Стрим в Telegram от 26 августа 2024
Диалог Семёна Уралова иТемыра Айтечевича Хагурова
Семён Уралов. Уважаемые слушатели, мы пока собираемся. У нас по традиции музыка. Наша беседа посвящена первому сентября, поэтому классика жанра, «Школьный вальс». Собираемся.
[звучит песня «Школьный вальс»]
СУ. Здравствуйте, уважаемые слушатели! 26 августа [2024 года] на календаре, «Социология здорового общества», это наша рубрика с Темыром Айтечевичем Хагуровым. Мы выходим из отпускного режима. Сегодня у нас будет беседа посвящена грядущему первому сентября, мы будем разбирать фильмы советской античности «Первый учитель» и «Большая перемена». Но прежде чем мы перейдём к разбору советской античности, поговорим на актуальную политическую тематику.
Темыр Айтечевич, вечер добрый. Поздравляю с возвращением в рабочий учебный режим.
Темыр Хагуров. Добрый вечер, Семён Сергеевич. Добрый вечер, уважаемые слушатели. Спасибо. С радостью возвращаюсь в активный рабочий режим.
СУ. Прекрасно. А мы ещё фильмы смотрим и думаем. Всем бы так работать!
Но сначала тема серёзная и на самом деле ни разу не радостная. Мы, несмотря на режим отпускной, [следим за] внутриполитической картиной и кризисом украинской трагедии. Мы находимся на очень опасной развилке. Развилке, которая может (чтобы не обострять и не нагнетать) вывести на эскалацию гражданской войны. Проходит украинская трагедия, она многоплановая, есть несколько войн: есть СВО, есть гражданская война, есть война колониальная. Но в рамках гражданской войны эскалация выходит на новый уровень. Я имею в виду ситуацию с новой атакой на православную церковь. Она называется Украинская православная церковь, это та, которая находится в молитвенном единении, это всё Русская православная церковь, так или иначе.
Темыр Айтечевич, мне интересна ваша рефлексия, во-первых, как человека православного, а во-вторых, как учёного-девиантолога. Как вы это видите? Как понимаете? На что обращаете внимание и нам рекомендуете?
ТХ. Здесь, наверное, не очень будут различаться точки зрения и православного человека, и учёного-девиантолога. Само слово «религия» означает связь человека с Богом. И первый тезис, который бы мне хотелось озвучить, — что
существуют нормальные формы религиозности, существуют девиантные формы религиозности. Нормальные формы религиозности связаны с поклонением добрым высшим силам.
Как их человек себе представляет? Это могут быть примитивные формы религии: анимизм, вера в духов. Это могут быть более сложные формы религии, политеизм по образу древнегреческой мифологии. Это, наконец, могут быть развитые формы религии, а вершиной развития религиозных форм является, безусловно, монотеизм. Это может быть христианский монотеизм, исламский монотеизм, другие его версии и т. д.
Всегда есть смиренная просьба по отношению к Богу или к высшим силам, есть смирение верующего перед высшими силами и есть апелляция к добру.
Кто-то скажет, что добро — это вещь эфемерная, его сложно определить, но на самом деле это очень эмпирическая вещь. Материнская любовь — это добро, семейное благополучие — это добро.
А противоположный полюс, там, где есть насилие, упоение этим насилием, стремление причинять страдания, легко эмпирически определяется как «зло».
То, что происходит с православной церковью на Украине, запрет и соответствующие санкции в адрес Украинской православной церкви — это вполне закономерная история.
Религии зла не терпят присутствия рядом с собой нормальных религий.
А то, что лежит в основании неонацистской метафизики, — понятно, что есть политические интересы, понятно, что есть там национальный вопрос, — но там же есть очень глубокая, очень накалённая и очень живая метафизика неонацизма. А это религия зла, это поклонение злу, это апелляция к злым силам. На эту тему существует обширная литература, посвящённая и аналитике «Азова»* [прим.: признан террористической организацией в РФ, а его деятельность была запрещена], неонацистского движения, и разного рода построений украинских националистов.
Эта религиозная история в корне не светская, и конечно, такие вещи не терпят рядом с собой нормальных религий.
Тут можно ветхозаветные параллели проводить. Древний Израиль, монотеистическая религия в окружении племён, практиковавших человеческие жертвоприношения, ритуальный секс, религии Молоха, Ваала, Астарты и т. д., там же постоянно был непримиримый конфликт вооружённый. Здесь то же самое.
Поклонение злу не терпит рядом с собой поклонения добру.
Поэтому история закономерная. Меня, честно говоря, удивляет, почему это произошло только сейчас, а не произошло раньше. И это ещё одно открывание сути, открывание лика того, с чем мы имеем дело.
СУ. Принято. Я сейчас тогда по этому тезису добавлю. Тоже поделюсь. У меня отпуск, как я шучу, [проходит] в персональном союзе писателей. Я стараюсь бросить всё и писать книгу. Я уже последние штрихи довожу. Как раз я разбирался в нацификации, как именно это работает на уровне коллективов и небольших социумов. Например, в городе или ещё где-то, и для чего нужны такие действия, какие сейчас происходят в православной церкви на Украине.
Нужен постоянный процесс поддержания части общества в особом состоянии стаи. Любой катаклизм отбрасывает человека на животный уровень, потому что вперёд выходят первичные инстинкты.
