Словарь когнитивных войн | Всемирный русский народный собор. Философское осмысление

Философский субботник-29 с Тимофеем Сергейцевым

Семён Уралов: Здравствуйте, уважаемые слушатели. На календаре 2 декабря, уже зима началась, суббота, а значит самое время Философского субботника. С нами на связи, как всегда, человек, которого мы благодарим всегда за Философские субботники, Тимофей Сергейцев, русский методолог и философ. Тем, кто слушает в записи: сегодня мы слушали иностранную песню, несмотря на то, что тема сегодня — Всемирный Русский Народный Собор, философское осмысление, а песня у нас была группы Imagine Dragons из США, и песня Believer.

Тимофей Николаевич, привет, я сразу был заинтригован выбором песни, как она связана с нашей темой?

Тимофей Сергейцев: Надо же использовать контрасты, диалектику надо использовать, если хочешь что-то понять, посмотри на противоположность этого. Хочешь понять, что такое русское, посмотри на русофобию. Эта песня интересна тем, что ее автор и одновременно исполнитель рассказывает, как он стал человеком. И, кстати, в каком смысле он человек, что делает его человеком. То есть, он believer, он верит, у него есть то, во что верить. Как он стал им; там, кстати, форма интересная, дидактическая: он говорит, первое, что я хочу сказать; второе, что я хочу сказать; третье, что я хочу сказать. У него это уже как тезисы выложены. И он описывает, что, во-первых, я сам по себе и один, и не надо мне указывать ни на что. И я работаю для узкого круга людей, с этого я начинал, и нет другого варианта. Но я не буду весь текст пересказывать, его легко найти, и можно посмотреть, и почитать. Осмысленный текст в отличие от многих композиций музыкальных, где текст используется так больше как повод, и как красивый рефрен; здесь есть смысл.

А какой там припев? Он говорит и поет, что боль сделала меня тем, кто я есть, то есть верящим. Она меня разобрала на части, разбила и собрала вновь. Это манифест оттуда, с той стороны как стать человеком там, по-другому не получится.

СУ: Прийти к вере через боль, да?

ТС: Да. Если мир разделен для тебя и для всех на боль и наслаждение, в принципе, общепринятым считается тезис, что боли надо избегать, а стремиться к наслаждению, то, если хочешь стать человеком, иди против этого, иди против течения, против того, на чем построено общество, и тогда, может быть, ты и станешь человеком, приобретешь веру в нечто. Там, кстати, не сказано, во что он верит. Это он не объясняет. Он поет там так:

I’m the master of my sea.

Я хозяин своего моря.

Это формула личности, в принципе, но в то же время понятно, что это и одиночество одновременно. Это для контраста, потому что мы веру приобретаем не через боль. Другое дело, что бояться ее нельзя, ее приходится переживать, но мы по-другому приходим к вере, и не в одиночестве. У нас другая программа. Но это наш брат по разуму, потому что в смысле конечного пункта и конечной цели, к которой он стремится — стать человеком — это наш товарищ. Там, на той стороне, так дела обстоят, как он поет. А в принципе можно текст посмотреть, он достаточно интересный.

Что мы сегодня обсуждаем?

СУ: Да, текст, я бы сказал, еще если посмотреть вкупе с клипом, это, конечно, апологетика «Бойцовского клуба» и боль именно так интерпретируется.

ТС: Видеоряд упрощен, естественно, по отношению к тексту, это и понятно, это и есть культура клипа. В клипе его напарником является Дольф Лундгрен, чтобы понятно было.

СУ: Культовая фигура девяностых — нулевых. Интересно.

ТС: Да. Видеоряд сильно еще все сплющивает, и как бы объясняет нам, что вы особо не обращайте внимание на то, что он поет, успокойтесь, это просто эмоции такие. Но песня глубже гораздо, чем клип, и мы же слушаем здесь, мы не клип смотрим.

СУ: Я просто дополняю, оно направлено через образы массовой культуры, чтобы быть понятным. То есть клип должен зацепить тех, кто не способен слушать. И они через Дольфа Лундгрена…

ТС: А они пускай посмотрят, да, это проще.

СУ: В этом — тоже наши [бледнолицые] братья, что они пытаются залезть в мозг всем.

Тема у нас, Тимофей Николаевич, Всемирный Русский Народный Собор. Событие, с одной стороны, большое, мы очень часто подходим к теме в широком смысле православия и в узком, как формирование государственности, и какие политические задачи [оно] решало. И в данном случае мы имеем дело с событием, с одной стороны, которое укладывается в нашу историческую традицию, но с другой стороны, как конкретно организационное собрание Собор исчисляется от 1993 года. При этом всеми средствами массовой информации преподносится, разъясняется и обсуждается как идеологическое действие. Поэтому хочется философского осмысления этого, с одной стороны, события, как оно связано с нашей традицией, и как укладывается в понимание нашей, то, что мы всегда обсуждали, русской власти.

Кто слушает нас впервые, присоединяется, всегда отсылаю к первым восьми или девяти, я не помню, беседам, где вся база. Вот мысли, которые у меня были по этому событию.

