Стрим в Telegram от 29 мая 2023
Диалог Семёна Уралова и Темыра Айтечевича Хагурова
Семён Уралов. Добрый вечер, уважаемые слушатели! На календаре 29 мая. С вами Семён Уралов. Это «Социология здорового общества».
Музыка всегда имеет значение. В начале у нас звучала песня, которая должна быть знакома практически каждому с детства, по крайней мере. Я её точно знаю с детства, это «Прекрасное далёко». Песня, которую мы знаем по фильму «Гостья из будущего», и не только. Она потом стала ключевой для хорового исполнения в школах. Для меня это песня, которая всегда заставляет задумываться. Иногда её специально отдельно слушаю. Песня у нас всегда имеет значение. Выбирает её всегда Темыр Айтечевич Хагуров.
Добрый вечер, Темыр Айтечевич, рассказывайте, почему эта песня и как она связана с сегодняшней нашей темой.
Темыр Хагуров. Добрый вечер, Семён Сергеевич. Мы много говорили о детстве и юности, о здоровых вариантах взросления и девиантных. И сегодня будем говорить о детском кино. Мне кажется, что эта песня, знаете, такой гимн здорового входа в юность: «манящая дорога», «прекрасное далёко», обещание стать «чище и добрее», не бросать друзей. Это ожидание большого светлого жизненного пути, доброго во всех смыслах. Это то, чем живёт нормальное детство и нормальная юность, ожидая большой светлой жизненной дороги. Наверное, так.
СУ. Да, я добавлю, ещё в этой песне есть то, что утрачено в современной жизни, культуре. Особенность советской культуры — придать осмысленности каждому поколению, и в этой песне, чтобы осмысленность произошла, нужно задавать правильные вопросы. Если вдуматься в эту песню, она в чём-то и очень грустная, в чём-то очень недетская. Она, с одной стороны, и детская, а в то же время уже и не детская. Там очень много ставится острых вопросов.
И что? Для меня началось самое интересное. Я расскажу нашим слушателям. Напомню, у нас не является самоцелью изучение отклонений ради отклонений. Мы разобрались со всеми базовыми определениями девиантологии, насколько это можно. Разобрались в разных возрастах, а сейчас настало самое интересное — покопаться именно в артефактах. Все эти рассуждения про социологию — теоретически это хорошо, а людям-то мы говорим про здоровое общество, то есть как пользоваться этим на практике. А эстетика, то есть музыка, фильмы, книги, — это то, чем мы пользуемся на практике. И спасибо советской культуре, которая оставила нам огромный пласт. Но внутри современного информационного общества, где переизбыток информации, нужно ещё знать, что смотреть. Вроде всего много, а на самом деле включается эффект, что всё замусорено. Попробуй ещё найди и пойми, что смотреть, зачем смотреть и как смотреть.
А второе — это то, что советские творцы были не абы кто, они в своих произведениях оставляли нам закладки культурные, идеологические и смысловые на будущее, которые надо уметь считывать и понимать. Для меня это очень интересно, для меня это ещё отличная гимнастика для ума. Когда бы я ещё пересмотрел «Старика Хоттабыча» и «Петрова и Васечкина»? А тут я не просто пересмотрел, у меня ещё столько всяких заметок, всяких пометок, у меня много чего есть сказать по теме, но ещё и кроме этого.
Темыр Айтечевич, почему выбрали именно два этих фильма? Выбор был ваш. Почему мы на них остановимся?
ТХ. Семён Сергеевич, один фильм — «Старик Хоттабыч» 1956 года. Сама книжка, если я не ошибаюсь, написана в конце 30-х, фильм снят в 1956 году. Это такой, знаете, советский реализм сталинского типа в самом хорошем смысле этого слова. Там отражена жизнь детей, учеников пятого класса, и через столкновение с джинном, с древневосточной сказочной культурой высвечиваются те положительные черты советского общества, которые молодое советское государство только-только развило и которые были ещё предметом всеобщей гордости, они ещё не успели надоесть: вот это классное школьное образование гимназического типа, которое стало всеобщим; культура, доступная широким массам (на примере цирка или спортивных состязаний); возможность людям труда отдыхать в санаториях, в домах отдыха. Это те завоевания социализма, которые потом стали для нас обыденными. А тогда это действительно был шаг к тому светлому будущему, о котором мечтали. И сам фильм пронизан ожиданием этого грядущего светлого общества, которое противопоставляется отсталому древнему обществу в лице старика Хоттабыча. При этом фильм очень детский, очень добрый. Ещё раз, эта история была очень популярна, по крайней мере ещё в моём детстве, и на уровне книжки, и на уровне фильма.