Мы расслаблены сейчас эмоциями, где-то кто-то наслаждается, кто-то управляет. А на самом деле
эмоции даны человеку для предупреждения об опасностях разных,
если говорить об их происхождении.
Когда в обществе любом происходит катаклизм, естественным [образом] происходит то, что в народе называют озверение. Это и в перестройку произошло. Катаклизм может быть и социальный. Это происходит, мы очень часто это видим, когда [случаются] какие-то наводнения, какие-то катастрофы, и как [люди] начинают потом действовать. В обществе образуются коллективы людей, которые по своему характеру являются стаями, а какая-то часть становится стадом. Для того, чтобы этот процесс постоянно воспроизводился, и [происходит] нацификация. Стая растёт только тогда, когда она охотится.
В этом смысле и заход в Курскую область был для чего? Для того чтобы стаи спустить куда-то. Их же нельзя спустить там, где они не смогут охотиться. Стае нужно стадо.
Такого рода действия — это просто создание легитимных оснований для того, чтобы эти стаи охотились. А стаи — это и есть нацисты.
Вот что я хотел добавить именно по этому вашему тезису, Темыр Айтечевич. И хочу по теме православия ещё вопрос задать. Есть что-то ещё сказать у вас по этой теме?
ТХ. Да нет, абсолютно принимается дополнение. Это многомерная история. То, о чём вы говорите, —
это то, что психологи называют вторичным психологическим регрессом, то есть когда высокоразвитое общество деградирует к совсем примитивным инстинктам.
А их, по сути, два, если классический фрейдизм брать: Эрос и Танатос. Стая — апелляция к Танатосу, эксплуатация Танатоса. И сам неонацизм, как и классический нацизм, вокруг Танатоса и вьётся. Отсюда этот лозунг фалангистов испанских «Viva la muertе!» (Да здравствует смерть!) и т. д., и т. п. Поэтому совершенно верно, в этом ракурсе абсолютно тоже можно рассматривать. И другие ракурсы могут дополнять эту картину.
СУ. Да, в этом смысле технология просто работает, потому что церковь — это, с одной стороны, институт, который работает с духовными категориями. Но при этом активы церкви очень материальные и предметные — батюшка сидит в конкретном храме, храм находится в конкретном селе. И пошло, и поехало: стая получает мишень. Мишени понятны. Священники на Украине долгие годы занимали очень активную позицию. Им сейчас будут припоминать и 2000-е. Это же не всегда было торжество нацистского меньшинства. Очень долгие годы многие священники были и в облсоветах, и в горсоветах. Эта история тянется уже 30 лет. И много чего они во время майданов, и второго, и первого, говорили. Поэтому там есть с кем сводить счёты. Этим стаям нужны жертвы. И у меня вопрос: чего вы ожидаете по теме развития этого сценария? На что обращать внимание? Как вы думаете, куда дальше разовьётся этот сюжет?
ТХ. Какие-то детальные прогнозы, наверное, сложно мне делать.
Церковь не первый раз в своей истории переживает гонения. Сейчас на Украине это очередная история гонений на церковь. У церкви есть исторический опыт, как это переживать.
Другое дело, что
современные технологии и сама степень деградации, озверения общества создают опасные прецеденты.
Тут вы правильно говорите, могут быть и сведение счетов, и материальная заинтересованность, и прочее. Это будет трагичная страница, связанная с историей украинской церкви. Каким-то образом верующим общинам придётся это переживать.
СУ. Но там есть ещё третий игрок, о котором мы постоянно забываем. У нас это, кстати, абсолютно не находится в фокусе ни экспертизы, ни пропаганды (слава богу, а то они загадили бы тему), — это кто выигрывает на самом деле от всего этого кризиса. От этого кризиса выигрывает униатская церковь. Получается, что есть основное тело православной церкви, то что называется Московский патриархат, это 90% приходов именно на земле; ПЦУ — это, конечно же, больше фирма, ОООшка, у неё есть документы и какое-то количество раскольников, но не хватает ни монахов, ни монастырей. [При этом они захватывают церки. Это происходит] так же, как и любая рейдерская атака. Как это осуществляется? Есть завод, появляется мелкая фирма, у которой там есть мелкая доля, она начинает этот завод атаковать, по-разному. Схема точно такая же. Есть большое тело церкви, которое атакуют с разных сторон, где-то переманят священника, где-то приход. В общем, рейдерство обычное.
Но всё равно, как бы это ни было, это приводит к понижению авторитета самого православия как такового, потому что, конечно же, Украина — постсоветская республика, как и Россия. Большинство ходит в храмы, не надо испытывать иллюзии, на Пасху, в Рождество, когда им плохо или хорошо (реже), и на экскурсии. Чаще всего. Для среднего невоцерковленного человека конфликт между православными — это понижение их авторитета.