ТС: Хорошо. Давай начнем с информации небольшой. Действительно, Собор — это общественная организация, созданная при участии Русской Православной Церкви. Она, если мне память не изменяет, даже как-то аккредитована при Организации Объединенных Наций, то есть у нее высокий статус организационный, что бы мы ни говорили про ООН, тем не менее. У меня был личный контакт с этой организацией 12 лет назад. Он ни во что не вырос. Тем не менее Русская Православная Церковь считает, что ей такая организация нужна. Я бы не сказал, что эта организация прям так использовалась, для какой-то пропаганды, но вообще Православная церковь, а в особенности русская, прозелитизм не признает, то есть активное продвижение веры — сам захочешь, сам уверуешь, сам придешь, когда поймешь, — чем сильно отличается от католической. Поэтому она не для продвижения.

Но событие, которое действительно заняло известное место в средствах массовой информации на этой неделе, пленарное заседание этой организации: 30 лет организации, и 25 пленарных заседаний было, то есть несколько меньше, чем лет, которые просуществовала организация. Там выступал патриарх Кирилл и президент России Владимир Путин. Понятно, что это и стало предметом цитирования, комментирования.

Что они сказали? Если попытаться выделить главное, и я не буду сейчас повторять, оба сказали много по текущей ситуации, по политике, по подходам, но содержание их выступлений, в общем-то, про одно и то же. На мой взгляд, можно свести к достаточно емкому лаконичному тезису. Что сказал в этом смысле патриарх, он, кстати, прямо относился к теме идеологии. Не идеология самое существенное в нашей истории, в нашем существовании, — идеология это инструмент, — а мировоззрение. И дальше, если мы посмотрим весь его оригинальный текст, то станет понятно, что употребление термина «мировоззрение» — это некоторая дань общепринятой лексике, а вообще речь идет о культуре.

Что культура, конечно же, выше идеологии и гораздо существеннее.

И в одну культуру в разные времена могут вмещаться разные идеологии, вплоть до прямо противоположных. Это главное утверждение. И дальше, конечно, он не мог, там времени нет и места детально разбираться с тем, что это такое, но утверждается именно это.

Что основа нашего существования — это культура.

И в принципе то же самое сказал Путин, потому что это почти не комментировалось, удивительно. Что такое Русский мир? А это не пространственное измерение, не географическое и не социальное. Это измерение временн̕ое.

Русский мир — это единство во времени всего, что было, всего, что происходит сейчас и всего, что будет с нами.

Вот так определяется Русский мир. Это и есть культура. То, что способно проходить сквозь время. Вот это Русский мир. Это русская культура, из нее, собственно, растет вся наша жизнь, и самоопределение, и то, что мы называем идентичность в качестве условно-постоянного компонента этого самоопределения. Хотя эта идентичность, конечно, тоже подвержена эволюции и изменениям историческим, но, тем не менее, это некоторый момент настоящего. Они вот так в четыре руки сыграли вместе. И, собственно, это главное.

Очень радуется у нас патриотическая общественность определенного толка, что наконец-то мы ставим понятие «русский» выше понятия «россиянин». С россиянами в ельцинском исполнении этого термина мы закончили, теперь можем смело говорить о русских. Не знаю, надо ли радоваться особо или нет, я могу сказать одно, что, конечно, когда мы публиковали нашу книжку, которая называется «Идеология русской государственности» именно в этой логике русской государственности, а не российской. Нам удивлялись наши товарищи: надо же как, вы так не боитесь.

Вещи надо назвать своими именами. Все-таки мы говорим «русский язык», а не «российский язык». У нас нет такого понятия «российский язык», а понятие «русский язык» есть. Поэтому и государственность у нас русская, конечно же, никакой другой у нас нет. Собственно, об этом и сказали и патриарх, и президент. Это, наверное, то, что стоит обсудить. Я бы здесь поставил точку, может, ты что-то скажешь или спросишь, потому что дальше я буду обсуждать именно это: что такое русская культура; какое она имеет отношение ко всему остальному.

СУ: Да, согласен. Пойдем через русскую культуру. Я со стороны языка считаю, что прямо все взаимосвязано. Действительно, вокруг одного слова не надо ломать столько копий, его давно пора легализовать, тем более это и было легализовано даже внутри таких странных конструкций, как русская советская литература.

ТС: Да, не российская.

СУ: Не российская, да.

ТС: А российский может быть, например, сыр. Это нормально, мы привыкли к тому, что бывает Костромской сыр, бывает Российский, а Русского сыра в магазине почему-то нет.

СУ: Но, при этом, бывает русский борщ, он же, как оказывается, украинский, вокруг чего споры. Надо пользоваться богатством нашего языка.

ТС: Величие борща, мне кажется, вообще в том, что он — просто борщ.

СУ: Да, и то, что он наш, и никто, кроме нас, его не умеет готовить.

ТС: Борщ, если это борщ, то он борщ, его нельзя ни с чем перепутать, ни с чем абсолютно. Какой бы вариант борща ни был, мы знаем, что это борщ. В этом его величие.

СУ: И с русским языком точно так же. Называй его росiйською мовою или русским языком, это все равно язык, потому что он мировой. Я согласен, потому что это напрямую связано — культура и мировой язык. Готов погружаться в глубину.

ТС: Попробуем сделать первый подход к понятию культуры. И, по-моему, мы на каком-то из наших обсуждений этого уже частично касались. Римляне под культурой понимали то, что они не могут преодолеть в поведении, характере, обычаях, привычках тех народов, которые они включили в зону своего римского освоения, и которые потом, в конце концов, все равно все стали римскими гражданами, получили римское гражданство в поздней империи. Они вот это называли культурой — нечто очень устойчивое, не поддающееся давлению со стороны общества, со стороны социума.