А второй фильм — «Приключения Петрова и Васечкина», это уже поздний советский реализм, это 1983 год, если я не ошибаюсь, первая серия фильма вышла. Это другая советская культура, другой её полюс. Она ещё в фильме в этом не разрушается, но там уже чуть-чуть смещены акценты, уже немножко другой реализм. Но вместе с тем в центре опять же мальчишки, девчонки, пятиклассники, повседневные их заботы, тревоги, волнения. Это почти исчезнувший сегодня жанр. В детском нарративе этот жанр испарился вместе с Советским Союзом. Это нарратив, репрезентирующий детскую повседневность. То есть когда мы можем почитать или посмотреть о наших сверстниках, которые испытывают те же самые проблемы, мучаются какими-то жизненными ситуациями, попадают в какие-то смешные ситуации.
После крушения Советского Союза этот жанр превратился либо в чернуху, когда жизнь сверстников показана в каких-то очень резких негативных тонах (например, «Спартак и Калашников» — послесоветский фильм про бездомных детей и т. д.) либо в каких-то фэнтези-вариантах. А житейской репрезентации детской повседневности в совокупности её надежд, тревог, повседневных задач, комичных ситуаций, нравственного роста героев, вот это, наверное, один из последних фильмов такого жанра. Вот, поэтому.
СУ. Я понял. Я сейчас кое-что добавлю. Да, я тоже отметил, что понял, почему вы взяли [фильмы] 1956 и 1983 г., это ровно поколение, что мы ищем и постоянно разбираем, это прямо можно увидеть человеку, который никогда не жил в Советском Союзе (много слушателей у нас по 18 лет, по 20), прямо посмотрите, как отличаются на уровне картинки и даже на уровне языка общества. Это сверстники, но спустя 30 лет. Как будто совсем другая страна.
И немного про профдеформацию, вам в копилочку, тоже как социологу. Я закончил пересмотр «Петрова и Васечкина» буквально перед эфиром. У меня было свободное время. Я смотрел на ускоренном, но тем не менее внимательно. А всё же происходит там в Одессе. Это Одесская киностудия. И к вопросу о профдеформации. Для кого-то школа, в которой всё это происходит, — это школа Петрова и Васечкина, а для меня это избирательный участок на выборах, где мы выносили товарища Гончаренко, мразь и убийцу, которого нужно судить, тогдашнего сына мэра Одессы. Это улица Варненская, эту половину Одессы знаю прекрасно. Это Черёмушки так называемые. А потом досмотрел до конца титров и увидел, кто редактор этого фильма. А редактор этого фильма некто Багрий-Шахматова.
Это одесская интеллигенция, она была многолетним депутатом горсовета. И это та «эволюция» интеллигенции, когда мэром был Гурвиц, а президентом — Ющенко «оранжевый». Я как раз тогда работал, я сталкивался, я не мог этого понять, она всю жизнь проработала на Одесской киностудии, она титулованная интеллигенция одесская, и как она прогибалась под то, что мы называем очень обобщённо «бандеровцы», это очень обобщённо, там союз либералов, националистов, там много кто есть.
Как эта интеллигенция прогибается, и она борется, чтобы сохранить свой пост депутатский, потом она параллельно возглавляла как раз комиссию по образованию. Как они сдавали, и потихоньку-потихоньку, за пять лет произошла «эволюция». Представляете, это редактор этого фильма! Вот такая история человеческая происходит у нас, с точки зрения нормы и отклонения.
ТХ. История грустная, но, к сожалению, типичная для позднесоветской интеллигенции. Такой специфической чертой [обладало] очень большое количество представителей этого племени уже в позднем советском периоде, после крушения Советского Союза —
высокопарные разговоры о свободе духа, слова, вместе с тем потрясающее лизоблюдство и готовность слизывать крошки со стола за ничтожные номенклатурные или материальные блага. К сожалению, эта печать вырождения большую часть интеллигенции советской затронула.
СУ. Принято. И ещё хочу обратить внимание всех. Вы обращали на это внимание, в какой форме в «Петрове и Васечкине» все школьники? Это же особенность. Они в тёмной форме, не в синей. То есть в РСФСР ходили в синей форме, а в УССР ходили в тёмно-коричневой. Но она на плёнке почти тёмная. Я просто специально проверил, и удивился. Нсли мы посмотрим другие фильмы, когда снималось в Москве и в Ленинграде, мы увидим там синюю форму. А тут в массовке снимались обычные школьники, там никого специально не брали. А в Одессе, так как это другая республика, УССР, все снимались в коричневой форме. Вот такая интересная особенность, на которую я обратил внимание, сейчас пересматривая фильм.
