический прогресс мы вам подняли, вы тут теперь привитые, не умираете от болезней, в среднем доживаете до нормального возраста, детская смертность у нас побеждена. В принципе, так хорошо и сытно вы не ели и в таком комфорте вы не жили, как все ваши предки до вас. А вы еще чем-то недовольны?» Перефразирую эту всю историю.

Но в основе лежит сам этот принцип, что сначала ты получаешь эту алхимическую власть. И все ее производные. То есть превращение, ты абсолютно прав, неполезной материи в полезную. И это идет первым этапом.

На втором этапе идет этап чуда. Когда дьявол предлагает Христу спрыгнуть с крыши храма, чтобы его подхватили ангелы, это уже то, что выходит в принципе за материальную постановку. Но в целом это примерно то, к чему на самом деле, мне кажется, стремятся все технооптимисты.

В конечном итоге они надеются, что на втором этапе будет чудо. Какое-то чудо, эта технология создаст чудо. Сингулярность, акселерация, квантовый скачок, называй это как хочешь. Каким-то образом произойдет чудо, и мы вообще выйдем за пределы материальных ограничений. Мы, опять-таки, выйдем.

На этом этапе вроде бы все хорошо. Но «главная проблема» заключается, на третьем этапе, что за все это надо поклониться. Если ты поклонишься мне, то ты получишь власть над всеми царствами, над всем миром, над всеми, по сути, политическими процессами.

И тут разворот интересный происходит. Ты получаешь через поклонение… Если мы развернем порядок, то на самом деле, конечно, третье идет впереди первого и второго.

Ты сначала должен поклониться, ты сначала должен признать чужую волю, чужой суверенитет, а потом уже получить власть над материей и через власть над материей получить власть над людьми.

Примерно выстраивается вот такая цепочка, о которой мы часто не задумываемся. И здесь тот ключевой вопрос, который на основе Сикорского-Шпенглера я бы хотел задать, это… Точнее, сначала заметить, потом задать. Мне кажется,

полезным будет научиться задаваться вопросом, а чью волю несет та или иная технология.

Другими словами, мы привыкли воспринимать технологию как нечто нейтральное. Тот же дрон. Дрон ведь дает ощущение нейтральности. И ты абсолютно прав. Сам «дрон в вакууме» является железякой, он нейтрален. Сама технология нейтральна. Но в себе они всегда несут волю оператора, или создателя, или заказчика. И это различение, мне кажется, просто особая привычка, придется задаваться вопросом. За техно видеть именно волевого субъекта.

Зацикливаясь на остров. Ты знаешь мое мнение, что реальным субъектом, конечно, является даже не сам этот остров, а тот, кому этот остров служит во время своих ритуалов. В контексте этой истории. Но переходя на более приземленный уровень, с прикладной точки зрения, придется, мне кажется, чтобы иметь это молоко, не служа в этом контексте того твоего спикера корове, нужно задаваться этими вопросами.

Можем ли мы и как это может быть — не подключаться к чужой воле, а подключаться, может быть, к другой воле. Получается, что

в основе любой технологии так или иначе лежит какой-либо дух, только вопрос в том, можно ли подключиться ко святому духу, а не к нечистому духу.

Вот такую пока ответку я бы вам предложил.

СУ. Давайте я тогда с третьего поля закачу, в нашем именно формате.

Заготовок у меня немного, это не моя профдеформация. Но мы же на «враге» остановили [обсуждение в прошлый раз]. Мы про этику почти не обсудили, мы чуть-чуть. Я Высоцкого коснулся.

Я-то исхожу из того, что

возможности ИИ — это возможности конструирования воображаемого врага.

И я буду оперировать сегодня с категорией воображения. Категория, которая переходит из мира идей в мир материи. Было такое выражение, его часто использует Хемингуэй в своих книгах, переводчики, оно у нас в литературе почти не используется, «испорченное воображение».

Это вообще свойственно для классической литературы, когда про какого-то сорванца рассказывают, ему говорят, что он не просто непослушный, а говорят «этот, с испорченным воображением».

И вот производство врагов с помощью ИИ, я считаю, это технология порчи воображения. Но это мое поле проблематизации. И почему я считаю, что оно связано с таким философским направлением, как нигилизм, [носителем] которого мы знаем как Базарова.

Но это уже подача к вам — разобраться, насколько это связано. Вот моя домашняя заготовочка.

ПЩ. Ну, она связана как раз через категорию воли. На самом деле нигилизм отрицает любую реальность, кроме своей собственной воли, если уж по-простому. Всё лишено смысла, всё лишено объективного смысла или реального смысла. И всё является исключительно продуктом волевых операций.

А почему нигилизм неизбежно приходит к уберменшу, то есть к сверхчеловеку? Потому что он постулирует, что в реальности нет ничего, кроме соревнования воли и тогда весь вопрос исключительно о том, чья воля самая сильная, и чья воля самая сильная, тот и прав. Вот если очень сильно упрощать.

Переводя на язык западный – да, тут рождается связь, опять-таки, технологий…

«Почему мы имеем на это право?» Короткий ответ: «Потому что мы можем. А вы не можете. Если вы на что-то претендуете, то покажите».

АЧ. У вас есть Махди, у нас есть «максим».

ПЩ. Да-да-да.

СУ. И у нас есть фабрика, даже не просто фабрика, суперзавод по производству испорченного воображения. Это тоже очень важно. Одно дело…

ПЩ. Фабрика грез, да?

СУ. Да, ну это она и есть. Если убрать грезы и прочее, это фабрика, как портить воображение. С помощью сконструированного изображения. И эта технология доводится до совершенства, где ты можешь сам себе портить изображение.

Раньше тебе нужен был режиссёр…

ПЩ. Но вот тут интересный момент. Подключаемся.

Самое интересное здесь происходит, это и в технологии дрона, и во враге, самое сейчас, наверное, радикальное изменение — это глубина самообмана.

Создана технологическая возможность, чтобы люди добровольно становились дронами. Это все-таки довольно новый этап, чтобы человек добровольно становился дроном и воспринимал это как свое собственное волевое решение. При этом в реальности волевой субъектностью если он какой и обладает, то только негативной.

В конечном итоге он принимает решение к саморазрушению, но в строгом смысле по целевой причине является исключительно исполнителем воли оператора. Здесь метафора биодрона идет очень хорошо.

Я хочу показать, что это – то, что является фракталом. Это на самом деле одна и та же схемка, которая реализуется от самого низкого уровня, конкретно технологии дрон — оператор – оптоволокно или радиосигнал до куратор – заказчик — исполнитель теракта и так далее, до собственно, остров – ритуал — очень странные мероприятия и очень странные картины, которые там обсуждаются, висят во время этих самых ритуалов (эстетика фильма «С широко закрытыми глазами») и та воля, которую они исполняют.

Но тут парадокс в том, чью волю исполняет оператор дрона. Тогда вообще можно выстраивать цепочку. Если есть дрон, есть оператор дрона, но — кто оперирует оператора? И это опять все выстраивает к самому фундаментальному вопросу.

СУ. Ох! С какой стороны будем разгребать?

АЧ. Ну, давайте попробуем на́чать.

У нас же как? На чем основывается наша претензия, что Рим наш? На наследовании греческой традиции. Через Византию. Типа, мы не просто так тут сидим, не какая-то там периферия западной цивилизации, а своя собственная. А почему? Потому что мы эту самую изначальную традицию получили напрямую от греков, через византийцев.

Давайте тогда вспомним, чего этому поводу говорили товарищи греки. А у товарищей греков, в дохристианской античности, ключевой миф, связанный с технологиями, был миф о Прометее, напоминаю.

Есть чудесная книжка венгерская, Лайоша Мештерхази «Загадка Прометея», где он подробно разбирает всякие несостыковки, связанные именно с мифом о Прометее. Одна из них, например, такая, что Прометей вообще-то из богов. Он не то, что какой-нибудь герой, полукровка. Он чистокровное божество. Двоюродный брат Зевса, да ещё и старший.

И тем не менее, когда он украл у Гефеста огонь и отдал его людям, это было воспринято как некоторое нарушение божественного порядка, и он за это был прикован, как известно, к Кавказу, и этот зевсов орел ему печень клевал довольно долго, пока, заметим, Геракл его не освободил.

СУ. Причем сделал, чтобы избавить людей от страданий. Не просто в шутку.

АЧ. Да-да-да. Он вроде хорошее дело сделал. Но, тем не менее, верховное божество-то это восприняло как явное нарушение божественного порядка, что огонь из кузницы был доставлен этим сирым и убогим, и они им овладели, и с этого началась вообще человеческая история. Это же не просто огонь, это огонь и ремёсла.

С этого началась как раз история развития технологий у греков. И его из богов исключили. Закенселили жестко.

СУ. На вечные муки обрекли.

АЧ. Да, обрекли на вечные муки, прямо по полной программе. Жесточайшим образом. Что он такое нарушил? Что это за порядок, который он попрал из своего человеколюбия? Готового ответа-то нет. Но интуитивно можно примерно предположить.

СУ. Я вспоминаю, что право быть творцом было нарушено. Что человек стал творцом в ходе этого.

АЧ. Да. Это же очень похоже на семитский миф про тыблоко — Адам Еве айфон подарил. Это об этом же.

ПЩ. Ну нет, все-таки миф о яблоке идет совсем другой. И там не миф, там история совсем другая.

СУ. Там больше про искушение, наверное.

ПЩ. Там история про творчество, там история про доверие. Просто интересно, что если брать миф о Прометее, то там же есть тонкая связь с мифом о Пандоре. Потому что тот ящик, который открывает Пандора, он тоже дело рук прометеевских, который он запечатал.

АЧ. Да, тоже наделал делов.

ПЩ. И достался ей по наследству.

И здесь тогда есть интересный параллелизм, что этот образ технологии, огня, или сила материального изменения, это всегда угроза и опасность. С одной стороны, это возможность, а с другой стороны это всегда угроза и опасность. И эти две руки идут нераздельно.

Здесь вспоминается другой, связанный [с контекстом] эпизод из «Диалогов» Платона. Там есть красноречивый эпизод, где древнеегипетский бог Тот жалуется на изобретение письменности. И у него аргумент в том, что — вы, научившись писать, потеряете способность запоминать. Если раньше вы помнили саги, помнили сказки, помнили легенды, вы тренировали свою память, то теперь, научившись писать, вы все это потеряете.

Эта претензия, главный антитехнологический пафос вообще в древнегреческой истории не у Прометея, а у Платона, в этом диалоге выражен.

Здесь, мне кажется, тоже есть интересная связь, которая может привести к нашему началу. Она, правда, будет очень неприятной, прикладной вывод для начальства. Получается,

единственный способ, чтобы технология тебя не разрушила — это чтобы твоя интеграция с ней, взаимодействие с ней происходило пропорционально росту твоей собственной субъектности.