Сельскохозяйственной культурой мы точно так же называем нечто, что характеризует устойчивый характер, используемых нами для своей жизни растений, которого добивались очень долгое время. Да, это уже не природные растения, это растения, подвергшиеся специальному выведению, но в этом качестве устойчивые.

СУ: Дополню. Мы говорим, что культура, как и растение, зарождается и прорастает. В языке это тоже есть.

ТС: Она прорастает, да. В этом смысле культура, кстати, показывает и ограниченность того, что представляет из себя язык. Потому что язык — это определенная составляющая культуры, может быть даже его инфраструктура, я не хотел бы вдаваться сейчас в детальное обсуждение их связи, но культура явно шире, чем язык. И это, кстати говоря, указывает на ограниченность всех философских лингвистических школ, пытающихся с помощью языка как основания ухватить нечто большее, например, мышление, или жизнь, или общество.

В XIX веке, когда делалась попытка все-таки выяснить, в чем же может быть специфичность наук о человеке и о человеческом существовании в отличие от наук о природе. А как мы понимаем, социологическая идеология заключается в том, что нет такого отличия, что это то же самое, что есть социальная материя, и мы можем ее исследовать приблизительно так же, как и материю физическую. Кстати говоря, например, Зиновьев Александр, наш философ замечательный, пытался эту точку зрения жестко отстаивать, будучи последовательным социологом. Немцы, по-моему, прежде всего, считали, что наука о человеке — это наука о духе, и что есть нечто, что никак не описывается этим социальным срезом существования человека, в каком-то смысле ему противостоит.

Если ты возьмешь и посмотришь Шпенглера, какая красная нить всего рассуждения про «Закат Европы» [том II], — потому что дальше там он вынужден же сравнивать европейскую цивилизацию с другими, — культурный порыв. Порыв к чему-то, что не лежит в пространстве существования социального, находится явно за его пределами, и пока это есть, идет восхождение. Как только этот порыв к созданию, к культурному творчеству угасает и человек возвращается обратно, в этом смысле в животное состояние, Шпенглер прямо называл — зоологическое существование, человек продолжает говорить, у него язык сохраняется. Не вопрос, он не становится бессловесным, тем не менее, ничего человеческого в этом уже нет. Это зверинец, муравейник. Кстати, тот же Зиновьев выдумал термин «человейник» [«Глобальный человейник»] по аналогии с муравейником. И в этом ничего человеческого-то нет.

Для понятия культуры это принципиальное, категориальное противопоставление культурного социальному.

Если мы этого противопоставления не понимаем и не пользуемся им, то ничего понять про культуру мы не можем и всего, что связано с ней, в том числе и про русскую культуру, потому что культура бывает не только русская, но, правда, не любая. Культур не так много, потому что культура есть плод экзистенциальных усилий очень многих поколений, и очень больших рисков. И на пути культурного творчества очень легко потеряться, погибнуть, ничего не сделать и ничего не добиться, а продолжать это дело сквозь время, передавая эту задачу от одного поколения к другому, — это еще более сложно. В этом смысле все культуры носят мировой характер, потому что они есть плод усилий человека как такового, в его человеческом существовании как человечества.

В чем тут механизм? Мы уже обсуждали, что основным социальным отношением является власть, то есть способность одного человека приказывать другому, и вокруг этого вырастает большое пространство социальных явлений. В конечном счете результатом чего является власть? Она является результатом того, что человек ведет коллективную жизнь, социальную жизнь, он не один. И та общность, в которую человек включен, живет дольше, чем человек, и она через это подчиняет себе каждого конкретного индивида в той или иной форме. Потому что человек смертен, а социум, правильно было бы сказать вот так: не-смертен. Он не умирает. Одни люди рождают других, и, в общем, непонятно, где и когда это закончится. Если брать человеческий род в целом, то вроде как — никогда, если только не рассматривать перспективу апокалипсиса.

Вот так не-смертное подчиняет себе смертное. А люди власти — это просто те люди, которые улавливают настроение этого социума и способны его через себя пропустить, и тогда они становятся теми, кто командует. Но они командуют не сами, потому что они выступают как проводники этой социальной жизни. И в этом смысле никакой свободы в пространстве социума быть не может, там все подчинено этой социальной жизни. И последовательные социологи, например, Маркс так и писал:

Человек — это совокупность общественных отношений.

Все, больше никакого другого человека нет. То есть человек социален. Понятие культуры жестко противопоставляется этому утверждению.

Человек, по большому счету, нигде, кроме пространства культуры, и не может существовать как человек.

А в обществе он просто общественное коллективное животное, мало чем отличающееся от любых других животных. Может быть даже и в каком-то смысле хуже, чем они, испорчен в большей степени.

Поэтому культура — это то, что дает нам идею бессмертия.

Если социум не-смертен, он живет по принципу: ты умри сегодня, а я завтра; ты, конкретный индивид умрешь, а я, социум, не умру, я продолжу жить после тебя. Но социум не может сказать сам себе: «Я никогда не умру». Он этого не знает. И, в принципе социум может умереть. Мы знаем погибшие общества, у которых нет никакого социального продолжения. А культура — это то действительно реальное, как сказал бы тот же Маркс, посюстороннее бессмертие. Настолько, насколько оно нам может быть дано в нашем понимании; его предельным, позитивным представлением является культура. Потому что за культурой начинается уже Бог, и он не может нам быть дан позитивно. Его мы можем постигать только через отрицание того, что Богом не является.