ТХ. Ну, платья у девчонок совпадали и там, и там, они были коричневого цвета.
СУ. Да, я про пацанов.
ТХ. А у пацанов, да, действительно, да, в России были синие пиджачки.
СУ. Да, и сбоку ещё на рукаве такая нашивка.
ТХ. Да-да-да.
СУ. Было два типа формы. Я учился в УССР, в школе, где было очень много детей военных, и постоянно кто-то переводился из РСФСР, и он ходил в синей форме. Он год дохаживал, а потом уже переодевался в коричневую форму. Такая была особенность у школьников, на которую тоже можно обратить внимание, если внимательно смотреть советские фильмы. Это тоже очень полезно.
Так, ну что? Я предлагаю пройтись по вашему набору вокруг «Хоттабыча». На что обратить внимание? Мы же хотим, чтобы люди посмотрели обязательно фильм, на что-то обратили внимание. Вот такой пинг-понг: вы [скажете], на что обратить внимание, я [скажу], на что я обратил внимание, и разберём с нашей колокольни здорового-нездорового. С «Хоттабыча» начинаем, да?
ТХ. Ну, давайте попробуем. Да.
Ещё раз, вы совершенно правильно сказали, обратить внимание, во-первых, на общую атмосферу фильма, на ту атмосферу жизни, которую он передаёт. Обратить внимание на то, как организована школьная жизнь. Это уже совместная школа, здесь обучение уже совместное. Но вот сам школьный уклад: вот, они сдают простой экзамен в конце пятого класса, и принимает комиссия, три человека, и с абсолютной серьёзностью, то есть фундаментальный очень подход к знаниям. Строгая дисциплина в классе, эти самые звёздочки, звенья пионерские работают. И когда Волька отвечает по подсказке Хоттабыча неправильно, древние точки зрения излагает, то возмущённый одноклассник Женя говорит: «Ты показатели звена сбиваешь». Вот на это обратить внимание, на очень нравственную составляющую всех ситуаций. Она там обязательно вырисовывается. Например, там одноклассник, мальчик-ябеда, который всех осуждает, обо всех плохо говорит. Его Хоттабыч заколдовал, и он теперь гавкает, когда он кого-то осуждает. Вот такие моральные элементы, они очень выдержаны.
И мне кажется, особенно ярко подчёркнут разрыв со старой системой ценностей, её можно назвать буржуазной системой ценностей, дореволюционной, о том, что главное — это личное материальное благополучие человека и богатство. Хоттабыч много раз предлагает Вольке в самых разных вариантах это материальное благополучие. И тот всегда с возмущением отвечает: «Ну послушай, ведь не этим же мы живём. Зачем мне эти дворцы, эти рабы, эти караваны золота?» В этом обществе это не нужно, здесь другие ценности. Наверное, вот такие ключевые вещи.
Там много ещё нюансов по отдельным ситуациям. Но если брать широкими мазками, вот этот, ещё раз,
в хорошем смысле пафос разрыва с прежним обществом, где человек человеку волк, где есть рабы и господа, и переход к обществу, где человек человеку друг, товарищ и брат, а свободное развитие каждого является условием свободного развития всех.
Я это совершенно без иронии говорю. Мне кажется, «Хоттабыч» очень на детском уровне, но вполне серьёзно эти ключевые идеи отражает.
СУ. Принято. Да, интересно очень даже начинается фильм, я это отметил, и всем советую обратить внимание: они купаются в Москве-реке напротив сталинской высотки. И вообще, всё, что происходит, всё происходит в Москве современной, очень много панорам Москвы, причём именно с целью, чтобы показать. Это фильм — большой рекламный ролик многих вещей, и цирка, как уже говорилось, но и красавицы Москвы. В кадре это видно: стоит высотка, и на контрасте они купаются со старых мостков, ещё Москва-река, которая совсем дикая, древняя. И находят джинна. И первая его идея — он же приносит домой эту самую бутылку: «Сдам в исторический музей». Но любопытство взяло верх. То есть, пионер изначально был настроен на то, что — всё, сдаю в музей. Но надо ещё всё-таки немножко пошалить.
Ещё что интересно? Про: «Какое мое дело, что забыл? Отправил? Возвращай!» Когда он отправляет пионера, который на него ругался, в рабство. Для Хоттабыча самое страшное что было? Он не знает, как помочь Вольке. Его наказывают в коллективе и обещают проработать. И Хоттабыч удаляет товарища за пределы, в Индию, в рабство. И собственно, происходит интересная штука, где советский школьник становится всеобщим любимцем.
Это же получается, что они перенесли из прогрессивного общества в общество отстающее.
ТХ. «Хинди руси бхай бхай» [(хинди) «индийцы и русские — братья» — лозунг советско-индийской дружбы в 1950–1980-е годы].