На фоне этого всего есть чётко действующая униатская церковь, которая активно движется. Она не вступает в эти конфликты прямо, но у неё идёт рост всего, и никаких иллюзий нет. Надо обращать внимание, кто и как выйдет усиленным. Корни проблемы с униатской церковью — я напомню, мы можем сколько угодно на Рим или на каких-нибудь американцев указывать — корни проблемы нужно искать в Москве. Товарищ Сталин вопрос решил, и униатская церковь была распущена в 1944 году. За что отец Гавриил Костельник, один из униатских иерархов, был убит через полгода наёмным убийцей? Именно за это. А Горбачев её разрешил. Корни этого всего нужно искать на самом деле в 1986-87 гг. Вот что я имею добавить по этому конфликту, Темыр Атйечевич.
ТХ. Принимается, Семён Сергеевич, безусловно.
СУ. Теперь мы двигаемся к нашей теме непосредственно. Уважаемые слушатели, сегодня у нас под разбор попали фильм и сериал советские. Они, с одной стороны, очень не похожи между собой. Но я объясню, почему пал выбор именно на них.
Итак, первый фильм у нас называется «Первый учитель», фильм 1965 года. Это первый фильм великого современного режиссёра Кончаловского. Снят он на «Киргизфильме» по одноимённой повести Чингиза Айтматова. Чингиз Айтматов в советские времена был хитовейший писатель, все зачитывались им. Советский Союз вообще любил читать, у нас ещё потом были Астафьев, Распутин. Это современники. Вознесенский, если о поэтах говорить. С лёгкой руки Чингиза Айтматова слово политическое «манкурт» (предатель) вошло в наш политический язык. А его роман «Плаха» был [хитом] в перестройку, как «Дети Арбата», который был вообще хитом.
Это фильм 1965 года, но он рассказывает о первых годах советской власти. Поэтому снято в ч/б, поэтому всё снято специально в стиле примитивного кинематографа. В 1965 году снимали уже другие фильмы. А тут всё снято так специально, так как показываются события 1923 года. Самое главное, ещё жив Ленин, то есть вы можете представить, это самое-самое начало советской власти.
Темыр Айтечевич, прежде чем перейдём к фильму, расскажите, когда вы его смотрели ранее. И когда сейчас пересматривали, изменилось ли отношение, открыли ли для себя что-то новое или вспомнили старое?
ТХ. Я его смотрел очень давно, в детстве, мне даже сложно сказать, сколько мне было лет. Мне почему-то казалось, что я фильм в целом помню, но когда я сейчас посмотрел, выяснилось, что это не так. Фильм я для себя переоткрыл, и это прям античность-античность советская. Это очень крутой фильм, и я очень рекомендую его всем посмотреть.
СУ. Да, тут используется двойная рефлексия. Советская античность как проходила? Она родилась из войны, фактически троянской, если говорить о ней как о гражданской войне. Гражданская война — это было рождение советской цивилизации. На примере гражданской войны мы видим, как к ней изменялось отношение. 30-е и 40-е годы — это одно отношение. А к 60-м годам, к какому-нибудь «Адъютанту его превосходительства» и другим фильмам уже было отношение просто историческое. Но с этого всё и начиналось.
И потом следующий этап. Я напоминаю, на чём это было основано: идёт большая война, из которой рождается новая власть, и это власть народная. У нас фильм 1965 года о событиях 1923 года. А учитывая, что прошло полтора поколения уже, а то и два, с учётом войны, тем более тогда раньше люди рожали, мы видим двойную рефлексию: как советские люди видели те процессы, которые проходили на глазах их родителей.
Это то же самое, что сейчас у нас наблюдается в культуре, как, например, второе рождение музыки 80-х, а теперь 90-х. Это вторая рефлексия, через два поколения. И любовь сейчас к пересъёмкам фильмов поздних советских 80-х годов — точно такой же эффект. Наши предки точно так же переосмысляли. Дальше я объясню, как это связано с «Большой переменой», потому что фактически герои «Большой перемены» — это те, кто является детьми в фильме «Первый учитель», по годам рождения, плюс-минус, это же всё советские люди.
Итак, Темыр Айтечевич, про «Первый учитель». Давайте так, что вы переоткрыли и на что стоит обратить внимание нашим зрителям?
ТХ. Во-первых, это сценарий и по мотивам произведения Чингиза Айтматова. Три великих национальных писателя, которые в советское время стали классиками русской и советской большой литературы, — это дагестанец Расул Гамзатов, абхазец Фазиль Искандер и киргиз Чингиз Айтматов. Причём, с моей точки зрения, Ахматов — самый глубокий, самый экзистенциальный из них, хотя каждый из перечисленных — это очень высокие, очень глубокие образцы.
Это драма, причём драма многоплановая, драма о борьбе нового со старым, о борьбе одиночки с косным коллективом, о борьбе нового мировоззрения с прежним мировоззрением.
Я бы в первую очередь рекомендовал этот фильм посмотреть студентам направлений подготовки, связанных с управлением, потому что мы их учим 4 года, мы им рассказываем, что они теперь эффективные менеджеры, они выходят из вуза в полной уверенности, что они что-то могут делать, чем-то управлять.
А это очень хороший жизненный пример, как приезжает красноармеец в далёкий горный аил, как это называется на киргизском языке. Перед ним простая задача — создать школу. И насколько драматично, насколько сложно, насколько трагедийно это. Казалось бы, советская власть организовывала школы, в том числе в национальных республиках. Что стоит за этой фразой из учебника истории, этот фильм показывает очень наглядно.