А культуру мы можем постичь позитивно. Она нам дана. Мы не можем ее в себя всю вместить, это невозможно. Любая культура всегда избыточна по отношению к любому социуму, любой социальной ситуации; в ней содержится неизмеримо больше, чем может освоить социум или отдельные его участники, или он вместе взятый. Но то, что мы понимаем как бессмертие, идея бессмертия, так же как позитивная идея бесконечности, в той мере, в которой мы ее освоили в математике. Так же и в области человеческого бессмертия понять это мы можем через понимание культуры, понимание феномена культуры, и через отношение к ней. Соответственно, и свобода, потому что ведь

свобода в пределе — это свобода от смерти. Если ты смертен, то ты же не можешь быть свободен.

А как стать бессмертным в позитивном смысле? Через культурное творчество, через создание культуры. Дело не в том, что тебя будут потом помнить, что тоже верно, только помнить будут не тебя, а то, что ты создал, а ты будешь бессмертным в моменте творения. Собственно говоря, это и есть великое притяжение этого пространства. Культура нам дает это понятие. И она избавляет нас от бессмысленности случайной смерти, потому что, как писал Булгаков:

Человек не просто смертен, он смертен внезапно.

В этом особенность его существования. Он как старая добрая электрическая лампочка накаливания — раз! — и перегорает в какой-то момент. Отчего она перегорела? Только что горела нормально. Она же не медленно, не постепенно угасает. Вдруг в какой-то момент — раз, — и все, и нет ее. И это не свобода. Значит, человек должен чему-то посвятить эту свою жизнь и исчерпать ее. В этом смысле принести ее в жертву чему-то. В общественном пространстве, в социуме ее нечему приносить в жертву. Там нет ничего, что этого бы заслуживало, там человек борется за сохранение своей жизни.

В пространстве культуры есть во имя чего жертвовать своей жизнью и на что ее можно потратить. В этом смысле отчуждение жизни все равно происходит, но осмысленно и в пользу бессмертия культуры. В этом смысле можно сказать, что культура создает программу человеческой жизни, которую, наверное, правильно было бы охарактеризовать старым добрым термином «трагедия». И трагедия – это позитивный жанр. Это когда мы знаем, за что мы отдали свою жизнь, потому что

если мы сами не отдадим ее за то, за что мы считаем нужным, тогда у нас ее просто заберут, и мы даже не будем знать зачем, кто и почему и во имя чего ее забрал.

Если мы можем это определить и можем так поступить осознанно, то мы герои. Герои — то есть действующие лица трагедии. Это те, кто знает, зачем они живут и во имя чего они дело положат. Это понятие культуры.

С чего начинается русская культура? В этом смысле и русский народ — народ как то, что претендует на свободу. Стремление отдельного человека к свободе очень туманно, непонятно, чего он хочет вообще, этот человек, а — стремление народа к свободе. Народ не-смертен, правильно? Он уже этим свободен от общества. Он может быть даже более живуч, чем любое общество, любой социум, потому что это и есть рождающее начало.

Любое общество паразитирует всегда на народе, потому что народ обеспечивает общество и социум новыми людьми. Он их производит.

И народ стоит перед этим вопросом: ради чего жить? Ради чего жить в поколениях? Зачем надо воспроизводить снова, снова и снова самого себя? За что должна быть положена жизнь уже не отдельного человека, а народа? Ответ на этот вопрос есть только в пространстве культуры. Земные правители на этот вопрос ответить не могут и никогда не ответят.

Как возник русский народ, одновременно и русская культура? В акте крещения, который атеистический комментарий, и не только атеистический, кстати говоря, а и любой враждебный антирусский, антироссийский, русофобский комментарий пытался представить как политический выбор. Такая прямо есть выдуманная апокрифическая история: вот, «Владимир на ту религию посмотрел, на эту религию посмотрел, на мусульманскую, на иудейскую, еще там на какую-то, и выбрал он православие, христианство выбрал».

Конечно, так представленное основополагающее событие истории извращает все дальнейшее, потому что [странно] представлять себе, что в основе исторического тысячелетнего существования чего-либо, например, русского народа, лежит сиюминутный акт политического выбора. А политический выбор всегда сиюминутен, он вообще имеет смысл сегодня, завтра он уже не имеет смысла, потому что завтра уже нужно делать другой выбор. В этом смысле, политика — это и есть колебания общества вокруг некоторой точки равновесия или наоборот неравновесия различных действующих сил.

Если почитать римскую историю, пронизывает эту историю одна и та же тема: есть гигантские проблемы политические, вызванные таким-то человеком и его действиями. Тут вдруг — раз, он внезапно умер, и все, нет этих проблем, есть совсем другие проблемы. Уже люди занимаются совсем другим, политика перешла на совершенно другую тему. А мы стоим на этом решении тысячу лет, и последовательно развиваемся, очень любопытно. Как нас называют латыши, по-моему, в прошлый раз обсуждали — криевас, кривичи, то есть какой-то народ, с которым тогда контактировали латыши. Они все считают, что это тот народ, который на границе у них находится. Как нас ругают украинские националисты: мокша, мордва. Я, кстати, плохо понимаю, почему это ругательство, что в этом обидного, но они что-то обидное в это вкладывают.

Но дело в том, что из множества племен, народностей, народов русский народ родился в результате крещения; принятия этой универсальной веры, которая в себе содержит принцип:

отныне больше не будет ни иудея, ни эллина.