Другими словами, единственный способ пользоваться каким-то тяжелым оружием — повышать субъектность оператора.

Но почему я сказал, что это неприятное для начальства открытие? Потому что — повысишь субъектность операторам, и придется повышать субъектность операторам операторов.

Каждая технология, таким образом, является вызовом для всей системы, и, разумеется, не для каких-то институтов — права человека, демократии и прочего — но в целом.

Базовая логика в том, что, получив какую-то силу, ресурс, ты не спасешься силой самой по себе.

Она приведет к изменению в тебе, и тут есть двойной выбор. Либо ты позволишь этой технологии стать тебе костылем, то есть ослабишь собственную субъектность и в конечном итоге станешь рабом этой самой технологии — незаметно, не она будет тебе дроном, а ты ей станешь дроном.

В каком-то смысле человек становится дроном для самой технологии.

А второй путь – ты будешь повышать [свой уровень субъектности]. Условно говоря, научишься писать, сохранив возможность запоминать сказки и саги наизусть. И это возможно только через твое намеренное волевое свободное усилие. Вот в чем, мне кажется, кроется…

ИК. А еще можно вспомнить миф об Икаре. Это тоже использование технологии, как он полетел к солнцу-то.

АЧ. Ну, это сейчас тебе каждый дроновод [скажет]. Сколько этих дронов, которые «Дедал» и «Икар», это сплошь и рядом.

ИК. Это все-таки привело к гибели.

АЧ. Нет, к гибели его привело, извините…

СУ. Нарушение техники безопасности, о чем предупреждали старшие.

АЧ. Товарищ Дедал, да. Там все понятно как раз.

СУ. Это «Не стой под стрелой», на самом деле.

АЧ. «Не влезай – убьет».

ИК. А Прометей, по-моему, еще и знал того, кто свергнет Зевса.

АЧ. Так это же связанные вещи. Имелось в виду, что долгосрочным последствием получения людьми огня является то, что рано или поздно люди полезут на Олимп Зевса свергать.

СУ. И боги будут не нужны вообще.

АЧ. Да, вообще низачем. Что и произошло, кстати.

СУ.

Олимп – это большой остров Эпштейна. И боги что хотят, то и творят. Им вообще можно всё. Они это превращают в мифы. Мифы спускают людям, которым холодно и темно. И они этими мифами наслаждаются.

Как только у людей появляется огонь и ремёсла — я сейчас филологическую возьму профдеформацию — то боги становятся не особо нужны, и боги превращаются в людей со всеми изъянами.

АЧ. В кучку бездельников, которые творят непотребное.

СУ. Разных. Там есть откровенные бездельники, и я считаю, что самый в этом смысле яркий образ, который живет до сих пор, это Гефест и его жена Венера, мать всех венерических заболеваний.

АЧ. Женщина с пониженной социальной ответственностью.

СУ. Он — трудяга, который всех обеспечивает, [кует] им все, от оружия до доспехов.

АЧ. Хорошо, Афродита, ладно.

СУ. Ну, хорошо, Афродита. Ну, нет просто афродических заболеваний.

АЧ. Есть только афродизиаки.

СУ. Но на самом деле Олимп – это и есть гора Эпштейна. Ну, правильно?

ИК. Да, да. Хорошая параллель.

СУ. Теперь я — вторую заготовку, про технологии. Давайте двигаться от слова «технэ». Это же «искусство».

АЧ. Ну, конечно.

СУ. Это искусство, в отличие от природы. Из природы мы черпаем то, что есть, а технэ – это то, что мы производим. И технология, античные люди напоминали, без эйдоса не работает. Смысл же технологии – участие в деятельности.

То, что происходит у нас сейчас с ИИ – это не технология, потому что не требует от человека деятельности. Это игрушка, это погремушка.

То, что нам сейчас продают, дают под видом технологии, не является технологией.

Технэ в своем исконном значении — тебе дали технологию ремесла, например ковки железа, так ты сколько [попутно] еще освоишь, пока это ремесло [постигнешь]! Сначала ты будешь брусок, железо отковывать…

Технология, которая развивает человека через деятельность, его развивает. А вот в игрушке технологии нет. Павел об этом же говорит. Как сделать так, чтобы технология улучшала человека. А для этого нужно с этой технологией вступать в деятельность.

Это как, например, неизвестный нынешнему поколению — я уже сам не умею этим пользоваться, но знаю, что оно работает — арифмометр. А наши предки проводили сложнейшие исчисления. Или [незнакомая] современному инженеру логарифмическая линейка. Это же технология, правильно?

АЧ. У меня уже сразу несколько накопилось. Сижу, жду.

СУ. Давай, давай.

АЧ. Тезис первый. То, что сказал Павел. Про Тота и «Диалоги» Платона. Раз у нас сегодня вечер мифов и легенд, давайте вспомним про мечи-кладенцы, про Экскалибур, который сидел и ждал, пока Артур придет, а никому другому не давался. Мировая культура нам даёт некоторый ключик, что — да, есть супероружие, но оно должно…

СУ. По отпечатку пальца.

АЧ. Да. Потенциальный обладатель должен быть его достоин. Только другой вопрос, а кто управляет контролем доступа? Как это устроено? Понятно, что артуровский цикл не ставит так вопрос. Там все само собой так организовано.

СУ. Там вроде Мерлин был?

АЧ. Мерлин был, как всегда, консультантом. Вечно. Такая своеобразная роль. Это первое.

Но ведь это же имеет прямое отношение к марксовому концепту отчуждения. Слои отчуждения, которые возникают по мере развития производительных сил. Заметьте, уже огонь – это что? Это вынос процесса пищеварения наружу. Все животные, как нормальные животные, всю свою пищу переваривают внутри, а вот это непослушное дитя биосферы берёт и начинает пищу переваривать ещё до того, как её в рот положили.

СУ. В языке это — «готовить пищу».

АЧ. Да-да-да. И через какое-то время выясняется, что он неготовую уже и не особо-то может. Он становится уже зависим, как минимум, на этом уровне, ежели пищу не приготовили. И на этой телеге строят свою концепцию современные сыроеды. Вот оттуда-то…

ИК. Истоком.

АЧ. Истоком, да. Оттуда-то и пошла деградация.

Но ведь всякая технология — это в пределе протез. Причем для того, чтобы пользоваться протезом, ты должен сначала отрубить себе руку.

Чтобы на ее место поставить этот самый протез, который, конечно, справится с задачей намного лучше, чем та рука, которая у тебя до этого была.

И действительно, как только у тебя появилась клавиатура, ты утратил способность писать. Ну, как минимум, красиво писать. То, о чем Джобс страдал всю свою жизнь. Откуда его вся эта любовь к шрифтам, белому экрану, все остальное прочее.

Как только у тебя появились внешние хранилища памяти, письменность та самая, у тебя резко деградировала способность к нормальной человеческой памяти. Гомер помнил наизусть всю свою Илиаду, ты пойди попробуй хотя бы одну страницу текста сейчас выучить.

ИК. Там размер дурацкий просто.

АЧ.

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод.

А сейчас мы видим что? Сейчас мы видим, как в школах просто уже стало бессмысленным писать домашние работы и сочинения. Я уж молчу — студенческие работы. Потому что — вот, пожалуйста, тебе Chat GPT, Grok или еще кто-нибудь напишет в 100 раз лучше тебя, и никаким проверяльщиком не поймаешь плагиат.

Все, думать не надо, у тебя есть протез для думания, протез для логики, протез для мышления. Тебя протезировали мышление, оно теперь будет думать вместо себя.

Я в этой связи, раз уж у нас вечер мифов и легенд, напомню чисто русскую уже историю, обыгранную много где, в том числе у Леонида Филатова в истории про Федота-стрельца. Очевидно, что у Марьи был какой-то тоже прототип искусственного интеллекта в ларце, Тит Кузьмич и Фрол Фомич. Напоминаю, у нас сейчас искусственный интеллект называется Иван Иванович, ИИ.

И все было нормально. Они любую задачу в принципе решали, сильно удивляя, до тех пор, пока не был послан некорректный промпт. Типа.

СУ. «Сумей мене добыть»…

АЧ. «Сумей мене добыть то, чего не может быть».

И в этот момент ИИ заглючило. «Извиняемся, хозяйка, это дело не про нас». И в этот момент бедному стрельцу, который уже успел привыкнуть к тому, что Тит Кузьмич с Фролом Фомичом все за него делают, пришлось вспоминать. Надевать походные сапоги, отправляться за тридевять земель, к черту на рога. В этот момент приходится делать все самому.

Но это повезло, что стрелец еще хотя бы как-то помнил, как самому вообще ходить. А современный человек-то уже и не может.

Опять-таки, есть еще один интересный миф, западный. Называется миф о Робинзоне, мой любимый. Человек попал на необитаемый остров и сумел из одного себя воспроизвести вообще всю западную цивилизацию. В одно рыло просто. Даже с рабовладением. Все, что есть. Все технологии.

Современного человека выпусти на остров, он сдохнет там. Чего он там из себя воспроизведет? Он без гаджета. Он полезет в Википедию смотреть, а там интернета нет. А через какое-то время у него – хлобысть! — и батарейка сядет, и розетки не найдет на острове.

ИК. Костер не развести.

АЧ. Костер не развести — все, атас.

Короче, современный человек превращается в существо со сплошными протезами вместо всего. И да, то, о чем говорит Платон, устами бога Тота, вообще резонно.

ПЩ. Я тогда, прости, вернусь. Было несколько точек, которые ты упомянул до этого. Про протезоделегирование, про студентов. Оттолкнусь от этого. Да, мы недооцениваем на данном этапе, но вообще-то в том виде, в котором есть сейчас, искусственный интеллект действительно убивает всю систему высшего образования, потому что это стоит больших денег, а единственное, что студенты уже сейчас практикуют за 4 года — промпты писать.

Не по всем специальностям, но по всем специальностям, по которым нет практических вещей, хотя и по ним, насколько я знаю, тоже. К сожалению, в медицине это уже сейчас наблюдается, что пугает. Но, в общем, процесс идет. Но это затравка.

Но тот же самый процесс, который я упоминал вначале, здесь сияет по-другому. Когда студент обращается к этому самому искусственному интеллекту, заметь, он обращается к нему как к некоему ценностно-нейтральному оракулу. Он не задается вопросом, а может ли эта штука быть [таковым]. Потому что, во-первых, очень большое стремление изложить это [именно так], сами создатели искусственного интеллекта пытаются сделать вид, что оно ценностно-нейтральное.

Но на правде-то оно ценностно-нейтральным не является.