СУ. Этот метод, насколько я понимаю, «хинди руси бхай бхай». Я хотел бы разобрать эту штуку с точки зрения влияния советского общества и советских школьников для всего мира. Это, мне кажется, очень важный пласт, который нужно обсудить и показать в этом фильме, потому что это не просто про нас, это про всё человечество. Мы же через пару лет в космос улетим.
ТХ. Совершенно верно. Более того,
советская школа дала потрясающий импульс развитию системы образования во всем мире. Это был первый в мире эксперимент, когда элитную школу сделали массовой.
Никто никогда такого не делал. И это настолько дало мощные результаты, это настолько нельзя было игнорировать в международных отношениях, это настолько ярко бросалось в глаза, что, конечно, те страны, которые пошли по социалистическому пути или то, что мы называли третьим миром, не могли проходить мимо советской школы, они так или иначе на неё обращали внимание. Более того,
когда взлетел советский спутник, журнал Time вышел с заголовком, посвящённым советской школе, и там прямо говорилось, что — битву за космос мы, Америка, проиграли Советскому Союзу за школьной партой.
Фундаментальность образования, которое давала советская школа, культ знаний, огромное количество научно-популярных журналов для детей и молодёжи и последующие высокие конкурсы в вузы и сама система вузовского обучения — конечно, всё это было эталонной моделью во всём мире.
Потом пришлось потратить огромное количество усилий американцам, в частности, они это начали в 70-е, и потом Европа это подхватила, чтобы мягко обнулить и отменить те завоевания в сфере образования, подменив их разговорами об эффективности, о коммерциализации знаний, о полезных знаниях.
Тут возникла целая индустрия образовательной мифологии, которая целью ставила торпедировать те завоевания фундаментального образования, импульс которым положил Советский Союз.
Поэтому если говорить о школьниках, о школе, то это вот так.
СУ. Да, школьники в «Хоттабыче» очень крутые. Мы сейчас перейдем к «Петрову и Васечкину», чтобы сравнивать постепенно. Школьники в «Хоттабыче» всегда занимаются, они ответственные. Им стыдно, если они не готовы. Вольке реально стыдно. Не потому, что его накажут. А вот через 30 лет школьники уже другие. Они уже совсем другие.
Ещё очень интересно в школьниках конца 50-х — это абсолютная устремленность в будущее. Там всё направлено на покорение будущего. Направленность на будущее, конечно, удивляет. Там каждая сцена, всё, что показано — о том, что мы будем жить лучше, у нас всё будет лучше. И в результате чем все заканчивается? — на что хотел обратить внимание — что советские школьники социализируют Хоттабыча.
ТХ. Совершенно верно.
СУ. Это не просто весёлые приключения, они его обучают, влияют на него, получают всякие мелкие ништяки, в том числе. На то они и приключения. Но в результате они его социализируют, и на этом всё и заканчивается. Конечно же, фильм — это даже не 20% книги, на самом-то деле в книге всё намного веселее. Это то, на что я хотел обратить внимание.
ТХ. Да, это пример очень в хорошем смысле серьёзного детства. Детства, лишённого глупого баловства. Там есть место и игре, есть место и детским приключениям, и мечтам, но всё это серьёзно, всё это действительно ориентировано на будущее: нам нужно учиться, нам нужно развиваться, нам нужно строить большую красивую великую страну.
СУ. Да, значит, я правильно всё понял. Спасибо.
Ну что, тогда переходим на 30 лет спустя. Это уже детский фильм, который я так понимаю, уж точно был фильмом детства нашего. Давайте с вашей колокольни на него посмотрим: что изменилось, как изменилось, на что обращаем внимание. Сначала отдельные вещи, а потом обмениваемся наборами сюжетов.
ТХ. Если крупными мазками, то что мы видим? Мы видим общество гораздо менее идеологичное в хорошем смысле, гораздо больше погружённое в частную жизнь. И на примере школьников это очень видно. Петров и Васечкин к учёбе имеют слабый интерес. Они типичные троечники оба. Они мечтатели, они добрые ребята. Но школа для них уже не является важным ключевым социальным институтом, это, скорее, место, куда нужно ходить, никуда не денешься. Гораздо больше выражена линия личных отношений с Машей, с их одноклассницей, Машей Старцевой, в которую оба влюблены. Учителя часто показаны в виде немножко смешном, иногда немножко растерянном. Дисциплина в классе совершенно другая. Много смеха, много уже и разгильдяйства.