Это действительно был надрыв. Этот надрыв могли осуществить люди, искренне верующие.
Мы имеем дело здесь с глубоко верующим человеком. Это красная религия, религия нового мира, религия справедливости.
То, как в Российской империи прочитали марксизм, очень далеко от классического марксизма европейского. Мы его прочитали через призму религиозного сознания, через призму Достоевского, через призму тоски по высшему смыслу.
И это религиозная история. В фильме есть место и трагедии любви, и трагедии долга.
СУ. Темыр Айтечевич, давайте про антикризис поговорим. Чтобы его предметно разобрать, я за эту мысль вашу зацеплюсь. Итак, что мы имеем? У нас есть ситуация следующая. Первое — это получение власти. Аил живёт своей жизнью. Центральная власть ликвидировала, и это показано, частную собственность, но бай никуда не делся, и это очень хорошо показано. Бай не то что всеми [помыкает], он сам работает нормально, лучше многих. И вот приходит новый человек, у которого задача, с одной стороны, утвердить себя как новую власть, а с другой стороны, ещё сделать такой шаг, как забрать детей из семей.
Я напоминаю, что это феодальное хозяйство, полуфеодальное, а в этом регионе тогда ещё было полуосёдлое общество, как раз переход к осёдлой жизни. Тогда ещё, в основном, кочевые колхозы делали в Казахстане и в Киргизии. В рамках этой экономики, этого общества ребёнок ни в какую школу не ходит. Ребёнок с пяти лет работает. Он и пастух, он и … — короче, дел-то масса. А тем более у бедняков вообще все руки востребованы. Откуда это явление, батраки? У бедняков много детей, и они своих детей [в батраки] отдают, потому что не могут прокормить.
Мы-то сейчас в XXI веке живём. То, что дети ходят в школу, это само собой разумеется. И родителей даже наказывают за то, что они в школу не водят детей. А в данной ситуации
нужно не просто построить школу, но и утвердить себя как власть, доказать, что детей водить нужно.
Вокруг этого несколько отдельных сюжетных линий. Он постоянно проводит агитацию, в том числе личным примером. Ещё нужно будет параллельно решить вопрос о собственности, потому что школа находится не просто где-то, она находится в бывшей байской конюшне. Это на самом деле очень острый вопрос, потому что собственность, пока она разрушена, она, может, никого и не интересует. А как мы видим, как только там начинает зарождаться жизнь, она начинает сразу всех интересовать.
Я увидел три таких момента. На что еще именно в плане антикризиса обратить внимание, Темыр Айтечевич?
ТХ. Если говорить об этом вызове, забрать детей из семей в школу, ему же говорят: «А ты что, мулла, чтобы учить наших детей?»
До этого в среднеазиатских обществах те начальные формы образования, которые существовали, это было духовное образование, то есть где-то в крупных населённых пунктах были медресе, школы, а мулла мог учить грамоте, пониманию Корана и т. д. А тут красноармеец, совсем молодой парень, приходит. Ему приходится доказывать. Он говорит: «Да я в столице дворцы видел, по телефону разговаривал». Он апеллирует к жизненному опыту.
СУ. Он к науке апеллирует.
ТХ. Да. Интересен сам образ этого красноармейца.
Он очень живой, он не идеализированный. Он ошибается, он выходит из себя не к месту, он резок, он категоричен. Это идеалист, явно молодой, с недостатком, с одной стороны, а с другой стороны, с избытком жизненного опыта. Парень прошёл гражданскую войну. Очень живой, яркий, выпуклый типаж, и с какими ошибками он строит учебный процесс. И видно, как ему тяжело вести это.
Сначала всё обучение в его исполнении сводится к гражданско-политическому просвещению.
СУ. Агитация. Сначала он агитирует.
ТХ. Да. «Кто наши классовые враги? Кто наши классовые друзья?» и так далее. Но он-то грезит о настоящей школе. Особенно яркая финальная сцена, когда он говорит, что здесь будет нормальная школа, здесь буду не я, босяк, бродяга преподавать, а будут нормальные учителя с микроскопами, с картами и т. д.
В фигуре этого учителя — уникальное свойство советской власти. То, что было впервые единственный раз в мире сделано, — культуру господствующего класса, образование господствующего класса передать народу.
Это, наверное, одна из главных вещей в советской власти, на которую народ отозвался.
СУ. Принято. Давайте в этом фильме разберем ещё одну сюжетную линию, это поведение общества. Кто не смотрел и будет ещё смотреть, обратите внимание, что одного из персонажей, который помогает Дюйшену, Вицин озвучивает. Это прикольно, когда видишь киргиза, который говорит голосом Вицина.
Обратите внимание, как проходит раскол. Общество представлено во многих ситуациях. Есть ситуация агитации, когда он призывает. Есть ситуация, когда в обществе побеждают очень злые обыватели, мы их называем хатаскрайниками в украинской трагедии. Это когда Дюйшен, главный герой, строит переправу зимой, и люди в полушубках, местные киргизы, над ним смеются, издеваются.
Он попадает в очень разные ситуации. Поведение местного общества мне очень напомнило фильм, который мы разбирали, «Зеркало для героя», когда в одном и том же городе очень по-разному себя вело общество. У Дюйшена, с одной стороны, есть задача построить школу вопреки обществу, а с другой стороны, перед ним ещё и стоит задача позиционироваться в этом обществе, в котором взрослые в школу не ходят.