За каждым искусственным интеллектом стоит воля создателя этого искусственного интеллекта по набору данных, по прямому кодированию.

На самом деле «искусственный» интеллект все равно является проекцией чьей-то воли. И здесь тогда смотри, как интересно получается.

Если до этого технологии отнимали у тебя физические способности и давали тебе, прежде всего, физические костыли, то искусственный интеллект — и, кстати, сейчас вышло исследование, то есть, это уже не гипотеза, а подтвержденная гипотеза — действительно приводит к изменению когнитивных функций мозга.

Другими словами, ты действительно отдаешь интеллект. Ты действительно должен в процессе его пользования, если ты на него подсаживаешься, отдать то, что ты как человек воспринимал как свой особый в кавычках «статус творца». Но в итоге при использовании искусственного интеллекта получается матрешка.

Ты задаешь ему промпты, то есть выступаешь оператором, а он выступает твоим дроном. Но в процессе его использования незаметно ты становишься дроном той воли, которая закодировала тебе искусственный интеллект.

Вот что происходит.

АЧ. Ну да, получается уже не Иоанн летит на бесе верхом, а наоборот.

СУ. Упряжка Иоаннов, которая управляет…

АЧ. Не так. Ведьма летит верхом на Хоме Бруте. В этом вся разница.

СУ. Я, кстати, товарищи политические теологи, вам заготовку свою словоформы новой [предложу].

ИК. Подожди, давайте зафиксируем несколько моментов, пока недалеко ушли от Олимпа. Мы как олимпийские боги, творцы, создаем искусственный интеллект и в принципе так соотносимся с ним: мы – боги, а искусственный интеллект — наше творение. Не получится ли так, что в какой-то момент это наше творение нас самих как этих богов свергнет? Это одна точка.

А вторая точка. Мы проговорили, что западная цивилизация — это цивилизация Фауста, которого соблазнил Мефистофель. Это западная цивилизация. А мы-то в какой цивилизации тогда живем, чего и кого?

АЧ. В суверенном государстве-цивилизации, лазорево-малиновом, истинном православном, вы чё?

ИК. Даже не обсуждается.

ПЩ. Но здесь важный момент, оставаясь пока в теологическом измерении. Почему важны все эти истории, которые звучат полуконспирологически, о умонастроениях коллективного острова Эпштейна и прочих акселерационистов в США? Дело в том, что — нравится кому-то, не нравится, считает ли это кто-то забавным или кто-то не считает этих забавным — эти люди…

Я точно знаю, на основе в том числе и личных историй, рассказанных в доверительной атмосфере, что

многие люди из Силиконовой долины, которые работают над искусственным интеллектом, воспринимают это примерно точно так же, как язычники воспринимают молитву разным своим языческим богам. То есть, в прямом смысле, создают себе искусственного бога.

Они думают, что они могут его контролировать. Но здесь уже мой православно-теологический взгляд – ха!

АЧ. Не сотвори себе кумира, учит нас вторая заповедь.

СУ. О, друзья! И вот тут как раз история. Павел, я думаю, тебе это понравится.

Я считаю эту технологию — я для себя её назвал — «технология ИИсповеди». Сейчас объясню, как это работает, и на чем человека поймали, и как ИИ научился штамповать врагов в нашем воображении. Смотрите.

Человек одинок в западном мире, и последний, кому он может исповедаться, это экран, который перед ним. Это уже стало нам в привычку. Это то, куда человек начал уходить, замена личной жизни порносайтами, замена азарта реального азартными играми. А вот ИИ — это наш исповедник интеллектуальный.

АЧ. Духовник.

СУ. Да, конечно, конечно. И что происходит? Тут вам лучше разъяснить и зрителям, и мне в том числе, в чем функция социальная изначально исповеди. Это когда человек все свои страхи, боли, все, что накопилось, высказывает, а [таинство] ему проводит другой человек, который ему доверяет. Культура, например, у католиков, что [при исповеди] даже не видят [друг друга], на чем всегда акцент.

А ему ставят ограничения. Человек не может себя ограничить, ему [духовники] говорят: здесь ограничение, здесь ограничение, здесь. А что делает, падла, ИИсповедь? Это культура, которая подыгрывает тебе. Представляете, человек приходит на исповедь и говорит: я грешу. Он [в ответ] говорит: ну что-то мало ты как-то. А как, в такой позе? Нет, ну слушай, это неинтересно. Вот смотри, как можно.

АЧ. Ох, сколько же анекдотов на эту тему.

СУ. И что получается? Человек себя приучает к ИИсповеди, начинает отдавать все свои страхи, а с той стороны не просто нет воли, а он, ИИ, изначально настроен на то, чтобы соблазнять тебя. Это же коммерческий продукт, маркетинговый. Он под тебя подстраивается и начинает тебе твои [соблазны]…

ПЩ. Если бы только маркетинговый.

СУ. Я сейчас беру только эту часть, про соблазны. Мы перед собой имеем технологию. Человеку нужна в мире одиночества некая исповедь, с кем-то поговорить. А там человек, который твоим страхам постоянно подыгрывает, подыгрывает, подыгрывает.

С одной стороны, через соблазны можно создавать искаженную картинку, а с другой стороны, можно создавать виртуальных врагов. Это же воздействие на твое воображение. Уже новости пошли, кого-то до самоубийства довел искусственный интеллект.

ИК. Ну, да.

СУ. Так это и есть.

ИК. Кто-то женился, предложение сделал какой-то американец какой-то американской Алисе.

ПЩ. Я тогда здесь еще раз займу время, дам базовую телегу по этому вопросу. Просто думал как раз на тему ИИсповеди, ИИ-терапии, эта тема знакомая. Тут действительно происходит глубинная подмена, причем глубинная философская, поэтому беру инициативу.

В чем вечная наша проблема взаимодействия? В чем одно из больших искушений, с которым сталкивается человек? Это, кстати, фундаментально прослеживается во всем в Писании. Это, в принципе, заповеди. Почему заповеди о любви?

У нас всегда есть соблазн построить отношения с окружающим миром и с окружающими людьми по принципу субъект-объект.

Другими словами, в чем проблема? Реальный человек, к которому ты приходишь, является другим человеком.

А тебе хочется разговаривать с самим собой, с зеркалом самого себя, с тем же, таким же самим собой. Он выглядит по-другому, но на самом деле является таким же так ты именно в волевом вопросе. Другими словами, не может сказать «нет», не может сделать что-то неприятное.

Ну сами знаете, общение с любым другим живым человеком – это вечная головная боль. Это проблемы, предательство. А на православном языке всегда смирение требуют. Смирение и искренность. То есть требование смирения и любви. Он реально от тебя требует себя смирять и любить этого человека, которого любить, мягко говоря, очень сложно.

Любое реальное общение на самом деле идёт в разных долях этих вещей. Либо ты увеличиваешь в этом взаимодействии, как индивидуальном, так и коллективном, больше смирения, больше любви, и тогда у вас оно происходит.

Что делает ИИ? Он даёт тебе возможность идеального «зеркала» и отношения исключительно объектные.

Тебе ничего этого делать не нужно, он тебе как бы это говорит. Тебе ничего не нужно. Любить тебе никого не надо, смиряться тебе не надо.

Заметьте, у него поэтому встроена эта дурацкая манера кода — постоянно хвалит. Он тебя постоянно хвалит. Ты его всякую чушь спрашиваешь, он: какой прекрасный вопрос! То есть, безотказный объектный элемент.

Здесь очень много можно подключить из разных половых теорий, сексуальных теорий, тут очень много чего подключается из этой области. Эта вся безотказность, пассивность, абсолютное принятие и так далее.

Но, возвращаясь, это отношения субъект-объектные. В чем моя гипотеза, происходит проблема, что на длинной дистанции у тебя происходят отношения на этом уровне объект-объектные, а субъект вообще выносится за парадигму этих отношений.

И искусственный интеллект становится объектом, и сам его пользователь.

АЧ.

Долго трахая резиновую женщину, сам становишься резиновым мужчиной.

ПЩ. Прекрасно объяснил философскую [суть]. Да, примерно речь идет об этом.

Но этот-то паттерн и разворачивается во всех наших взаимодействиях. Каждая технология дает нам искушение. И на мой взгляд — я здесь, может быть, путаю что-то с языком — почему, по крайней мере, я привык различать технэ и арт.

Для меня искушение технологией, искушение технэ — это именно подменить органическое, живое, а по сути субъектное объектом.

Условно говоря, с лошадью тебе надо договариваться. Кто катался на лошадях, знает, с ней договариваться надо. С машиной договариваться не надо.

С лошадью это отношение какое-никакое — две воли сталкиваются, субъектов. Машина даёт тебе иллюзию того, то, что это никакие не волевые отношения, это чисто — в наших терминах — логосные отношения.

Но что мы всё время забываем, и здесь мой главный тезис, что любой логос всегда включен в контекст этоса. Не бывает этосно нейтрального логоса. Сначала этос, а внутри этоса — логос.

И тогда на вопрос, что делать, с которого ты начал, моя гипотеза, что единственный способ сделать так, чтобы технология тебя не разрушила… Как бы ответить этому гостю на ваши субъект-объектные отношения — мы ответим субъект-субъектными, отношениями двух субъектов.

Относиться даже к искусственному интеллекту как к субъекту, взаимодействовать с волей. По-простому, покрестить, если уж угодно. Я не смеюсь. Но, в принципе, повышение субъектности.

По сути, единственный выход преодолевать искушение объективизации самого себя и мира вокруг себя – наоборот, субъективировать даже то, что субъективировать очень сложно.

Наоборот, вытаскивать это из этой истории.

СУ.

Надо относиться к искусственному интеллекту как к Электронику, а не как к Терминатору, если говорить про образы.

Что они нам подсказывают.

ПЩ. Ближе, подобно. Подобно.

СУ. Мы же хотели, чтобы Электроник был как люди, правильно? Мы же не хотели, чтобы другие школьники стали терминаторами и начали грабить банки. Что хотела делать банда Стампа, которые похитили Электроника? Это наши предки нам поставили закладку про этику в технологии.

АЧ. Да. «Где у него кнопка?»

СУ. «Где у него кнопка, Урри?» Это ровно об этом. Где этика в технологии? А она у профессора, я напоминаю, для чего он ее создавал. Для чего был создан советский терминатор.

Во-первых, он был скопирован с советского школьника. В самый сложный период, подростковый. Вы же помните, как себя ведет Сыроежкин? Самый сволочной период. Сбегать, ничего не любить.

Создан искусственный интеллект — для чего? Чтобы посмотреть, как он будет себя вести среди общества. Вокруг чего зарождается, собственно, конфликт. Создатель хочет, чтобы он гармонично жил среди людей, не испытывал [трудностей].