Это, скорее, история о том, как дети пытаются найти себя в этом позднесоветском обществе, потому что реалии общества тоже достаточно неплохо схвачены. Там есть место и классическим ценностям, они не утрачены, и какая-то часть учителей является их носителями. Там достаточно много апелляций, коннотаций с произведениями классической культуры, которые современному школьнику могут быть непонятны, или он их читал в пересказе, потому что там то Шекспир, «Укрощение строптивой» фигурирует, то целая серия снята по мотивам «Ревизора», как бы это могло быть сейчас, и там история про пионерский лагерь, «К нам едет хулиган».
Это по-прежнему добрая история о добром детстве, но совсем в другом социальном контексте. В социальном контексте общества уже немножко уставшего, в существенной степени разболтанного и, ещё раз, общества, в котором акцент с ожидания светлого будущего и общего дела перенесён в частную жизнь. Это общество, которое начинает индивидуализироваться.
Потом это достигнет характера эпидемии, потом Зигмунт Бауман напишет в 90-е годы знаменитую работу «Индивидуализированное общество», где он это уже будет описывать как симптом болезни современности. Ну, а это вот такое начало в советском варианте. Ну, наверное, вот так, если широкими мазками.
СУ. Да, я сейчас буду как прилежный ваш студент наполнять это содержанием. У меня очень свежие впечатления, я только-только пересмотрел. Что я отметил по этому поводу? Что главные герои двоечники — ну ладно, мы делаем скидку на то, что это Одесская киностудия, но я не понимаю, как это прошло цензуру партийную. Реально не понимаю. Если был бы один отличник, а второй двоечник — это нормально, то есть один будет подтягивать второго — это нормальная тема. А тут оба двоечники — и главные герои. Не знаю, не знаю.
Это меня насторожило, потому что сквозной сюжет (я о «Приключениях» сейчас говорю, «Каникулы» не беру, я их совсем плохо помню. «Приключения» — свежие впечатления), сквозная сюжетная линия — ансамбля. Есть неплохие песни, их стоит переслушать. Но это очень интересная картина, это же кино про кино про кино, то есть это тройная рефлексия. Петров и Васечкин существуют в головах героев, которые выступают в ансамбле. Правильно? Это про них рассказывают, то есть мы видим глазами этого ансамбля, а в самом начале они заявляют, что — мы как взрослые, вот начало этого, что нам это взрослые указывают, что и как петь, а мы — ансамбль настоящий взрослый, «Синема» называется.
И мы хотим это доказать, и докажем это мы с помощью историй про Петрова и Васечкина. То есть, мы видим успешного советского школьника, который должен реализоваться в ансамбле. И это, конечно, уже совершенно иная самореализация. Это уже шоу, шоу-культура, вот он, успешный школьник. И в этом смысле, конечно, у Петрова и Васечкина даже красные галстуки смотрятся просто как элемент декора, там вообще пионерской линии особо нет. Если с учёбой ещё есть — всякие диогены, [то с пионерской темой связи вообще нет].
Ещё очень интересная вещь. Вы заметили, что Маше не нужен мальчик, получается? Да? Они за ней ухаживают, ухаживают, а она сама себе девочка, вполне себе уже феминистка. Нет?
ТХ. Вы знаете, здесь интересно, во-первых, там есть элемент советского киношного целомудрия, особенно для детского кино. Поэтому там ухаживания по определению бы какого-то развития не получали. Маше нравится их внимание, но Маша — это провозвестник гендерной инверсии, когда девчонки сильнее мальчишек. Смотрите, она отличница, она спортсменка, в сложных ситуациях она их выручает. То есть Маша — это, да, совершенно верно, такой провозвестник даже не совсем феминизма, а ещё раз, этого переворота с ног на голову, когда девчонки, оставаясь вполне себе женственными, вдруг оказываются по всем параметрам сильнее, умнее, быстрее, выше мальчишек. Эта линия там отражена, да.
СУ. Я поймал себя на мысли просто, когда смотрел на Машу, что по поколению и по социальному происхождению, в общем-то, Маша — это Юлия Владимировна Тимошенко. Она из активисток, комсомолок, спортсменок. Реально, так оно и было. Но сменился социальный уклад, и, в общем-то, это первая женщина-олигарх, миллиардер на постсоветском пространстве. Интересный образ, интересный.
Смотрите, ещё хотел задать вам вопрос, первая часть получается «Приключения» в двух сериях, а первая серия — про любовь. Вторую серию мы ещё разберём, а первая-то у нас любовная, получается?
ТХ. Ну да. Петров влюбляется в Машу, Васечкин ему советует, как за ней правильно ухаживать.
СУ. Получается, что у школьников на первом месте в 1983 г. уже не коллектив. Даже приключения на втором месте. Меня это немножко смутило, потому что приключения-то разные, но начинается всё именно с истории вокруг любви к Маше.