Есть ряд моментов, как через работу с детьми он агитирует и взрослых. Есть конфликт, стычка, бой, когда вызывается взрослый, для того чтобы выступить и поддержать уже учителя.
На фоне этого всего происходит борьба двух меньшинств, как мы говорили, организованных. Если этот аил мы рассматриваем как общество в целом, то там действует два организованных меньшинства. Одно меньшинство — это учитель Дюйшен, которого сначала поддерживает только один старик бездетный, причём делает это по каким-то своим гуманным соображениям. А второе меньшинство — это бывшие баи, то есть это бизнесмены местные. У них и мельницы, и чего у них только нет. Эти два меньшинства борются за симпатию и авторитет всего общества, которое за этим наблюдает.
Но как только правило переходит черту, приходит государство в виде чекистов. Обратили внимание на этот момент, Темыр Айтечевич?
ТХ. Да, конечно. Он вызывает милицию, по контексту фильма это милиция, которая из райцентра приезжает с оружием, бая арестовывают. Здесь ещё любопытный нюанс. Этот старик, который помогает комсомольцу Дюйшену, он верующий.
И он, пожалуй, один из немногих искренне верующих в этом аиле, это показано. Люди в основном живут традициями.
СУ. Баранами всё считают.
ТХ. Материальной выгодой, вопросами выживания. А старик религиозен, он молится, он обращается к Аллаху, и он помогает этому комсомольцу. Вообще, кстати, удивительно, что в хрущёвское время на фоне антирелигиозных настроений тут с достаточной симпатией это показано в отношении этого старика. Вот такая ещё ремарка.
СУ. Принято. Вроде с «Первым учителем» мы, плюс-минус, разобрались. Уважаемые слушатели, хочу ещё раз подчеркнуть, что смотреть его нужно обязательно. [Интересен] и писатель, в своё время сделавший революцию, Чингиз Айтматов, и сама тема, как на это смотрели. Эта религиозность, порыв мессианства первых комсомольцев, в принципе, нам непонятны. В нашей ситуации это понять невозможно. Это было связано с эффектом массового просвещения. Это описано в книгах. Это первое поколение, которое видело своих совершенно необразованных отцов, матерей и потом почувствовало на себе эту культурную разницу. Это у людей вызывало окрыление и чувство, что всё безгранично. Был энтузиазм, в этом был феномен первого советского поколения.
Проявилось в чём? Обратите внимание, отдельно есть сюжетная линия про освобождённую женщину Востока.
Это проходили параллельные процессы, мы когда-то уже касались этой темы. В Российской империи территории Казахстана, Киргизии были инородческие, и поэтому там к женщинам было особое отношение, как и на Кавказе. Там во многом по отношению к женщинам феодализм процветал. Советская власть, конечно, освободила женщин Востока. Сыновья, которых воспитала освобождённая женщина, те, кто рожден как раз в 20-х годах, — это поколение панфиловцев, тех, которым было по 20 лет, когда началась Великая Отечественная война. Это всё дети первых освобождённых женщин Востока. Мы не представляем, насколько частенько проявлялись дикие нравы по отношениям к женщинам в те годы. Не везде, конечно же, но местами встречалось прям средневековье-средневековье.
Это отражено в «Белом солнце пустыни». Это не то что средневековье. Женщина просто была рабыней чаще всего, вот и всё. А как относились к ней, тут уже каждый раз от господина зависит. В этом смысле это была революция. Даже в остальной России такой революции не было. Вот что ещё хотел добавить, Темыр Айтечевич, по тому, что мы в фильме видим.
ТХ. Да, принимается, и, может быть, ещё ремарка, тут, конечно, параллели с Павкой Корчагиным, с «Как закалялась сталь», с фигурой этого Дюйшена в отдельных эпизодах, особенно в финальном, с рубкой тополя, есть какие-то прямые реминесценции с некоторыми сюжетами «Как закалялась сталь», и сам образ с образом Павки Корчагина тоже где-то сопоставим.
Вот эти самые мессианские комсомольцы.
СУ. И ещё знаменитый фильм «Коммунист».
ТХ. Да.
СУ. Мы двигаемся к следующей теме. Если «Первого учителя» многие не видели (я надеюсь, после нашего разбора посмотрят), то фильм «Большая перемена», конечно же, видеть должны были все. Фильм сегодня выбирал я. Я на что обращал внимание? Во-первых, чтобы было связано с первым сентября. А во-вторых, если «Первый учитель» — это 1965 год, то «Большая перемена» — это 1972 год. Разница между ними всего 7 лет. Обращаем внимание, что на самом деле это одни и те же люди. Но если «Первый учитель» — это стилизация под фильмы Эйзенштейна (чёрно-белый, там и кадр такой рваный), то «Большая перемена» — это уже обуржуазившееся во многом советское общество. С одной стороны, что очень важно в «Большой перемене», что почти все главные герои, так или иначе, — пролетарии, а главный герой в исполнении Кононова — учитель, представитель интеллигенции.