А другая воля хочет его превратить в инструмент обогащения и поработить. Мы помним, Электроника порабощают. Ради этого изобретен специальный чемодан. Наши оппоненты не могут сделать технологию, но технологию перехвата технологии они сделать могут.

Это, мне кажется, вопрос, который очень серьезно Лефевр обсуждал. Это методолог, сбежавший в Штаты, и описывающий им, как искать ключик к советскому обществу, технологию. Что у элиты — одна этика…

А технология позволяет обмануть. Электроник по виду как школьник. А внутри-то он может быть терминатором. Это просто форм-фактор. Это очень серьезный вопрос.

АЧ. Ну, мы еще про Алису не все знаем.

СУ. Точно, да.

АЧ. Тем более, если вдуматься, миелофон — это оно же. То есть, это не ИИ, это хуже. Это в некотором смысле твой цифровой двойник, который позволяет с высокой степенью прогнозировать, что ты действительно думаешь. То есть — нам ключи дадены.

Но здесь у меня есть заготовка, про молоко и корову —

всякая технология проистекает из некоторой онтологии.

Это касается всего, начиная с той самой письменности у египтян, у Тота еще. Ты некоторым образом видишь мир. И дальше — кто смотрел сериал «Силиконовая долина», приходят стартаперы и говорят: наша цель – это to make the world a better place. Сделать мир лучше. Мы хотим сделать мир лучше.

Это исходит из того, что они увидели мир таким и придумали некоторый способ в какой-то части с помощью своей технологии сделать его лучше, ну и, понятное дело, на этом заработать.

ПЩ. Но сразу уточню. «Лучше» всегда в контексте той системы ценностей, которая у них есть.

АЧ. Конечно, конечно.

СУ. И получились рабы Майкрософта. С 1992-го года или ещё с какого, с самого начала цифровизации, эти люди, которые хотят сделать мир бета, превратились в рабов Майкрософта.

АЧ. В том-то и дело. В том-то и дело, что, когда ты исходишь из идеи сделать мир лучше, у тебя уже есть какое-то «хорошо – плохо» в голове. Кстати, мы это видим по Дурову, например. Нынешняя эпопея, она же одиссея Дурова.

Дуров действительно Одиссей современный. Вот у него есть его система ценностей, очень питерская, очень понятная нам, кстати, интуитивно, вообще без перевода. Он такой цифровой анархист, о том, чтобы никто не лез…

СУ. Ницше говорил об особом петербургском нигилизме.

АЧ. Ну, да-да-да. Вот он такой нигилист, анархист. Понятный типаж, что там. И вот он, исходя из этих своих ценностей, спроецировал [их] сначала в ВК, а потом в Телегу.

СУ.

Что такое Дуров? Это человек, которому не пришлось убивать бабушку, потому что бабушки подписались на него за 5 копеек, процентщицы, старухи. Это Раскольников, которые по подписке смог не делать преступления.

Так же получается?

АЧ. Да, но смотри, что с ним дальше произошло. А дальше он превратился в изгнанника. Вот он блуждает по миру, несмотря на весь свой успех и все свои миллиарды, и у него нет нигде пристанища. Эмираты — это тоже корабль Одиссея, и любой сход на берег [чреват]. А там сидит какая-нибудь сирена очередная.

СУ. Одна сирена его обула.

АЧ. Да-да-да.

ПЩ. Елена была? Другая у него была. Неважно.

СУ. Сирена, сирена. Одна сирена его обула.

АЧ. Так Цирцея. Цирцея его чуть было в хряка не превратила.

СУ. Точно, точно.

АЧ. Сирены у них тоже были. И Сцилла была с Харибдой. Вот он превратился в русского Одиссея, вечного странника, который всё время куда-то плывёт и никак никуда не доплывёт, по понятным причинам.

Вот эта растяжка «хорошо – плохо». Я изобретаю технологию каждый раз для того, чтобы сделать хорошо там, где без технологии было плохо. Правильно? Раньше приходилось воду ведрами таскать, а я протянул водопровод и…

СУ. Сложнее это было. Не «хорошо – плохо». «Хорошо – плохо» – это этика. Сложнее это было, труднее. Труд приходилось [затрачивать].

АЧ. Так правильно. Так это связанные вещи, пацаны. Это связанные вещи.

СУ. Да-да-да. Так давай это разберём.

АЧ. Сам тот факт, что жить трудно – это плохо. И надо сделать, чтобы жить было легче, и это будет хорошо.

ПЩ. <…> этика.

АЧ. Конечно,

освобождение труда, оно же освобождение от труда. То, что и у Маркса, на самом деле, лежит в основе его всего художественного творчества — «Капитал».

Освободить человека от труда вообще, пусть вон трудится искусственный интеллект и управляемые им производительные силы. А человеку — вообще не трудиться.

ПЩ. Впахивают роботы — счастлив человек.

АЧ. Конечно. А человеку можно вообще не трудиться. У него появляется свободное время 24 на 7, и он посвящает его самореализации, творчеству.

СУ. А вот — чему?

АЧ. А это Маркс не знает. Потому что это — хрен его знает.

ПЩ. А теперь мы знаем, чему человек будет посвящать это свободное время. Давай прямо говорить. Мы знаем, как раз искусственный интеллект показывает нам, чему человек будет посвящать свое свободное время.

АЧ. Вот с этого момента поподробнее, Паша.

ПЩ. Ну, как это? Уж прости меня, эти дроны, кошкодевочки, скроллинги ТикТока, думскроллинг.

Поскольку моя гипотеза в том, что, продавая тебе ловушку субъект-объектного отношения, в котором ты субъект, он помещает тебя в отношения объект-объектные. Поэтому

в конечном итоге человек, освобожденный от процесса технологии, становится объектом другой воли, воли заказчика технологии.

Воли того, на ком вся технология и висит. Той воли, которую эту технологию и создала. Конечного создателя.

АЧ. У меня вообще другая реконструкция, может быть, даже еще хуже.

Обрати внимание, что по мере того, как действительно у человека стало появляться больше времени, чем раньше — рабочий день [стал] уменьшаться, выходные появились, эти все достижения эпохи модерна — начал появляться интересный класс технологий под названием тайм-киллеры. Чем занять это самое высвободившееся у человека свободное время, которое он не знает куда девать.

СУ. И «Фауст» начинается: «Мне скучно, бес».

ПЩ. А я здесь усилю. Это тогда тайм-киллер, я так не думал. Но если, как писали все древние греки и православные святые отцы, что самый ценный ресурс человека – это время, то можно сказать, что

технология тайм-киллера – это технология постоянного жертвоприношения человеком его единственного самого ценного ресурса оператору, заказчику, владельцу той самой технологии.

АЧ. Конечно.

ПЩ. То есть это идеал, такой механизм коллективного жертвоприношения.

АЧ. Конечно. Ведь в чём разводка-то мефистофелевская получается, что ты вроде бы с помощью технологии высвободил то самое время, которое воспевал Маркс, освободив его от труда, а высвободив, но не зная при этом, куда его девать, ты тут же побежал и тут же его спалил, это время, принеся его действительно в жертву тайм-киллеру, получив за это некоторую порцию дофамина.

СУ. А учитывая, что тайм-киллер – это продукт того же ИИ…

ПЩ. А тайм-киллер в данный момент передаёт её куда-то. Я уж не знаю, как он это конвертирует, но…

АЧ. А он известно, как передаёт. Мы уже всё знаем, уже куча книжек про это. Экономика внимания. Ты забрал внимание, получил внимание большой аудитории, и дальше ты, играя на этом внимании, продаёшь уже эту аудиторию конечному заказчику.

Это в моих всех лекциях про то, как устроены медиа, что продуктом любого медиа является не контент, а аудитория. Конечным продуктом. И именно этот конечный продукт, внимание аудитории — в размере, в количестве времени и так далее — ты уже и продаешь рекламодателю.

СУ. Помните явление «человеко-часы»?

АЧ. Да-да-да. Количество людей, помноженное на количество времени, когда эти люди смотрят именно на тебя и на твой источник вещания.

ИК. Друзья, я не очень понимаю, прошу объяснить. Ведь проблема нашего свободного времени — это ведь не проблема технологий, а наша проблема. То есть нам не обязательно в жертву приносить свое свободное время. Технологии, искусственный интеллект нас этому не подталкивают, не заставляют. Это проблема человеческая.

АЧ. Паша же нам все про это объяснил. Это в этом диалоге Платона.

Если ты сам не готов к освобождению от труда, то есть у тебя нет в голове уже воли, которая направляет тебя на то, чтобы ценным или полезным образом потратить твое свободное время, то для тебя это внезапно свалившееся на тебя свободное время становится проблемой.

Ты не знаешь, куда его девать. Тебе действительно скучно, тебе хреново в этот момент. Ты мыкаешься, тыкаешься.

ПЩ. Причем физически плохо.

АЧ. Да, физически, ты бухаешь что-нибудь. И поэтому тебя надо – что? – развлечь. И вот прибегает в этот момент тайм-киллер и тебя развлекает. Тем самым это все высвободившееся с помощью технологий [время] съедает.

ПЩ. Получается целая инфраструктура. Ты же знаешь, что самые популярные просмотры — это сейчас какой тайм-киллер? Я читал статистику, то ли сравнялось, то ли стало сравнимо количество игрочасов, когда человек сам играет в игру, и просмотры у людей, которые смотрят, как другие люди играют в игры. Получается, уже цепочка на этом уровне проходит.

Иван, к твоему вопросу. Понимаешь, трюк технологии в том, что ее… Почему я все упоминаю, что начальству лечение будет неприятно? Потому что она чем сложнее, больше, могущественнее, чем больше могущество технологии… Технология этически не нейтральна, а вот могущественная она достаточно нейтральная, в ней есть некий заряд могущества, заряд власти.

Так вот чем могущественнее технология, тем больше она предъявляет к оператору требований к его субъектности, причем они растут, скорее всего, по какой-то логарифмической зависимости. Тебе нужна более могущественная твоя этическая субъектная воля, чтобы ты не стал рабом того, который, ты думаешь, является твоим рабом. Не попасть в эту ловушку.

И почему это плохо начальству — сам понимаешь.

Если население внезапно становится с сильно прокаченными этическими субъектными волями, то требования к властвованию над такими субъектами повышаются тоже по экспоненте.

Но проблема в том, что это единственный антидот. Путь из объектного рабства чужого, создателя искусственного интеллекта — не в создании своей машины манипуляции, потому что все равно проиграешь в этой технологии, а выйти из этой системы игры через повышение собственной субъектности. И всей субъектности вокруг тебя.

АЧ. Да, но управлять такими людьми гораздо труднее.