И поэтому русская идентичность обладает универсальностью. То есть тут ничего нельзя поделать. Какая разница, кем ты был до крещения: ты был из мокши, или ты был из кривичей, или из вятичей, или из кого ты был; приняв эту универсальную онтологическую и метафизическую доктрину, ты становишься человеком. Ты не перестаешь быть членом конкретной этнической общности, нет, не перестаешь, но это становится второстепенным фактором. Русский народ был создан тысячу лет назад, его создал Владимир, поэтому он и почитается как равноапостольный святой.

И это же и рамка для создания русской культуры, которая с тех пор формируется и обладает мощностью мировой культуры, то есть способна воспроизводить человечество.

Очень любопытно, кстати говоря, что русское государство возникает довольно поздно по отношению к этому моменту. Попытки его формирования, разумеется, продолжаются в течение всего этого времени, но складывается оно, как то, что дальше потом воспроизводится как русское государство, начиная с Ивана III, то есть 500 лет назад. Символом государства, как мы знаем, является Московский Кремль и все, что внутри него. Это очень интересная композиция, потому что внутри стоят белые церкви, то есть, произведение исключительно русское, наверное, с заимствованием каких-то византийских мотивов. Тот, кто видел византийские церкви, понимает, чем они отличаются, например, в той же Греции или на Кипре они до сих пор строятся по этим византийским канонам. И сразу понятно, чем это от русского храма отличается. Этот белокаменный русский храм находится внутри, а вокруг находится кремлевская стена Московского Кремля. Кремлей у нас много, не только Московский.

Кто строил Московский Кремль? Это оборонительное военное укрепление, построенное вокруг храмов, охраняет эти храмы, не дает их разрушить. Если кто был в городе Вероне или видел фотографии оттуда, там тоже есть стена Московского Кремля. Один в один: зубцы на этой стене, и все пропорции. Итальянцы строили эти стены и башни. Это символ рецепции, заимствования, восприятия другого культурного багажа. Степень сходства такая, что когда ты это первый раз видишь в натуре, то кажется как дежавю: странно, что ты находишься не в том месте, где находишься. Это модель государства.

Московский Кремль – это модель государства.

Есть оборона, оборонительное сооружение, стена, башни сторожевые, бойницы, которые охраняют то, что внутри, а внутри церковь находится. Никакой другой модели у нас нет и не будет. Эта модель выполнена в камне, это элемент нашей культуры, можно сказать, основополагающий, в той ее части, в которой эта культура называется государством.

Потому что государство – это культурная форма, подчиняющая себе социальную жизнь и общество с целью создать возможность для человеческой жизни, для существования человека, чтобы человек жил не только в социальной жизни, в зоологии, но и для него был открыт доступ в пространство культуры.

Что мы можем здесь сказать еще важного, чего, в общем, патриарх и президент не говорили? Я не претендую тут ни на какую полноту. Я просто хочу сказать, как минимум, то, что я могу сформулировать в качестве содержания этой русской культуры, что это такое. Патриарх давал перечень имен, естественно, далеко не исчерпывающий. В общем, широко известные имена, люди, которые занимались описанием русской культурной идентичности и ее экспликацией. Я считаю, что неполный будет этот список, без, по крайней мере, одного имени, которое к XX веку относится. Это Даниил Андреев, у которого есть две основополагающих работы. Одна — это откровение, так скажем, то, что он увидел, как открывшееся ему, это «Роза Мира». И второе — это большой стихотворный цикл, в котором есть отдельные стихотворения и поэмы, являющиеся элементами цикла, он называется «Русские боги». Это пока что не прочитанное нами и непонятое произведение, но оно описывает, в чем русская идентичность.

Я коснусь пока только «Розы Мира», потому что основная мысль там такая, что, в конечном счете все религии идут к Богу, то есть к одной цели, к одной точке. Но это не экуменизм. Это не попытка представить дело так, что различие религий не имеет значения. Имеет, и еще какое. Так же, как и различие культур. Но война между ними не имеет смысла. И то, что, может быть, в отношении «Розы Мира» пока не понято, и этому не придется значение, потому что текст настолько насыщен различными сущностями и образами, что за этими деревьями леса не видно может быть.

Россия — это Роза Мира.

Это не просто философская теория, что однажды мы все встретимся в ином мире, придя туда разными путями. Нет. Если другие культуры настолько обособлены, что они могут идти только этим путем, больше никаким, а если там уже есть две религиозные конфессии, то они друг с другом воюют. Как в Индии ислам и индуизм, например. Или, кстати, в Китае делается все, чтобы ограничить распространение каких-либо конфессий. Неважно, каких. Там есть, например, православие, но оно держится в тех рамках, которых оно достигло 100 лет назад, или около того. А в России лепестки этой Розы, посвященные Богу, образуют единый цветок — Розу Мира, он об этом написал, это первое.

Это не просто миролюбие и семейное общежитие разных народов, что тоже верно, но это, скорее, социальная характеристика. Патриарх сказал о традиции, но видимо, там не было ни времени, ни места, чтобы рассуждать о содержании этой традиции. У нас есть такой автор, который это содержание осмысляет. И это некоторый следующий шаг по отношению к крещению Руси. Это цветение этой Розы Мира. Кстати говоря, можно по критерию русофобии это тоже понять: что ненавидят в нас те, кто нас ненавидит? Кстати, Розу Мира тоже ненавидят: «Так не должно быть, вы должны придерживаться чего-то одного; если вы православные, так боритесь с исламом тогда!» Не будем мы бороться с исламом, и с иудейством не будем бороться, и с буддизмом тоже не будем, и вообще ни с чем мы бороться не будем. Вот это в нас ненавидят, это обстоятельство. Мы это правило игры, что мы должны быть моноидентичны, не принимаем.