ТХ. Это, знаете, очень интересная ситуация. В каком-то смысле она нормальная, потому что детей среднего школьного возраста, конечно, волнуют взаимоотношения и прочее. Но в каком-то смысле это отражение того, что марксисты называли «превращёнными формами». Это вообще симптоматично для позднесоветского общества. Формальная сторона любого дела, производственного коллектива, школьного коллектива, ну и соответствующей деятельности, производственной деятельности, школьной деятельности, отходит на второй план, а второстепенные внутричеловеческие повседневные проблемы начинают подменять собой основную деятельность. В этом плане, вы знаете, если взрослый фильм взять, спроецировать, там это очень типично, когда деятельность межличностная почти полностью вытеснила производство. И нечто подобное мы видим в этой поздней советской школе. И это вообще симптоматично для позднего советского общества. В этой обстановке некоего разочарования в официальных дискурсах, практиках и т. д.,
частное начинает выходить на первый план, и эта формальная официальная деятельность часто становится полем или средством для реализации, выражения, достижения частного интереса.
Вот такая форма, содержание которой неуловимо меняется. Мне кажется, что-то такое режиссёры, авторы фильма схватили.
СУ. Да, в этом контексте, продолжая вашу мысль, ассоциация родилась про вопросы самореализации. Петров и Васечкин, какие у них в школе формы самореализации? Это театр, где, собственно, всё происходит. Это кино, внутрь которого они попадают. Сейчас мы это отдельно разберём. Это интереснейшая вещь, которая, я думаю, поражала в первую очередь советских школьников. И даже спорта нет при этом. Ярко выраженного желания Петрова мы не видим. Он заявляется как футболист, но его не показывают на примере спорта. Он не участвует в соревнованиях. Его желание стать сильным и показано, что это несерьёзное желание. А герой Горошко там есть, из отличников, который умничает, а он уже не очень позитивный герой. Какой-то он странный.
ТХ. Ботаник.
СУ. Ботаник занудный. Ну вот, очень интересный образ коллектива Петрова и Васечкина. И не очень понимаешь, с кем ты хочешь дружить в этом коллективе. Не очень понятно, с кем интересно, а с кем не очень интересно. И про сбор металлолома. Это для меня тоже был показатель. Сбор металлолома — это всё-таки была основополагающая вещь. А там и сбор металлолома — это как бы фон для ансамбля, это уже просто общий фон, это не имеет никакого смысла, это просто на общем фоне — «мы собираем металлолом».
ТХ. Да.
СУ. И ещё по этому поводу тоже яркий пример — это вопрос вредительства в фильме. Ну как это так? Верстак разрезал. Я это не понял. Карту пробил. Я с этим не согласен. Это не совсем так.
Ну, хорошо. Темыр Айтечевич, я сейчас свои записи прошёл с тезисами, к тем же выводам пришёл. У меня вопрос про лирику. Лирику советского кинематографа конца 80-х. Всё-таки позитив сохранён? Сохранён. Всё-таки основные идеалы отражены? Отражены. Примеры людей, образов мы видим? Не видим. Что нам мешает переснять? Взять успешные советские фильмы, где всё понятно — мы разобрали даже ситуацию — и переложить их на текущую ситуацию такого же Петрова и Васечкина? Как вы считаете?
ТХ. Вы знаете, мне кажется, здесь дело в позиции режиссёров и готовности работать с этим жанром. Потому что, смотрите, какие жанры для детей остались. Я, честно говоря, постсоветского детского кино хорошего что-то и не помню. Есть с оговорками, но тем не менее. С мультфильмами дело обстоит существенно лучше. А вот с кинематографом, особенно с игровым, всё грустно. Даже «Ералаш» смотришь, есть советский «Ералаш», и он смешной, интересный. И потом смотришь постсоветский «Ералаш» — подчас очень грустно, иногда вполне себе по́шло, примитивно.
Здесь готовность режиссёра всерьёз говорить с детьми об их повседневности, давать эти репрезентации, схватывать их, отражать. Мне кажется, что что-то мы в нашей кинематографической школе здесь здорово потеряли. Нас увлёк Голливуд, увлекли попытки за ним угнаться, и в ряде случаев нам это очень неплохо удавалось. Мы научились снимать очень неплохие сериалы, и многие из них заслуживают всяческого одобрения. И героический кинематограф у нас подчас получается. А детского кинематографа нет. И я, честно говоря, не знаю, в чём дело. Может быть, утрата каких-то школ режиссёрских произошла? Ещё раз, может быть, я просто не информирован, но мне такие удачные примеры детского кинематографа постсоветского что-то на память не приходят.