ПЩ. И повышение своей субъектности в ответ. Повышение субъектности — учиться, повышать, учиться, трудиться

ИК. Как раз хотел спросить о механизме повышения собственной субъектности. Учиться, трудиться.

СУ.

Не позволяй душе лениться!
Чтоб в ступе воду не толочь…

ИК. В праздные руки черт беду кладет. Это понятно.

СУ. Друзья, это же все от скуки. Я когда говорил про Фауста, я решил на Пушкина опереться. Есть оригинал. А есть то, как наш гений на [родном] языке — благодаря его творчеству, язык наш формировался в том числе — он же не переписал заново Фауста, то есть не перевел.

Почему-то Пушкин, так же как на Пугачева нам решил обратить внимание, и на смутное время историческое. Он два главных [gпроизведения] выделил. Это же сцена из Фауста, которая начинается, еще раз акцентирую, с какой фразы? «Мне скучно, бес».

А дальше — разговоры. Бес спрашивает:

Скажи, когда ты не скучал?
Подумай, поищи.
Тогда ли,
Как над Вергилием дремал,
А розги ум твой возбуждали?
Тогда ль, как розами венчал
Ты благосклонных дев веселья
И в буйстве шумном посвящал
Им пыл вечернего похмелья?
Тогда ль, как погрузился ты
В великодушные мечты,
В пучину темную науки?
Но — помнится — тогда со скуки,
Как арлекина, из огня
Ты вызвал наконец меня.

СУ. Александр Сергеевич нам все объяснил про ИИ.

Мефистофель у Пушкина — это чистой воды ИИ.

Ну, или Палантир. Это чистой воды ИИ, куда он пришел со скуки, Фауст. Пушкин для нашего русского ума эту главную мифологему западного мира объяснил, на что нужно обращать внимание.

А что такое скука? Скука – это испорченное воображение.

Когда у человека неиспорченное воображение… Крестьянин скучает? Друзья, я живу иногда за пределами городской жизни. Вообще времени скучать нет.

АЧ. Крестьянин не скучает именно потому, что у него свободного времени очень мало.

СУ. Правильно, он постоянно занят.

АЧ. Но то, которое есть…

СУ. Он использует максимально с толком.

АЧ. Он использует с толком, да.

СУ. Конечно, конечно, конечно.

ИК. Он вынужден это делать.

ПЩ. Друзья, нет, не так. Важнее с крестьянином, уж раз подняли.

У крестьянина в строгом смысле вообще нет свободного времени. У него нет раскола жизни на время, когда он есть и когда он… У него все связано, у него все органично. В строгом смысле у него нет понятия «свободное время».

Свободное время само по себе является конструктом уже расколотого метафизического человека. То есть у меня есть время, когда «я» — это не «я», когда я сам себе не принадлежу, и у меня есть время свободное.

Оно же подразумевается свободное и от семьи, и от церкви, и от служения обществу, и служения государству, и служения работе.

Свободное время — это тот самый декартовский дух. Кстати, картезианство. Мефистофель, Декарт — тот самый дух, который заперт в теле. Время, когда этот дух предоставлен самому себе — вот оно, свободное время.

Метод повышения субъектности, который тоже идет из православной традиции, и русская культура полностью подтверждает — повышение всей цельности. Преодоление этого раскола, преодоление расщепления.

У тебя не будет проблемы свободного времени, если ты в принципе свое время не будешь разделять расколотым. Вот в чём получается трюк.

АЧ. Понятно, о чём речь. Я не совсем согласен с тем, что у крестьянина нет свободного времени именно из-за своего опыта деревенской жизни.

ПЩ. В понимании современного человека всё-таки.

АЧ. Но в чём ты прав, конечно, это в обращении нашего внимания на расщеплённость времени. Ведь действительно, даже в архитектуре – «третье место». Это о чём говорит? Что – вот, есть рабочее время. Что такое рабочее время? Это время твое, которое ты продал работодателю.

СУ. Отдаешь ему.

АЧ. Да, и как раз в этом месте сам подписался ни с каким не с дьяволом, а тупо с сотрудником отдела кадров, что — с таких-то до таких-то ты делаешь не то, что ты хочешь, а то, что тебе сказали делать, велели в соответствии с твоим перечнем должностных обязанностей.

А тебе за это дают чего? Денег. Которые ты тратишь на еду, одежду, жильё, понятно, первичные потребности. Но также то, что останется после еды, одежды, жилья — а это, кстати, показатель качества жизни — ты ещё и тратишь на что хочешь в это самое свободное время. Всякий отпуск, досуг, кино, домино, всякое такое.

И это в итоге на длинной дистанции к чему привело? Это привело к антропотипу людей, которые на работе работают работу, и ее ненавидят, естественно, либо относятся к ней так — типа это…

СУ. Обязалово.

АЧ. Да, это обязалово, положняк, в школе к этому же приучают. «А на самом деле я» — и дальше у него появляется хобби, то есть то, чем он занимается уже не для денег, а для души. И оно, как правило, никак не связано с работой, или очень трудно найти эту связь. И вот он на работе скучный бухгалтер, а на самом деле он байкер или ролевик, или еще кто-нибудь.

Он вот в этой биполярке существует. У него есть две идентичности, маркированных часто даже одеждой. Вот тут он в дресс-коде, а тут он…

ИК. Рок-звезда.

АЧ. Да, рок-звезда.

СУ. И в свободное время он сразу бежит к Мефистофелю.

АЧ. Ну, конечно.

СУ. Сразу же, первым делом.

АЧ. Да-да-да.

СУ. «Мне скучно, бес».

ИК. Подождите. Здесь есть нюансы. Хобби могут тоже работать на духовное развитие.

СУ. Хобби, которые для убийства времени. Мы же говорим про убийство времени.

ПЩ. И сам факт, что это воспринимается как раскол. Субъект-субъектный, цельный человек, он всегда везде целиком. Это, знаешь, по Грибоедову.

Когда в делах — я от веселий прячусь,
Когда дурачиться – дурачусь.

Но при этом это всегда я. То есть я и на работе — полностью я, я и в развлечении — полностью я, я и в постели — полностью я, я всегда — полностью я.

АЧ. Правильно, правильно. И речь о чём? Что у человека до этого раскола нет такой фигни, как работа. Да, у него есть его дело, которое он делает. Он его любит, он в нём тоже — он.

ПЩ. Может, даже и не любит, но он там — целиком он. У него нет этого метафизического раскола, что «там — это не я». Вот это важный момент.

ААЧ. Да, нет этой объективации, инструментализации человека, его редукции.

ПЩ. Технологизации, давай скажем. Нет технологизации. На самом деле, сначала, в конечном итоге, мы приходим к технологизации человека. Вот что. Сам человек становится технологией.

Вот в чему приводит вся эта длинная история.

И твой дрон — биодрон — это и есть дословно человек, превращенный в технологию, полностью лишенный собственной воли. Но трагедия и трюк-то в том, что от этой воли человек сам отказывается.

В этом главный вызов, что этот биодрон сам от своей воли отказывается. Мне кажется, главная для нас точка, которую придется решать.

СУ. Друзья, тогда получается, что для чистоты понимания нам нужно говорить не о свободном времени, а о вольном времени и невольном времени. Потому что «свободное время» – это манипуляция. Свободное — от чего? Для чего?

А вот категория «вольное время» и «невольное время» нам дает ключик для понимания. Потому что вольное – это которым ты распоряжаешься, исходя из своей субъектности, а «невольное» может быть внешне навязанное, соблазненное. Ты ее [волю] кому-то отдал. Мне кажется, что это мысль, которая даст нам продвинуться.

ПЩ. Хорошая мысль. С «невольным» согласен, а вот с «вольным» не отзывается. В русской традиции у нас само понятие «вольное» у нас – тоже, знаешь…

Недаром, если брать Пушкина и Пугачева, то есть тоже следствие раскола. У нас «вольное время», к сожалению, воспринимается, в моих терминах, как пафос, оторванный и от логоса, и от этоса. Нам еще нужно эту волю, вольное время — научиться оставаться в этической зоне.

У нас когда вольное время — это значит время, когда я ни богу, ни черту и никому…

СУ. Специальное слово есть у нас – «вольница», которая никогда больше не употребляется.

АЧ. А также – «век воли не видать».

И заметьте, опять же, в трудовых отношениях – «уволить».

СУ. Уволить, да.

АЧ. «Я пришел дать вам волю».

ПЩ. Так это твой выбор. Мне кажется, здесь вопрос отношения тоже. Здесь тоже есть урок. «Вольное» и «невольное» время во многом зависит от этического выбора субъекта.

СУ. Так я об этом и говорю, Павел, что разделение диалектическое на вольность-невольность позволяет нам категорию времени применять в категории этоса. Есть люди доброй воли, а есть злая воля. Соответственно, время человек злой воли будет проводить вольно, но с ущербом для других людей.

Это совершенно не значит, что вольное время — типа с пользой будет. Вообще не факт.

ПЩ. Лихой человек, лихие люди.

АЧ. Обратите внимание, господа…

СУ. И товарищи.

АЧ. И товарищи, хорошо. Что наш разговор об ИИ внезапно оказался в философской дискуссии на древнюю как мир тему о свободе воли. Спиноза, вот это вот всё. Августин, то по поводу чего Д’Артаньян Арамису дуэль назначил.

СУ. А мы думали, что дело в батистовом платке с инициалами «КБ».

АЧ. Здесь что интересно — выясняется, что

с появлением ИИ добрая старая тема предопределения и свободы воли зашла на интересный новый виток, на новый круг.

Казалось бы, мировая мысль уже столько всего на эту тему наговорила, напридумывала, что там уж скажешь нового.

Но как только у тебя появился автоматический штамповальщик мозгов, компуктерный, из ноликов и единичек, так тут же внезапно обнаружилось, что «тема сисек не раскрыта». Тема свободы воли снова встает перед нами с пугающей просто темой.

ПЩ. Она никуда и не уходила, просто она становится более явной, потому что сейчас, по сути, sales pitch этой самой сделки — как и всегда, просто сейчас обертка настолько прекрасная – «продай свободу воли» как абсолютное благо. Не забывай. По сути, что ты должен продать? Ты должен искусственному интеллекту продать свою волю.

И люди-то это и хотят сделать. Это важно, есть огромное желание это сделать. Это тоже парадокс, особенно на фоне крушения сказок о демократии.

Всем говорят про свободу. О какой свободе речь идет? Свобода продажи.

Это свобода, чтобы я сам мог выбрать, какому искусственному интеллекту мне продаться. Это свобода раба выбирать себе господина.