И второе, в том смысле, что я могу это выделить и понимаю, о чем в данном случае говорится. Мы труд любим,

наша любовь распространяется и на труд; мы трудолюбивы.

Причем, интересно. На днях у Куликова в программе выступал русскоговорящий немец, который был депутатом «Альтернативы для Германии», и речь шла о хлебе насущном, что у немцев было два коня, на которых они ехали: дешевая энергетика, за счет поставок из России, и немецкое трудолюбие. Понятно, что речь пошла в основном о дешевых энергоносителях, а немецкое трудолюбие осталось за пределами обсуждения, просто это было неуместно.

Я так подумал: очень интересно. Да, нам про немецкое трудолюбие рассказывают систематически, но, по большому счету, что за этим стоит? Дисциплина фашистского типа. Это же то, за что, мягко говоря, левые критиковали послевоенную ФРГ. Да, фашистов изгнали из политики, но оставили им экономику. Да, есть дисциплина немецкая, но почему это трудолюбие? Разве это любовь к труду? Так ли это?

Если мы возьмем греческую культуру, древний греческий мир; а этот мир пронизывает и римскую культуру, потому что, в общем, римляне почти все взяли у греков в культурном отношении, но не любили они труд, они его презирали. Работать должны рабы. Но верно и обратное: тот, кто работает, тот раб, а человек — это тот, кто не работает, тот, кто занимается искусством, политикой, войной. Это человек. А работать должны рабы. Слово «работа» поэтому также однокоренное. А если вы любите работать, если вы трудолюбивы, значит, вы рабы. Это одна из точек ненависти к нам: «А что же вы тогда хотите свободы? Ничего себе. Вот и работайте дальше, на нас работайте, пожалуйста, мы вам работу дадим, не переживайте». И этот конфликт отнюдь не разрешается вопросом о справедливой оплате труда, потому что справедливая оплата труда не освобождает тех, кто считает, что работа — это рабство. А мы трудолюбивы.

СУ: Тимофей, можно вопрос на понимание, на чем основан твой тезис о нашем трудолюбии?

ТС: Он основан на моем наблюдении над характером нашего народа, всем, что я про это знаю, все, кого я знаю, трудолюбивы. Я сейчас говорю о культурной основе. В миру, как говорится, есть всякие люди, и лентяев полно, и полно тех, кто воспринял эту концепцию, что кто жизнь понял, работать бросил. Но могу тебе сказать одно: крестьяне держались на любви к труду, потому что невозможно жить трудом и ненавидеть его. Это невозможно.

СУ: Наверное, рабы в Древнем Риме точно так же вели себя? Были философы-рабы.

ТС: Нет, это другое. Как мы понимаем, труд? В чем наш идеал труда? В каком смысле, как Микеланджело. Представь себе политическую обстановку того времени, в котором он жил — распри, склоки непрерывные, сегодня — одно, завтра — другое, сегодня тех отравили, завтра — этих, сегодня одни на коне, завтра уже тех казнили, — уже другие. Церковь во всем этом участвует, по уши погрязла в политике. В этом смысле никакой границы между церковью и мирскими делами нет. Она обмирщена полностью. И что делать? Идти в мастерскую, тесать камень руками. Это ведь одна из заповедей существенных — то, что ты хочешь получить, надо этого достигать в поте лица своего. А то, что это дастся тебе даром, и это все для тебя сделают машины — от лукавого.

И это западная версия коммунизма: вы будете освобождены от труда или труд будет освобожден, это же то же самое. Вообще трудовая теория стоимости, которая внутри Маркса лежит, — интересная в этом смысле конструкция. Стоимость создается трудом, и труд создает стоимость. То есть труд осуществляется ради стоимости, и значит, ей подчинен. Цель труда — богатство. Сочинение Адама Смита «О богатстве народов». Все, уже мышеловка построена. Дальше ты можешь сколько угодно в этом кругу ходить, но ты придешь только к одному: труд человека отчуждает, забирает у него его жизнь, а кто-то присваивает эту жизнь в форме прибавочной стоимости, и — пошла писать губерния.

СУ: Это же они в пространстве социальном, то есть общество рассматривают.

ТС: Естественно. Но если ты обратил внимание на начало нашего рассуждения, что если ты свою жизнь отдал культурному творчеству, то есть пошел рубить камень в мастерскую. А ведь прежде чем скульптура дойдет до тонкой настройки формы, надо сначала убрать все лишнее, как говорил тот же Микеланджело, как ему приписывают. Это все вручную надо сделать, а потом еще ты должен понимать, что — одно неверное движение, и ты испортил и материал, и почти готовую статую; ты же обратно не вернешь то, что ты отколол.

Этот пример труда в процессе культурного творчества, он точно так же является отчуждением жизни человека, но только в пользу другого работодателя. Наш работодатель — Бог.

Мы на него работаем. И если так понимать труд, то трудолюбие является, во-первых, добродетелью, во-вторых, образом жизни, освобождающим тебя от любых социальных ограничений.

На Бога работай и будешь свободен.

Это то, за что нас ненавидят. Потому что ненавидят всегда за разоблачение идеалов. А само это понимание жизни делает бессмысленным идеал богатства как идеал. Как вещь богатство остается на своем месте, оно не хуже и не лучше других вещей. Но если оно рассматривается как идеал, то да, зачем нужно богатство? Чтобы не работать. Это очевидно, это первое, зачем оно нужно, и почему к нему стремятся. Чтобы не работать. Сколько раз надо переписать текст? Сколько раз Лев Толстой переписывал свою огромную «Войну и мир»?