СУ. У меня есть версия, которая связана с моей профдеформацией. Всё правильно, конечно же, дело в творцах. Просто если те, кто у нас занимается нашим реальным кинематографом, снимут то, каким они считают реальное светлое будущее для своих детей, это будет сплошное иноагентство. Это люди из социальной прослойки Зеленского. Мы недавно обсуждали с коллегами нашу медийно-культурную тусовку, что с ней происходит.
А эффект такой, смотрите: для московских медийно-культурных деятелей Зеленский — это человек, с которым они деньги зарабатывали, виски пили. Близкий, которого они знают много лет (почти 20 лет, пока он избрался, с начала 90-х). А Путин — это какой-то далёкий, откуда только сигналы какие-то приходят через одних, вторых начальников. Здесь точно такая же история.
То есть, если они снимут про свою социальную среду, то это получится очень честный [рассказ], но это будет[чистосердечное признание]. Я не знаю, кому они будут это показывать. Но изнанку о том, что часть художников об этом знает, [они не могут раскрыть]. У художников происходит своя рефлексия. И в этом художественном цеху есть Иван Охлобыстин. И вот его фильм «Мажор», который он снял [прим.: возможно, речь о фильме «Холоп»], это маячок этой прослойке, про которую Охлобыстин всё понимает. Но он тоже прямо не может сказать, но культурно это в чём выражено? В «Соловье-разбойнике». Вы смотрели его «Соловья-разбойника»?
ТХ. Да, конечно.
СУ. Что он делает? Он проводит налёты по Подмосковью, по дачам. А в продолжение, он порет — перевоспитывает — мажоров. Я много об этом думал и общался с коллегами из этой социальной прослойки, потому что в Одессе очень много снимали до всех событий, до 2014 года. Очень много российских кинематографистов снимали в Одессе. Я часто общался с ними. И вот мы имеем там проблему социальной прослойки, которая, я считаю, уже не способна отразить реально происходящее в обществе, так же как большая часть декаденствующей прослойки в начале ХХ века (Зинаида Гиппиус, Мережковский) вообще не отражали то, что [происходило в обществе]. Они искали свои миры. И здесь аналогичная ситуация.
Я не вижу никакого способа, кроме как разбить эту корпорацию, выведя оттуда потоки капиталов, потому что всё, на чём они сидят, это капиталы, которые сформировались за последние 20-25 лет. Нужна система госзаказа, потому что сейчас система господдержки. А если государство готово тратить непонятно куда — ну, до свидания. А эта среда уже ничего не родит.
Я исхожу из таких печальных выводов.
ТХ. Ну, я соглашусь, здесь ключевая позиция творца. Я помню, как-то в Краснодар Гельман приезжал. Его немножко бурно общественность встретила, и один православный священник даже ему плюнул в лицо и сказал, что это постмодернистская инсталляция, пусть не обижается. И я после этого написал статью, почему православные священники плюют в лицо Марату Гельману, и там как раз обсуждалась тема творчества, творца и его социальные функции.
Зачем нам нужны поэты, писатели, режиссёры, музыканты? Что они делают, по большому счёту? А делают они простую важную вещь: они вечные ценности облекают в понятные людям символы, то есть ключевые смыслы.
Но есть смыслы вечные, есть смыслы актуальные для каждого общества, ответы на вызовы, которые здесь и сейчас, они их облекают в символы, понятные обществу и пытаются выразить правду, так или иначе. Правду о жизни, правду о каких-то ситуациях, правду, совмещённую с любовью. Вот здесь пушкинское стихотворение «Пророк»:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Жечь глаголом сердца людей — в этом назначение любого творчества. Выразить какие-то очень важные смыслы.
Это может быть детское творчество. Вот Виктор Драгунский мог жечь глаголом детские сердца, рассказывая истории про Дениску, он что-то очень важное нас заставлял почувствовать, когда мы «Денискины рассказы» читали. И это относится к любому творцу.
В постсоветский период мы с другой интерпретацией творчества столкнулись: творчество — это коммерческая эксплуатация человеческих инстинктов. На этом был в существенной степени построен и кинематограф, и литература, и шоу-бизнес.
Мы, к сожалению, получили огромное поколение людей, которые готовы коммерчески эксплуатировать человеческие инстинкты, причём они это делают всё менее и менее профессионально, в отличие от их западных коллег, а сама мысль о том, что они могут выразить какую-то Правду с большой буквы, вызывает снисходительную усмешку: «Вы правда считаете, что какая-то правда существует и что-то можно выражать? Ну, простите, вы совсем наивный человек».