Вот, по сути, весь смысл «демократической» этой свободы, о которой говорится. И здесь искусственный интеллект — выступает то, что ты делегируешь именно свободу принимать решения. Ведь мы же пользуемся искусственным интеллектом. Что мне делать? Как мне?.. Как раз то, что говорил Семен про ИИ.

Но это же именно отказ от субъектности.

Ты добровольно должен в рамках сделки отказаться от субъектности, а в обмен получить на биологическом уровне дофаминовую зависимость, на духовном — эту мефистофелевскую разводку,

о которой писал и Пушкин, и [Гете] «Фауст», и прочее, прочее.

Эта тема не то, что всегда есть, сейчас она, наверное, всплыла особо видимо, что ли, то есть и особенно не прикрыта. Условно, свобода воли. Давай переведу. Ты можешь мучиться в отношениях с реальными женщинами, а это всегда процесс сложный. Либо — вот тебе идеальная кошкодевочка в идеальной андроидной упаковке с идеальной программой, которая является идеальным зеркалом всего твоего подсознания.

АЧ. Которую можно отключить с пульта, чтобы не трындела.

СУ. Это в «Кибердеревне» шикарно отрефлексировано, как виртуальная любовница начинает манипулировать топ-менеджером. В отечественной культуре, я имею в виду, два года назад.

АЧ. Неплохо это, честно говоря, решено и у Пелевина в S.N.U.F.F., где, напоминаю, оператор дрона как раз-таки заводит себе резиновую женщину с искусственным интеллектом, но будучи экстремалом, как любой оператор, специальным образом подкручивает у неё настройки на максимальное сучество. Она в итоге доводит его до самоубийства, пользуясь всей мощью погруженного в нее компьютерного разума.

ПЩ. Символичненько.

АЧ. Да-да-да. Буквально так.

СУ. Но что это делает? Давай разовьём мой первый [тезис] тогда, логику про воображение — раз мы уже взяли про резиновых женщин — и искусственного человека. Ведь для того, чтобы добиться… Павел говорил уже про ситуацию отношений между полами, а ещё есть ситуация «добиться женщины». Хоть со школы — внимания добиться, хоть в современности. Это то, что активизирует твое воображение.

Ты хочешь выглядеть лучше. Давайте вспомним эту ситуацию. И только потом ты получаешь некий приз. Пойдешь в кинотеатр, например, с девочкой, которая тебе понравилась.

АЧ. Наконец-то разговор о бабах. А то все, блин.

СУ. ИИ да ИИ. А вот смотрите…

АЧ. Теология политическая.

СУ. Почему я утверждаю, что оно в первую очередь по воображению ударяет? Потому что там ты подкрутил на любые настройки, и тебе не нужно воображение. Ты даже ни о чем не представляешь.

АЧ. Что далеко ходить? Есть же индустрия пикапа. Там, по сути, на аналоговых инструментах, но тоже тебе вживляют программы, скрипты, с помощью которых ты превращаешься в серийного бабоукладчика. Гарантированно.

СУ. Отличный пример. Давай разберём.

И вот у нас на наших глазах сколько-то мудаков пошло отбывать общественные работы, которые пользовались такими скриптами. Почему? Потому что у них воображение отключилось в другой сфере. Они заимствовали технологию, но у них отключилось воображение. Как это с точки зрения Уголовного кодекса, который свято завещал чтить Остап Ибрагимович? Как он будет выглядеть на видео потом, когда это снимут в городе?

АЧ. Да я радикальный тезис скажу — их нечего было сажать, они биодроны. Все претензии к оператору, который их программировал. А они что? Они жертвы.

СУ. Слушай, ну так как они био, на какое-то время их нужно приземлить, пока батарейка разрядится. В этом смысле их приземлили на стартовую площадку.

ПЩ. Давай объясним, какой здесь есть философский смысл. Что еще важно? Что скрывается за этим субъект-объектным отношением для человека?

Почему мы готовы продать свою волю, не понимая этой обманки? Потому что она нам предлагает блага «нечто», могущество «нечто», власть «нечто» без необходимости этому «нечто» соответствовать.

АЧ. Во!

ПЩ. Все блага. Обладание красивой женщиной без необходимости соответствовать этой женщине. Если она искусственная, понимаешь, да. И так во всем. Это работает с любой технологией. Я хочу передвигаться со скоростью бегуна, но тренироваться как бегун я не хочу, поэтому пусть меня везет самокатная повозка, и так далее и тому подобное.

АЧ. Я хочу стать миллионером, но не собираюсь строить бизнес, поэтому пожалуйста дайте мне выиграть в лотерею, типа того.

ПЩ. Да. Образ этого объекта оно тебе продаёт. За волю ты платишь именно этим. Получение блага, получение блага идентичности, или по-русски, блага имени, без необходимости соответствовать этому имени, если угодно.

Выход — соответствовать.

Единственный выход из этой воронки – разворачиваться и соответствовать. Преодолевая разрыв между сутью и формой, между «быть» и «казаться».

АЧ. Работать над собой, проще говоря.

ИК. Мне кажется, это вообще закон природы. Раз ты получаешь какие-то блага за счет технологии значит, тебе чем-то придется пожертвовать.

АЧ. Так Павел об этом и говорит. Что у тебя есть выбор.

ПЩ.

Обманка искусственного интеллекта в том, что тебе ничем жертвовать не надо.

ИК. Да.

ПЩ. Тебе он продает возможность получить все блага, не пожертвовать вообще ничем.

Это продажное предложение. А в итоге тебе пожертвовать придется самым малым, собственной бессмертной душой.

СУ. Кстати, это очень похоже на изобретенную в Америке историю, как можно постоянно – это в начале XX века изобрели — как можно питаться бутербродами бесконечно и при этом не посадить желудок. Пить кока-колу. Для чего она была придумана? Для того, чтобы позволяла переваривать [все] в желудке. Почему она сначала в аптеках продавалась.

Искусственный интеллект по большому счету… Я еще когда «восьмерку» купил свою, я провел этот эксперимент. Ржавую гайку, пакет с «колой» на ночь, и она у тебя с утра как новенькая. Это же для этого. Иначе ты гамбургер не будешь есть. Почему этот фастфуд бесконечный [едят]? Ты не сможешь даже два дня [подряд] есть.

ИИ — это кока-кола для интеллекта. Ты её заливаешь, она вкусненькая. Только она тебе не пищу, а мозг разжижает.

А потом у тебя будет [в голове] булькающая субстанция — Пучков [таких] называет «малолетние дебилы» — и она будет из башки постоянно выплескиваться, потому что кока-колой разбавлено.

АЧ. Здесь у меня к Павлу вопрос. Все-таки это разные вещи — разжижение сознания, о котором говорит Семен, ну и Пучков, и разжижение воли, то есть обезволивание.

ПЩ. Мне кажется, да. В идеале они все влияют друг на друга. Если переводить на русский язык «ум», «сердце» и «дух», они, разумеется, все связаны между собой.

Но последовательность разжижения в моменте, наверное, идет с разными акцентами. В пределе, конечно, нужно сделать разжижение духа, то самое разжижение воли. Но почему мы соглашаемся на это? Потому что оно позволяет сначала телу, чувствам в широком смысле, удовлетворить желания без необходимости им соответствовать.

Но ты прав. До недавнего времени логос, логосная штука оставалась в стороне, потому что логос был нужен массово для удовлетворения этих самых желаний. А сегодняшний трюк, что и логос массово уже не нужен, «все за вас сделаем».

АЧ. Протезируем.

ПЩ. Главное, продайте все. Но мой-то вывод, что выход… Это нас ставит лицом к лицу перед тем фактом, который был всегда.

Мы сами построили себе идол логоса. Мы забыли о том, что логос внутри этоса. Что логос тоже внутри этики и внутри воли.

Тот факт, что сейчас нам логос могут подменить искусственным интеллектом, как в твоем посте хорошем, возвращает к вопросу об онтологии и аксиологии.

Уж извините, не получите технологию без онтологии, и никогда не могли получать. Просто вы себе могли врать, что вы можете получать, но вот сейчас мы вас лицом к этому вопросу поставим, что не будет технологии без онтологии. В этом смысле твой старый пост месячной давности, что Иран бомбят, потому что у него этика неправильная, это на самом деле то же самое, в эту копилку.

Каждая онтология должна произвести свою технологическую систему, потому что она разная будет.

Разный человек будет жить в разных онтологиях и в разных технологиях.

АЧ. На эту тему остается только процитировать советского классика, что всякая идея только тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет себя защищать. И выясняется, что раз уж ты претендуешь на собственную отдельную онтологию, более того, на собственную аксиологию, теологию даже не беру пока, бог с ней, что называется, но если ты претендуешь на отдельную свою собственную, отличную от «них» каких-то, аксиологию, онтологию, будь добр, произведи из нее и с ее помощью технологию, которая…

ИК. Которая не будет заставлять тебя подписывать сделки с Мефистофелем.

ПЩ. Да, то есть, есть условно три позиции. Позиция «вот у нас нечистый дух, который дает тебе эту самую технологию». А русская позиция, как формулировал ее Алексей в начале, «давайте, пожалуйста, технологию, но без нечистого духа».

Но это откровенная цивилизационная хуцпа, уж простите.

АЧ. За неё нас и бьют. За неё нас и бьют. Что — если вы хотите, как вы привыкли это делать за все тысячу лет существования, за мёд, дёготь и пеньку покупать у нас технологии, так вот это больше не работает. Мёд, дёготь и пеньку мы у вас даром заберём, а технологию мы вам не отдадим, или отдадим с бэкдором внутри.

Мы вам, конечно, смартфон-то продадим, но в любой момент по щелчку кнопки он превратится у вас в кирпич, если вы себя плохо вести будете.

СУ. Или еще хуже, в еврейский, в израильский пейджер превратится.

ПЩ. Семен, извини.

Но третья альтернатива — если не опция хуцпы — то опция хуцпы, как я сказал, из Святого Духа создать свою технологию, из другого духа создать.

Если у вас технология от нечистого, то единственная альтернатива – это из другого духа свою технологию.

ИК. Что это может быть?

АЧ. Давайте я переведу с сакрального, его люди многие не любят и боятся, на более человеческий. Вспомните, всплывало в разговоре это, в Силиконовой долине, to make the world a better place. Сделать мир лучше.

Вот нам надо выкатить набор больших целей. Например, обеспечить весь мир бесплатным интернетом, чтобы никто не платил больше никакому Маску или кому-нибудь еще за доступ к сети и навсегда ликвидировать цифровое неравенство.

И вот, пожалуйста, у нас есть космос, у нас есть спутники, у нас есть ракеты, у нас есть БРИКС. Давайте соберёмся и положим их нахрен с их этой самой.