Всё происходит в вечерней школе, посвящено тоже просвещению. Что такое вечерняя школа в советские времена? Это когда человек работает, а параллельно получает образование. Это для тех пролетариев, которые тянутся [к знаниям], хотят большего. Это и есть то общество, ради которого Дюйшен в фильме «Первый учитель» шёл на жертвы.Мы видим, обращаем внимание, насколько свободны советские пролетарии. Если вы посмотрите французские фильмы тех же годов, как ведут себя аристократы в фильмах, вы увидите, что советские люди ведут себя не менее свободно, не менее открыто. Это, кстати, отмечали все в то время.
Советские люди очень быстро стали за счёт массового образования очень культурными.
Это не составляло никакого труда, было очень много сред коммуникационных, где эту культуру можно было приложить.
«Большая перемена» — это очень социологический фильм, поэтому на него надо смотреть как на лабораторию социальных типов своего времени.
Мы видим, с одной стороны, успешных людей, с другой стороны, людей со своими специфическими проблемами, которые есть всегда по возрасту. Кто-то семью не может создать, у кого-то, наоборот, семья разрушается, как мы видим по ходу пьесы, из-за недостатка высшего образования у героя Ганжи, одного из главных героев.
А где-то мы видим зарождающийся образ будущего коммерсанта-кооператора, которого великолепно исполнил Крамаров. Он через 15 лет проявится, в перестройку.
В фильме 1972 года мы видим социальные типажи, которые пришли ещё из прошлой эпохи, сталинской, как, например, герой самого взрослого ученика в исполнении Евгения Леонова. Ему как раз больше всего нужно учиться, в то время как его дочке по сценарию (Светлана Крючкова), наоборот, учёба до одного места, но она не даёт отцу заниматься.
Очень интересные сюжетные линии. Если мы смотрим социологически, мы видим типы уходящие, ещё из предыдущей эпохи, и при этом типажи зарождающиеся. Обратите внимание, какое количество главных героев. Это прям сериал сериальный. Такие сериалы разучились снимать, чтобы на такое небольшое количество серий было такое количество и сюжетных линий, и главных героев. Такой у меня в целом подход к этому фильму.
Темыр Айтечевич, расскажите о вашем отношении к этому фильму, и когда последний раз видели, когда пересматривали.
ТХ. «Большая перемена» — это советская классика. Я его смотрел неоднократно и в детстве, и потом в юности, и уже во взрослом возрасте с семьёй мы его пересматривали. Я с удовольствием посмотрел его ещё раз, освежил в памяти. Несколько ремарок. Во-первых, это та советская школа, за строительство которой, всё правильно, боролся Дюйшен в нашем первом фильме. И здесь такая ремарка. Школу в самой России и в национальных республиках, в глубинке, в огромной степени сделали, поставили выпускники и особенно выпускницы педвузов, эти самые молодые девчонки, которые по распределению ехали в национальные республики, на Кавказ и прочее. В Дагестане есть такой уникальный памятник, памятник русской учительнице.
Они сделали этот переворот образовательный, они создали ту школу. Я в одной из передач, по-моему, рассказывал, каким авторитетом в Адыгее пользовались учителя в послевоенные годы. После председателя колхоза это был главный авторитет в ауле, на который все ссылались. Первое, что бросается в глаза, особенно людям, которые заняты в сфере образования сегодня, это непререкаемый авторитет учителя в этой самой вечерней школе. По определению, школа немножко хулиганская. Там взрослые, уже рабочая молодёжь, школа рабочей молодёжи, они работают на заводе. Многие из них зарабатывают больше, чем их учителя.
Там есть такой диалог: «Вот ты со своим высшим образованием сколько получаешь?» И Нестор Петрович говорит: «110». Он говорит: «А я 200 зарабатываю. Зачем эта учёба нужна?» И мы видим, что слово учителя там непререкаемый авторитет. И отношение к этому Нестору Петровичу [теплое]. Как-то он засыпает на уроке, и они говорят: «Слушайте, да он совсем ещё молодой, после института, молоко на губах не обсохло, давайте над ним возьмём шефство».
Ещё раз,
статус учителя, непререкаемый авторитет — это то, что, к сожалению, наша школа потом утеряла в 90-е и нулевые годы.
То, что сегодня с большим трудом мы пытаемся восстанавливать и пока очень далеки от того, чтобы это более-менее полноценно восстановить. А
без такой позиции учителя эффективное образование, к сожалению, очень-очень проблематизируется.
Второе наблюдение — это уже зрелый Советский Союз, это в существенной степени феминизированная школа. Если мы посмотрим на школу, сразу послевоенную или довоенную, мы увидим большое количество учителей-мужчин, бывших фронтовиков. А в 70-е годы это уже почти исключительно женская школа, и эта тенденция потом продолжится. Это тенденция печальная, феминизация образования,
для нормальной социализации мальчиков и девочек нужны и мужчины, и женщины.
СУ. Темыр Айтечевич, а это не феминизация всего? Мне кажется, не только в образовании, но в принципе везде феминизация всех профессий проходит. Нет?
ТХ. Сейчас — да. И ещё, если брать тему феминизации, в самом начале мы видим ранние образы гендерной инверсии (переворота, инверсия — это переворот), когда девочки оказываются более умными, сильными, энергичными, способными, чем мальчики.