С этой позицией в искусстве нужно бороться, по-моему, бескомпромиссно, и, совершенно вы правы, нужно лишать финансирования и переходить к системе госзаказа, потому что огромное количество бездарностей или чего-то такого талантливого, но совершенно злого и деструктивного из того, что снимается и производится. Это, конечно, характер эпидемии принимает.
СУ. Да, делать это нужно очень простыми способами, потому что это даже не коммерческий подход. Я вам так скажу, в коммерческом секторе действуют уже давным-давно совсем по-другому. Корпорации, например, так паскудно к себе и к своим деньгам не относятся. Там тоже есть вопросы, что делал Газпром-Медиа Холдинг многие годы? Но есть версия, что там специально собирали на одну баржу всех, чтобы потом потопить, как «Эхо Москвы» — чтобы вся дрянь в одном месте сидела. Но я не считаю, что это эффективно, потому что они головы засирали. Но такая версия в нашей стране, где всё проходит в формате спецоперации, имеет место, и я считаю, что она правдива. Вот такая специфика нашей внутренней политики. Она в каждой стране своя. В Иране — своя, в Польше — своя, в Германии — своя. У нас такая.
А по поводу творца, смотрите, если мы возьмём позицию творца. В чём секрет успеха той же Роулинг? Она нарисовала сказку сословного общества. Она идеализировала, что есть избранные, как в Англии, лорды, а есть маглы. И всё это обратила в сказочный сюжет. У нас же в чём проблема? Проблема двоемыслия.
Наши творцы себя считают теми самыми волшебниками, а тех, для кого они снимают фильмы, они считают маглами.
Правдиво, как английские лорды, они не могут нарисовать, потому что тем плевать, они уже давно заняли свою позицию, землю поделили. Им всё равно. А наши ещё не могут. И в этом их трагедия персональная. Поэтому они уходят непонятно во что. Я считаю, что они ничего родить в принципе не смогут. А если что-то и родится, то где-то будет, как, например, у нас есть феномен якутского кинематографа. Слышали, не слышали? Следили, не следили?
ТХ. Нет.
СУ. Это очень интересно. Ребята снимают очень интересные, в том числе и социальные, и молодёжные драмы, за очень небольшие деньги. И если мы посмотрим, как были устроены киностудии в Советском Союзе, то мы увидим, насколько они были региональны. Даже обратим внимание на «Хоттабыча», это фильм, где действие происходит в Москве, а снято всё на киностудии «Ленфильм». И вообще, это называлось в Советском Союзе «борьба с местничеством», то есть, чтобы подальше послать кого-то.
Поэтому [логично] появление региональных киностудий в перспективе, я уверен. И всё мы для этого сделаем, и на Одесской киностудии у нас снова будут сниматься лучшие детские и юношеские фильмы, в Севастополе (там не достроил, кстати, Советский Союз). В каждой республике! Я, например, большой поклонник казахских фильмов. Я могу о них много рассказать. Там сохранили это.
Поэтому регионализация съёмок с переносом подряда на место будет. Ну, может быть, просядет часть, связанная с визуальным оформлением. Но ничего страшного. В конце концов, телефильмы у нас уже снимают. Если мы посмотрим на то, что называется массовое производство всяких бандитских фильмов и для домохозяек про любовь, у нас они производятся массово. Мы это уже умеем снимать. И это массово производится в регионах. Я знаю, в Ярославле региональные театры, они на это работают. То есть это уже ушло в регионы, и деньги там есть. Я смотрел, какие оборачиваются деньги на тех же онлайн-платформах. Поэтому всё это ерунда, всё это у нас есть. Тусовочку просто нужно немножко разбить, на региональный уровень перевести, систему госзаказа ввести, и рано или поздно мы что-то на выходе, да получим. Вот я из этого и исхожу.
ТХ. Согласен, Семён Сергеевич.
СУ. Ну что, Темыр Айтечевич, я предлагаю в таком разминочном формате (очень полезно, заодно сам себе обновляешь) пройдёмся дальше по жемчужинам кинематографа, полезным для чистоты понимания всего, что мы разобрали. Но это мы с вами в переписке определим, какие ещё возьмем следующие две работы. И наше понимание про норму и отклонения закрепим на конкретных материалах. С кино разберёмся, потом перейдём и к книжкам. И будет очень полезно.
Спасибо вам большое.
ТХ. Поддерживается, Семён Сергеевич.
СУ. Спасибо. Спасибо большое. Отлично. Краснодару огромный привет. Надеюсь, до скорой встречи.
Всем пока. Оставайтесь на нашей волне, волне чистоты понимания. Развивайте мышление и не будьте жертвами когнитивных войн. Пока. И фильмы обязательно посмотрите!
ТХ. Всего доброго.
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
3 / 0