СУ. Помните, что Михаил Канавцев рассказывал? Давайте в основу наших сетей положим алгоритмы, которые не понижают уровень, а повышают, то есть, выполняют образовательную функцию. И договоримся, что мы это сделаем с китайцами — у кого оно есть — и попробуем.

АЧ. Короче, каждая инвестиция в каждую большую технологию или решение сопровождается соответствующей политической программой. Зачем это делается?

ПЩ. Не политической все-таки, а этической.

АЧ. Понятно. Но в том-то и дело, что как только ты попытаешься ее изложить на языке этики, тут же немедленно выяснится, что…

ИК. Придут политики.

АЧ. Да.

ПЩ. Я сказал бы тогда — не политикой, а властью. Я политику от власти различаю, ну ладно, это, прости, занудство.

Я последний тезис тогда в копилку. Специфическая русская проблема, на мой взгляд, заключается в том… Почему я слово «раскол» считаю у нас центральным. Потому что

в отличие от многих других традиций, у русской традиции есть и свой логос, есть и свой этос, есть и свой пафос. Есть и свой ум, есть и свое сердце, и есть свой дух.

У нас проблема в том, что они все отдельно друг от друга живут. Они друг с другом вообще не взаимодействуют.

Поэтому у нас ядерный проект — отдельно, русский бунт — отдельно, сердце — отдельно, а русская этика вообще живет отдельным образом, обеспечивая все это существование. То есть проблема, главный вызов для нашей традиции – эти вещи связать. Найти язык, на котором они смогут коммуницировать между собой.

АЧ. Это не всегда так. Павел, это не всегда так. Например, есть же прямая связь между русским космизмом и русским космосом.

ПЩ. Есть, но она всегда скрытая, случайная и немножко «как-то само сталося».

АЧ. Федоров, Циолковский, Гагарин. Почему? Все же четко здесь.

ПЩ. Прости, сейчас договорю. Мой любимый пример тоже известный. Может, не знаешь имя. Раушенбах.

АЧ. Да, конечно.

АЧ. Один из величайших физиков, теоретиков и создателей всех наших программ. И он же пишет работу о Троице. Он пишет работу по иконографии образа. И вот это пример, когда этос соединен с логосом. Русский ум соединен с русским этосом. Да, по фамилии Раушенбах. Все могут посмеяться отдельно в комментариях. Я примерно об этом говорю.

АЧ. Во-первых, чему тут смеяться?

ПЩ. У Семёна недавно был весёлый диспут, я туда отсылку делал.

АЧ. А, да-да-да.

СУ. Это мне стоило столько «нэрвов»! А там ни логоса, ни этоса.

ПЩ. Повторюсь, последний тезис, на мой взгляд, оно иногда случается, но базовая проблема, которая есть сейчас — почему мы все время хотим что-то заимствовать? Потому что у нас оно существует, не зная друг о друге.

И мне кажется, большая проблема — не то, что проблема, вызов, задача, в том числе и чистоты понимания — это именно налаживание связи. Когда русский ум соединится с русским духом и с русским сердцем, тогда эта традиция избавится от чувства собственной вторичности и необходимости заимствовать технологии, полученные в результате мефистофелевской [сделки].

АЧ. То есть,

философа, инженера и поэта надо где-то запереть в одной комнате и не выпускать, пока не договорятся.

ИК. А пока этого не случится, можно ли нам пойти по такому пути, которому, как мне кажется, пошел Китай, провернув вот эту хуцпу — заимствовав технологии и одновременно блокировав какие-нибудь социальные сети, Google или еще чего-нибудь, ограждая себя…

АЧ. Слушай, ты же знаешь… Может быть, не знаешь деталей. Но напоминаю, насколько это была действительно сложная технология, я имею в виду это китайское заимствование. Там сидело, на секунду — и сейчас еще сидит в Пекине — 20 тысяч человек, которые с утра до вечера изучают один и тот же вопрос. «Вот эта технология, которую мы вчера украли у бледнолицых обезьян, какой она потенциально вред может нанести нашему китайскому обществу, нашему китайскому сознанию и нашему китайскому коммунизму?»

СУ. Нанесёт обязательно.

АЧ. И выдают рекомендации. Круглые сутки до посинения сидят и занимаются этим. Целый огромный институт создан исключительно для ответов на этот вопрос, применительно к каждой самой маленькой технологии, неважно, речь идёт о физической технологии, гуманитарной или какой бы то ни было ещё.

СУ. Это наша главная беда, что эти гуманитарные технологии, это все внутри когнитивной войны. У нас до сих пор не появились шарашки — у государства, я имею в виду — мы же добровольцы, которые разбирают хоть как-то это на винтики. Вот как оно работает?

Ладно, я не говорю сейчас даже про создание альтернативы. Первый «Леопард» когда подбили, его первым делом — куда? Чтобы разобрать, правильно? Чтобы [понять,] как там, что, как там вся [начинка устроена]. В этом смысл.

А если мы понимаем — тем более, обращаем внимание, одна из последних новостей официальная, что всех этих гендиректоров ИИ западного приравняли к офицерам, это официальная доктрина, они за базар отвечают. Это что значит? Если захочет, например, ИИшник американский дернуть куда-нибудь, как наш Дуров, например — не, братан, все, ты уже офицер, присягу давал, это госизмена.

А мы все еще на это смотрим как на подготовку к экзаменам. У них уже разработчики ИИ — это офицеры. В Китае те, кто занимается ИИ, это в шарашке разбирают на винтики. А мы в игры играем, отчеты готовим. Ну что это такое? Мы отстаем в очередной раз в том, что уже есть.

ПЩ. Потому что мы не понимаем, зачем. Потому что нет верхнего контура, который бы объяснил, почему и зачем нам нужно…

АЧ. Я уже понимаю, что мы, скорее всего, будем обсуждать в следующий раз. И спасибо, Павел. Мне кажется, этот русский разрыв, раскол между духом, умом и сердцем.

ПЩ. Но — все есть. Это негативная новость. Позитивная новость в том, что все есть.

АЧ. Просто все в разных местах.

ПЩ. Проблемы либо с тем, либо с другим, либо с третьим. Можно отдельно обсуждать, но если погружаться в изучение других традиций, вы увидите, что у них есть свои явные перекосы. Например, та, которую я знаю, британская.

Почему у британцев с русскими такие сложные отношения, почему так раздражают? Потому что русские подключены к духу напрямую.

Британцы – это чистая логосоцентричная традиция. Почему я говорю, что англосаксонцев на чистом логосе никогда не переиграть? У них на всем это и есть. Логос ради логоса, лишенный этой связи, они все ради него и пожертвовали. Но русские обычно всегда их раздражают тем, что у них напрямую связь с этикой, с духом, и это их очень сильно бесит.

Но у нас оно — отдельно. У нас из позитива — все есть, но проблема в том, что все по отдельности. Оно всегда работает сильно хуже, но сейчас просто наступает момент, когда этот раскол…

Но, в принципе, это символично. Можно сказать, что вообще русский модерн с раскола начался. Поэтому в каком-то смысле преодоление раскола… Вполне понятно, что пока не преодолеешь, ты из этого модерна и не выйдешь, о котором все говорят.

АЧ. Да, русские расколы.

Это, кстати, что?

С Украиной — это тоже один из частных случаев русских расколов. И он «один из», просто сейчас острый, но сколько их.

СУ. У нас в Закавказье русский раскол.

АЧ. Ну, да.

СУ. В Средней Азии свой русский раскол. Просто на постУкраине он вышел уже в кровавую фазу. У нас в каждом из этих регионов свой русский раскол.

ПЩ. Но на мой взгляд, это все следствия фундаментального раскола ума, этики и чувства.

СУ. Импорта чужого логоса. Мы его импортнули и начали применять в каждом месте. И он пророс, исходя из местной специфики. И теперь у нас еще конфликт импортированных логосов.

АЧ. Ну, конечно.

СУ. Я хочу напомнить, друзья, раз мы уже идем к финалу, про логос. Вообще, изначально «логос» — это и «слово», и «понятие».

ПЩ. «Слово», да. Имя, понятие.

СУ. Имя, понятие. И вот овладение логосом — это возврат словесной культуры, то есть умение из слов вычленять понятия, из понятий рождать слова.

ПЩ. Ну, или по-простому, «называть вещи своими именами».

СУ. Да, но еще искать эти имена. Мало назвать, еще надо понять. Я напоминаю вам, товарищи политические теологи, что «В начале было Слово».

Людей нужно заново учить читать. Главное, что делает ИИ — отучает человека читать.

АЧ. За тебя читает.

СУ. А чтение — это единственный [способ] нашего общения с теми, кто не с нами. Те самые отношения «субъект – субъект». Кто такой «автор», «авторитет»? Это максимально выраженная субъектность. Она может быть либо в тексте, либо в изображении. Либо картина, либо текст.

Все остальное — это промежуточные варианты, комбинация. Смартфон – это комбинация картины динамичной — нам в «Гарри Поттерах» показали газеты с говорящими картинками, этот образ. И я утверждаю, что чтобы нас поработить, эти все технологии нас максимально отучают читать, именно читать. То, что нам дает ИИ под видом чтения — это сублимированная история.

АЧ. Это он за тебя прочитал и тебе рассказывает.

СУ. И тебе пересказывает.

Вернуть нашу функцию работы с логосом, не переигрывание англосаксов, а вообще способность в логосе двигаться — это возвращение человеку способности читать.

А вторая проблема наша с ИИ — это человек играющий.

Это тоже доказано, что потребитель всегда либо изображает, либо играет. Если изображать сложнее, то игры… Нужно вытаскивать человека в реальный мир игр, потому что без игры развития человека тоже не может быть.

А учитывая, что мы зависли, подростковый возраст расширился, как нам Хагуров объяснял, [лет] до сорока, нам нужно [использовать и эту возможность]. Нельзя человека отучить играть. А вот переводить – вот, мода на настольные игры — на лапту, например. Я мечтаю, чтобы наши люди в лапту [играли], это интереснейшая игра, она суперколлективная.

Ты можешь даже компьютер использовать. Сейчас приведу пример. Игра нашего детства – «Герои меча и магии». Вроде бы игра компьютерная, но смысл в том, что она соединяет двух человек. Или игра в шахматы. Одно дело играть с каким-то ИИ, а другое дело использовать технологию, чтобы поиграть с человеком где-то там.

Это неплохие технологии. Просто их нужно опредмечивать.

АЧ. Тут-то проще. Понятно, что

мы имеем дело с очень агрессивным посредником, который пытается поставить себя на место всех твоих коммуникаций с любыми контрагентами. И пытается заменить тебе сразу и глаза, и уши, и рот, и мозг.

Чтобы ты и на прием работал через него — то есть он сначала фильтровал, потом тебе уже — и на передачу тоже, чтобы он тебе модулировал и формулировал, что ты скажешь. Он вместо тебя собирается — претендует — все это делать.