В самом начале сюжет с невестой Нестора Петровича, которую он отбивает у своего будущего ученика, у Ивана. Он же её отбивает на мотивах чего? Интеллектуального превосходства. Он без пяти минут аспирант, он собирается поступить в аспирантуру, для него это просто формальность, он такой умный. А тут оказывается, что эта девчонка, она спортсменка, катается на водных лыжах, запросто сдаёт экзамен в аспирантуру лучше, чем он, и для него это становится трагедией. Он очень по-детски говорит: «Я вас недостоин».
С этого закручивается весь сюжет. Мы видим образ девчонки, она круче. Смотря это кино в очередной раз, мы такую тему подняли в семье: были ли в советском кинематографе 60-х и, особенно 70-х, 80-х, образы сильных мужчин? Кинематограф как элемент мужской социализации. И во всех кассовых фильмах этого нет. Возьмите «Служебный роман», «Москва слезам не верит».
СУ. Погодите. А Будулай?
ТХ. Фильмов, где мы видим нормальных сильных мужчин, по-моему, по пальцам на одной руке можно пересчитать. Это Будулай, это «Не бойся, я с тобой!», это «Пираты XX века». Если не брать фильмы про войну или какие-то исторические сюжеты, то
в фильмах о современности мы видим более умных, сильных, эффективных, энергичных женщин.
Эта феминизация и гендерный переворот наметились ещё тогда.
СУ. Я с вами согласен и не согласен. С какой стороны не согласен? Мы разбирали в прошлый раз фильм про Южный полюс. Просто
в советской теме героизация ушла в тему покорения.
Покорение Севера, космоса — этих всех вещей. А там была полная маскулинизация. Мужчины доминировали, но женщины там тоже обязательно присутствовали. Это отражено в знаменитой песне «Альпинистка моя, скалолазка моя». Но в целом атмосфера свершений, конечно же, оставалась в советском обществе мужской. А в городе в советском кинематографе и искусстве, конечно, доминировал герой Басилашвили из «Осеннего марафона». В городе — да. То есть, смотрите, какую мысль мы, кажется, нащупали. С одной стороны,
был хозяин тайги, назовём это так, где сохранялся мужчина, а городской мужчина разлагался в социуме.
Так, получается?
ТХ. Да, и если брать наиболее кассовые фильмы, начиная от «Приключений Шурика», «Служебного романа», «Большой перемены» и прочих общенародных любимых фильмов (я сейчас не беру новогоднюю нашу любимую комедию, которую мы каждый год смотрим, это отдельный сюжет).
СУ. «Ирония судьбы, или С лёгким паром».
ТХ. Да, там, где мы видим горожанина современного, мы видим мужскую деградацию, к сожалению, в советском кинематографе. Мы отвлеклись, но это такое социологическое наблюдение, которое, в том числе, «Большая перемена» несёт с собой. Хотя среди рабочих ребят, учеников класса, много интересных, сильных, ярких мужских характеров. Этот Иван, его соперник.
СУ. Федоскин, спортсмен.
ТХ. Да, тот же Ганжа неугомонный и т. д. Внутри с этим получше, да.
СУ. Конечно же, это очень интеллигентный пролетариат показан, московский сверхинтеллигентный пролетариат, но в целом это тот идеал, который [формировался в представлении общества]. Я напоминаю, кто не слушал, послушайте наши первые 7-8 разборов, где даётся база девиантологическая, что
идеалы и нормы бывают двух типов: те, которые утверждают отклонения, и те, которые призывают к формированию идеалов,
то есть быть лучше. Это формирование идеалов.
Советским рабочим показывают, какими должны быть рабочие, почему они должны идти в вечернюю школу, какие у них там должны быть отношения, как они должны относиться к учителям, и вообще, на кого они должны быть похожими,
это важнейший элемент культуры. Мы о нём сейчас уже забыли, потому что количество предметов культуры материальной, которые нас окружают, стало невероятным. А следование некоему образу кинематографа, с плаката — это явление ХХ века и массовой культуры. Сейчас это случается очень редко, когда прям прорывает. А раньше после появления таких фильмов люди смотрели на любимых киноактёров, делали причёски под них, покупали рубашки. Стильные пролетарии, рабочие нужны для того, чтобы потом рабочие, которые будут подражать героям Збруева и прочим, таким образом и одевались, и вели себя, общались между собой. Я вижу в этом фильме ещё и великую дидактическую цель. Что скажете по этому поводу, Темыр Айтечевич?
ТХ. Безусловно.
Фильм — носитель идеальных образов.
Не в смысле, что каждый отдельный персонаж — это некий идеал для подражания, но сами образы и ситуации, они идеально типические, как говорят социологи.
Это те желаемые модели поведения, которые советское общество утверждало в качестве нормативных.
Смотрите, это рабочая среда. В 70-е годы уже вовсю обсуждали проблему борьбы с девиантным досугом, с алкоголизмом и прочее. Это вытеснено на периферию. Где-то упоминается, что они иногда пьют что-то более крепкое, чем лимонад. В одной, по-моему, сцене есть, как они пьют пиво, но
в целом мы видим трезвую, культурную, очень позитивную рабочую молодёжь.
Совершенно верно, это идеальный образ, на который нужно быть похожим.
Мы видим очень уважительные отношения внутри этого школьного коллектива, взаимовыручку.