СУ: Столько, сколько нужно.

ТС: Правильно, сколько нужно. Он потом проклял все это, он сказал, что больше я никогда не свяжусь с произведением такого объема. Но 10-12 раз переписывалось все, весь этот объем, и замысел перерабатывался. Это работа. Работа на Бога. В этом смысле это культурное творчество. Когда крестьянин возделывал свое поле, он тоже работал на Бога, а не просто обеспечивал себя на зиму урожаем. Потому что это — смысл жизни. И тот, кто смысл жизни видит в работе, он с той точки зрения, где богатство — доказательство избранности, раб, конечно. А кто же он еще? Это то, в чем мы никогда не сойдемся, как бы нас ни сводили разные идеологи, которые говорят о конвергенции систем. Потому что главное, что в протестантстве есть, это обиняками описывает Макс Вебер в «Протестантской этике и духе капитализма» — как бы его интересует экономическая история, хотя что в ней интересного. Просто об этом нельзя говорить прямо.

Адепты, для того, чтобы воспроизводить свою концепцию, передавать ее дальше, говорят об этом прямо. Так, а чего? Известно, кто спасется. Все избранные известны уже при жизни, это те, кто разбогател. Богатство — это доказательство того, что ты гарантированно спасешься после смерти. Протестантская ересь сама по себе уже была ересью в отношении другой ереси — католической, папской. Если католическая ересь утверждала, что не важно, в принципе, что там твоя совесть говорит, ты, главное, приди к священнику, все ему расскажи, он тебе грехи отпустит, и все, ты гарантированно спасешься. Гарантия спасения — это то, чем они торговали; в конечном счете, что такое были индульгенции. Это когда уже можно спасение просто купить за деньги.

И следующий шаг — протестантский: а зачем нам покупать у вас спасение, если мы знаем другой способ выяснить, кто спасется. Тот, кому удача улыбается при жизни, он и есть избранный, а все остальные не спасутся, следовательно, и здесь их не жалко. А что их жалеть? Это отходы. Вот точка, в которой мы радикально расходимся. Я сейчас говорю о культурных принципах. Откажись от этого, и ты вообще перестанешь существовать, потому что по большому счету сменить культуру нельзя, не получится.

Мы можем всегда посмотреть на то, за что нас ненавидят, и в этом мы тоже можем увидеть свою идентичность, как в зеркале.

Я бы тут остановился, предложив обсудить какие-то вопросы и комментарии.

СУ: Про культ труда. Насколько мне известно, те протестанты, которые, например, убегали в США, в частности, семья Пеннов, которая целый штат создала, Пенсильванию, они были пацифисты. Они [и их деятельность] и были вокруг культа труда. Богатство – это уже во многом извращенное, маркетинговое представление о результатах труда, которое уже продукт начала XX века. А тот самый рывок, и та самая классическая культура США – это культура труда. И, с моей точки зрения, она содержится внутри американской культуры, и никуда она не девалась. И квакеры, если говорить про английскую культуру, — я много читал советской и постсоветской литературы по этой теме, — там культ труда, мне кажется, процветал ого-го.

ТС: Куда же они денутся от этого? Это понятно, что он процветал. Просто в какую сторону все это эволюционирует?

СУ: «Мартин Иден» разве не об этом труде бесконечном над собой? По-моему, весь Джек Лондон об этом.

ТС: Да, о том, как человек сделал сам себя. Об этом же была и песня из эпиграфа, только в современном исполнении современного автора.

СУ: Да, конечно.

ТС: А чем Мартин Иден закончил по роману?

СУ: Самоубийством.

ТС: То есть, к чему привел его труд над собой?

СУ: Это в назидание, точно так же, как наши герои.

ТС: Человек не над собой должен трудиться. Те, о которых ты говоришь, трудились по необходимости. Куда ж им было деваться? Куда же деваться от труда над собой? Хочешь, не хочешь, будешь трудиться. Но ты просто продли эту же мысль в область современных маркетинговых приемов: «Сделай сам себя счастливым». Это же то же самое. Мартин Иден сделал себя счастливым, и создал себя, и дошел до самоубийства в этом процессе. Это очень показательно. Труд человека не на себя направлен. Он направлен на косную материю, на Вселенную, на ее очеловечивание.

Ради того, чтобы человек сам над собой работал, этого человека не стоило создавать.

Работать над собой — это формула эгоизма.

Может, ты пойдешь поле лучше распашешь? Или вырубишь из большого куска мрамора статую? Ты не над собой при этом будешь работать, а над мрамором, над статуей и над полем, которое надо пахать. Если ты это будешь делать, то все эти глупости про работу над собой придется забыть в самый первый момент, потому что не до этого будет.

И потом тебя не будет, но поле распаханное останется, и статуя останется.

Вот в чем разница, она принципиальная.

А если ты посмотришь анализ Вебера, то там с чего все начинается? Меркантилизм. Я себе во всем отказываю. Ради чего? Ради богатства. Я считаю каждый пенни, если говорить о Пеннах, каждый пенс я считаю. Они, может быть, потому Penns, что считали пенсы. Тоже интересно, почему они пенсы? Не говоря уже о шиллингах, фартингах, гинеях, кронах и всем остальном; я копеечку к копеечке прикладываю, и образуется богатство, которое является доказательством чего? Того, что я человек, того, что моя этика, моя мораль желанны Всевышнему. Он мне помог, я стал богатым.