И похоже, что как раз-таки сейчас то, что раньше было естественно, само собой, то есть просто живое общение с другим живым человеком, сейчас этому приходится уже специально учиться.

ПЩ. Не просто учиться.

АЧ. Практиковать.

ПЩ. Все-таки завяжу. Это один из моих главных тезисов последних двух лет, вынужден его повторить. И он имеет прямое отношение к традиционным ценностям, о которых так много говорят.

Особенность современной эпохи, в чем ее, на мой взгляд, промыслительное значение, благое — в том, что

большую часть нашей истории, надо признать, мы пользовались очень многими благими плодами, логосными в том числе и пафосными, но по привычке.

В отношениях между людьми, в отношениях между полами, во всех по совокупности социальных практиках.

То есть по привычке, условно говоря, ты не выбирал — жениться, не жениться. Это было нормально. Оно по большей степени случалось. Потом зона выбора повышалась, но в целом это не было этическим добродетельным осознанным выбором.

Это и есть культура. Сама по себе культура выступает определенного рода технологией, но технологией этической.

АЧ. Форматирующей, да.

ПЩ.

А современная эпоха, если ее формулировать, какой вызов ставит перед нами? Выбери снова. Ты должен выбрать снова общение, ты должен выбрать снова игру, ты должен выбрать снова живую женщину, ты должен выбрать снова отечество, ты должен выбрать снова.

ИК. Аэто возможно?

ПЩ.

Полагаться на культуру как на технологию больше будет невозможно. Вот мой главный тезис. Без субъектных этических выборов людей оно работать не будет.

Поэтому учить-то нужно не читать. Само по себе чтение может быть методом, путём к этому. Но главный вызов заключается в том, что человек должен сам это выбрать.

Духовная мышца, этическая мышца атрофирована. Без её подключения вся эта культурная система из традиционных ценностей будет очередной культурной технологией, культурной формой, на которую будет распилено огромное количество денег, но реального эффекта она не даст.

Это мой последний большой тезис.

АЧ.

Проще говоря, быть собой раньше получалось само собой.

А сейчас быть собой — это целое дело. Это прям труд. Выясняется, что раньше труд состоял в том, чтобы дров себе наколоть зимой и воды принести из колодца.

ИК. А сейчас — чтобы человеком остаться.

АЧ. А сейчас — чтобы человеком остаться. Все силы придется теперь тратить на это. Раньше никакой угрозы не представляло, что придет кто-то и тебя расчеловечит. Только Мефистофель если завалит случайно вечером, но это не ко всем и не всегда. А сейчас он по умолчанию есть.

ПЩ. И заметь, это же противоядие от нашего фарисейства. Как говорить может западный условно человек, но говорить нашим посконным, традиционным? «Ну, чего стоит? Давай посмотрим, чего стоят все твои ценности, если я тебе предложу реальную возможность от них отказаться. Чего стоят все ваши семейные ценности, если я создам реальную экономическую систему, в которой каждый может самодостаточно выживать, когда семья реально отвязана от проблемы выживания. Вам не надо больше жить вместе, чтобы физически выжить. Вот посмотрим, где лежат ваши настоящие ценности».

И тут сразу выясняется, что наша воля выбирает преследовать максимальную выгоду в текущий момент.

ИК. Это искушение. В чистом виде.

АЧ. Те самые три искушения Христа. Огромное спасибо, я прям изучу этот текст Сикорского, очень интересно. Власть над материей, власть над воображением и власть над институтом. Три позиции по восходящей, которые дьявол предлагает Иисусу.

ИК. Братцы, давайте, наверное, уже понемногу. Я так понимаю, что все тезисы уже были выложены. Надо все это суммировать, зафиксировать еще раз и осмыслить. Поэтому по финальному слову скажем. Давай, Семен, с тебя начнем.

СУ. Я, наверное, тему следующую. Вообще, эта рубрика у нас длящаяся. Это особый сериал внутри сериала.

Про воображение. К чему я пришел. Если у тебя нет свободной воли, то твое воображение зависит от внешних источников. А так как ИИ, подонок, знает все о тебе, а самое главное — мы про врага говорили: враги рождаются либо из опасности, либо из страхов — так как современный человек опасности утратил в основном, все враги происходят из страхов.

И так как у тебя невероятное количество свободного времени, которое тебе надо убить, воображения у тебя своего нет, тебе его производят извне, то там появляется «свет мой, зеркальце, скажи и всю правду доложи». Чего на свете ты боишься больше всего? Я ему об этом рассказал, а потом эти страхи производятся на конвейере, и рано или поздно мне, моему воображению, создадут некоего врага.

А враг может быть кто угодно. Вот мы видим Грету Тунберг. Мне кажется, это идеальный человек по производству виртуальных врагов. Это попытка была до искусственного интеллекта создать какого-то искусственного человека, который возник из ниоткуда, девочка из ниоткуда, которая вдруг — вот он, враг.

Производство искусственных врагов — это результат нарушенного воображения, отсутствия свободы воли и наличия слишком большого количества времени.

Воображение нужно развивать, тренировать,

это особая история про подлинное воображение, это тоже вопрос этики, где оно испорченное, а где оно творческое. Это вопрос про новое платье короля. Где он голый, а где это действительно новое платье.

Так что у меня вопросов появилось даже больше, чем было вначале.

ИК. Павел?

ПЩ. Я закончу, попытаюсь суммировать общий посыл за всеми моими тирадами. Наверное, базовый вывод заключается в том, что искусственный человек — оговорка по теме — искусственный интеллект действительно ставит перед нами без прикрас фундаментальный вопрос о человеке как таковом. Собственно, кто такой человек? И что такое человек? И что такое красота? И что такое истина? Здесь вспоминается Заболоцкий:

Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?

Если человек — это сосуд, в котором пустота, тогда искусственный интеллект — это наш объект-объект и служение той воле, которая стоит за этим интеллектом. И выход из этого только в разжигании того огня, который сияет в сосуде. По такой метафоре.

Переведя на простой язык,

победить искусственное можно только повышением настоящего.

Становиться человеком в полной мере этого слова. Здесь на эту тему православный анекдот:

до появления святых человек в полной мере был всего один, и тот – Бог.

Примерно так. По этой логике, чтобы противостоять искусственного интеллекту, каждому волей-неволей, чтобы просто им остаться, придется двигаться. Да, это тоже по Высоцкому. Нет опции стоять на месте. У нас либо по тем коридорам вниз, либо наверх.

Две опции, и тут всем придется нам выбирать. И индивидуально, и коллективно.

ИК. Алексей.

АЧ. У меня вот какая догадка.

Ведь единственным по-настоящему большим экзистенциальным вызовом, с которым человечество жило всю предыдущую историю до самого недавнего времени, был просто вызов личной смерти. И так или иначе вся мысль, ум, все чувства и весь дух, работали так или иначе с этим вызовом. И отсюда все религии — про жизнь после смерти, про вечную жизнь и все такое прочее.

Осознание собственной смертности, неизбежности этой смерти, ужаса от этого, необходимости как-то с этим что-то делать.

СУ. Ты жил от чуда рождения до страха смерти.

АЧ. И так далее, да. Это был единственный экзистенциальный вызов, с которым мы до сих пор сталкивались. Так вот, на наших глазах появляется второй.

СУ. Прецедентов не было.

АЧ. Вообще. Даже близко ничего похожего.

В каком-то смысле действительно надо признать, твари, гады

постгуманисты, по крайней мере, в одном правы, что история хомо сапиенса в том виде, в котором мы ее знали, похоже, заканчивается.

Потому что появляется второй экзистенциальный вызов, непредусмотренный. А именно жизнь с Другим, который, конечно, когда-то был твоим порождением, но который превосходит тебя во всем. Умнее, быстрее, знает про тебя больше, чем ты про него.

Это хуже смерти. В каком-то смысле это огромный риск умереть до физической смерти твоего организма. Развоплотиться, объективироваться, перестать быть вообще хоть чем-то, тем самым субъектом, наблюдателем.

ПЩ. Стать биодроном.

АЧ. Стать биодроном, да. И это не для кого-то в отдельности, это для всех. Это прямо трындец что такое, если подумать.

У нас появилось нечто, что страшнее личной смерти. Впервые.

Не было ничего, что страшнее смерти. Религия давала нам какую-то такую версию, объясняющую модель, что душу потерять страшнее, чем просто умереть.

ПЩ. Извини, вынужден поспорить.

В том-то и дело, по крайней мере, наше православие [говорит], душу потерять страшнее, чем тело. Ты говоришь о том, что для всех видимо и понятно было, что такое потерять тело, но вот про потерю души это было больше абстрактно.

АЧ. Да.

ПЩ. Я бы сказал,

смысл современности, что фраза «потерять душу» становится очень конкретной, видимой и понятной.

АЧ. Да, да.

ПЩ. Вызов-то тот же, он не новый, он просто видимым и понятным становится, что — не отвертишься. Вот в чем его особенность.

АЧ. Теперь для того, чтобы объяснить, как это происходит, не обязательно оперировать теологическим языком. Хотя он все равно точнее, яснее. Многие не самые глупые люди думали на эти темы в предыдущих поколениях. И там какая-никакая есть традиция работы с этим вызовом, который в общем-то действительно был всегда. И Фауст с Мефистофелем не вчера [появились] и, я уж молчу, «Князь мира сего». Они давно тут живут, в смысле.

Вот оно.

Здравствуй, дорогой товарищ антихрист.

СУ.

Нам две пиццы и пива.

АЧ. Как-то так.

ИК. Братцы, спасибо вам большое за эту беседу. Как всегда, очень интересный разговор.

Друзья, спасибо, что смотрели наш подкаст. Подписывайтесь на «Чистоту понимания».

Я благодарю наших ведущих. Алексей Чадаев, политолог, журналист. Семен Уралов, политолог, журналист, писатель.

Отдельная благодарность, как всегда, политическому философу, нашему эксперту Павлу Щелину. Обязательно, друзья, подпишитесь на канал Павла Щелина в Ютубе. Подписывайтесь на телеграм-каналы наших ведущих, там есть анонсы всех наших выпусков. Не забывайте про стримы по вторникам в 21.00.

Ну и обязательно подпишитесь на наши каналы в Рутубе и Ютубе, и страничку ВКонтакте. Найти несложно. В Рутубе и Ютубе каналы Семена Уралова. ВКонтакте паблик «Чистота понимания». Спасибо вам.

До встречи.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Было ли это полезно?

ДаНет

10 / 0

#алексей чадаев #иван князев #искусственный интеллект #павел щелин #политическая теология #политтеология #семен уралов #чистота понимания