Даже когда есть ситуация конфликтов между учениками и учителями, всё равно школа представляет семью.
Эта школа-семья, с учениками, где учителя играют роль родителей,
— это тоже советская модель, и там эта вечерняя школа тоже в качестве идеальной модели представлена.
Интересно ещё одно социологическое наблюдение. Сейчас мало кто представляет ту систему образования. К 70-м годам складывается советская многоуровневая система образования, когда можно было из школы уходить в профессионально-техническое училище после седьмого класса, после восьмого можно было уйти в техникум, можно было уйти работать, можно было потом получить образование полное среднее в рамках вечерней школы, школы рабочей молодёжи, можно было поступить учиться заочно, потом в техникум или в институт — в общем, гибкая многоуровневая и достаточно тесно связанная с жизнью система образования, которая разные траектории на выбор давала. И что интересно, это не были траектории раз и навсегда. То есть, если ты ушёл после восьмого класса, это не приговор, ты не будешь работягой-неучем, ты вполне можешь потом доучиться, дотянуться, повысить свой уровень, то, что мы называем открытыми каналами вертикальной мобильности. Это тесно было связано с советской моделью образования.
СУ. Тут ещё нужно напомнить, откуда это проистекало. У любой модели образования всё-таки должна быть экономическая база. Экономическая база этого образования была связана с тем, что производительностью труда при социализме (а тогда строили реальный социализм, каким его видели) является освобождение рабочего человека. То есть, грубо говоря, можно работать так, чтобы зарабатывать больше, а можно работать так, чтобы иметь свободного времени больше. Эта концепция очень хорошо объяснена у Сталина (работа «Особенности построения социализма», беседа со студентами, в 1952 или 1951 году, не помню). Он как раз это и объясняет, что борьба идёт не за то, чтобы было больше денежных знаков у того, кто лучше работает, а борьба идет за то, чтобы освободить человека. Работа всё-таки от слова «раб», надо не забывать это. Всю жизнь проводить на работе невозможно.
Задача воспитания гармоничного советского человека в том, чтобы на работе у него был максимально интенсивный труд, поэтому борьба шла не столько за повышение зарплаты, сколько за снижение [времени занятости].
Планы-то были — на шестичасовой, пятичасовой рабочий день выйти.
И ставится вопрос. Ну хорошо, мы боремся за освобождение человека. Но человек с высшим образованием освобождён, и он понимает, что делать, потому что он учится читать, работает в библиотеке, ему прививают это всё. А что делать с человеком-пролетарием? Потому что естественный путь — это что? Идти в кабак. Всё, пошла жара. Это же проще, это естественно. А дальше надо чем-то занимать. А чем занимать? Этому была посвящена целая отрасль.
Советского человека ловили, начиная с октябрёнка, и начинали с ним чем-то заниматься. Потому что нужно решить реальную проблему — занять свободное время.
Это то, что сейчас происходит. Мы видим, как залипают в смартфонах. Почему? Потому что не знают, как занять свободное время.
Эта задача возникла уже к середине 60-х годов, когда народное хозяйство было восстановлено в Советском Союзе и началось уже производство предметов роскоши и массового потребления.
Вот что у меня ещё есть добавить, Темыр Айтечевич.
ТХ. Да, это очень тесно связано с теми мечтами о постиндустриальном обществе,
идеи, которые в Советском Союзе обсуждались и на Западе в этот период обсуждались, что действительно — мы освободим человека от наиболее тяжёлых форм изнурительного труда, и тогда человек пойдёт в человеческое измерение: в науку, в образование, в открытие нового, в интеллектуальный труд, в творчество, туда, где машины его заменить не смогут.
Рано или поздно мы придём к этой самой экономике, основанной на знаниях. Большая часть людей будет занята тем, что она производит, добывает, перерабатывает, хранит новые знания. Люди работают в библиотеках, НИИ, исследовательских экспедициях, а наиболее тяжёлые формы труда взяли на себя машины.
Об этом мечтали, но
в итоге получили совсем другую модель, модель общества потребления, где этот досуг, освобождённое время, был занят совсем другим, и соответствующую траекторию развития общества, на поздних стадиях которой мы сейчас находимся.
СУ. Мы видим уже даже в фильме «Большая перемена» двух героев. Один повёрнут на танцульках, а второй — будущий кооператор Крамаров.
ТХ. Да.
СУ. Так точно. Темыр Айтечевич, спасибо большое. Давайте для наших самых внимательных слушателей сделаем маленький анонс, что у нас, по всей видимости, 12 сентября будет встреча в Краснодаре с презентацией книги. Будет и встреча, и презентация книги, скорее всего.
ТХ. Да, мы на площадке университета это постараемся провести. Здесь всё должно быть нормально.
СУ. Отлично. Так что кто краснодарский, можете уже взять на заметку, но мы ещё отдельно об этом всём сообщим. Спасибо большое, Темыр Айтечевич. Было очень продуктивно и конструктивно.
ТХ. Спасибо, Семён Сергеевич, взаимно. Всего доброго, уважаемые слушатели.
СУ. Да, и с наступающим Днём знаний всех! До новых встреч. И да пребудет со всеми чистота понимания! Пока.
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
4 / 0