СУ: Но при этом богатство не является самоцелью. Богатство — это показатель того, что ты трудишься.

ТС: Да как же оно не является самоцелью, если ты, не сделав его самоцелью, его не достигнешь. Конечно же, является. Оно же является критерием спасения. Потому что, если ты его не достигнешь, значит все, точно понятно, что ты не из тех. А дальше начинается цикл воспроизводства богатства — как сделать так, чтобы передать его дальше, чтобы воспроизводилось поколение избранных. И там уже с трудом очень относительно все. Дальше труд глубоко презираем, так, как было и у греков: работают пускай рабы.

СУ: Про культуру. До XIX века, до Александра Сергеевича Пушкина у нас фиксируются три штиля, они же на самом деле — три уровня культуры: высокий, средний, низкий. Я исхожу из того, что мы стали русскими в нынешнем смысле этого слова только в середине XIX века, конечно, под влиянием нашей многосотлетней сформировавшейся культуры. Но только после того, как наша правящая прослойка или сверхвласть, говоря языком социологии Зиновьева, или то, что у нас называлось в советском обществознании «господствующие классы», которых было в районе 2-3%, начали говорить с основной массой, которые как раз трудились, на одном языке, и, самое главное, начали потреблять одну массовую культуру (не масс-культуру в современном смысле этого слова, а для широких народных масс), стали читать одни сказки, одни поэмы. И тут огромный вклад Льва Толстого, еще неизвестно в чем больше вклад, одновременно — для высшей прослойки он написал «Войну и мир», а для народных масс он писал так называемые грошовые книжки, которые мы знаем еще со школы, рассказы, в том числе, которые издавались на очень дешевой бумаге для массового чтения крестьянами.

И процесс этот завершился только к началу XX века, и, в данном случае, завершением этого процесса было то, что в одном месте наконец-то впервые встретились условный Есенин и Мережковский или Блок, которые происходили вообще из разных миров, несмотря на то, что они вроде были и тот и другой русскими людьми, на что Есенин же ответил прекрасными строками:

Не нравится?
Да, вы правы —
Привычка к Лориган
И к розам…
Но этот хлеб,
Что жрете вы, —
Ведь мы его того-с…
Навозом…

И в данном случае я просто исхожу из того, что мы пространство русской культуры только в XIX веке сформировали, которое делает нас современными. То, что есть пласты, без сомнения, это важно, но мне кажется, что это далеко вглубь.

ТС: Не знаю, думаю, что ты ошибаешься, потому что — какая разница, кто кем командовал, где элита, где не элита. Для культуры — все едино. Потому что она в другом временном горизонте существует.

СУ: Если культура не отражает жизнь 90% общества, что мы можем говорить?

ТС: Не будет она отражать. Я против этого и возражаю, ничего она не отражает, она не зеркало, чтобы что-то отражать. И в гробу культура видела общество со всем тем, что в нем происходит.

Культура — это модель вечности, бессмертия. А общество — это суета бесконечная вокруг дивана.

СУ: Откуда-то же культура черпает себе сюжеты, культура невозможна без культурного произведения, а культурному произведению нужны сюжет и герои. Так мы нашу культуру и переносим во всем.

ТС: Это и есть социологизм или в узком смысле марксизм, что духовное — это надстройка над материальным, которая понимается как общество или социум. А соответственно тогда, поскольку в социуме главные отношения — это отношения власти, то и выясняется в такой логике рассуждения, что все зависит от того, кто кем командует. И что происходит с тем, кто командует и кем командует. Я и утверждаю, что понятие культуры всему этому противостоит радикально. Плевать хотела культура на то, кто кем командует, что с элитой происходит, что с не-элитой. Понять ничего про культуру нельзя, если выводить ее из общества и общественных отношений.

И это, между прочим, заметила даже американская социология, определяя область социологического, в 1960-х годах в основополагающих текстах, потому что они пришли к выводу, что любая ситуация содержит в себе элементы, которые не определяются общественными отношениями во всей их совокупности. Кстати, пытаясь отделиться от марксизма, как от радикального социологизма, который все выводит из социальной материи.

СУ: Тимофей Николаевич, либо я неправильно выразился, я не считаю, что культура проистекает из социальных отношений. Я утверждаю, что произведения культуры — подчеркиваю, произведения культуры — являются отражением общественных отношений, откуда они черпают сюжеты и героев.

ТС: В этом своем тексте ты буквально и утверждаешь, что она оттуда происходит. Если она является отражением.

СУ: Творцу же надо черпать откуда-то. Ему же надо, чтобы Борис и Глеб были реальные князья, для того, чтобы в пространстве культуры у нас появился…

ТС: Да. Очень хорошо, что ты это сказал: «Черпать». Где источник? Не там. Источник не там находится, ничего оттуда черпать невозможно, кроме навоза, о котором писал товарищ Есенин.

СУ: Откуда ты берешь сюжеты и героев? Из головы своей?

ТС: Нет. Давай еще одно замечание сделаю к тому, что сказал. Конечно же не из головы, в голове ничего, кроме мозгов, нет, и взять оттуда совершенно невозможно что-либо. Ты еще одну вещь возьми на заметку.

Культура — это не произведение; культура — это совокупность всех норм, образцов и эталонов того, что мы делаем, того, что мы думаем, как мы себя ведем.

Это образцы нашего бытия. И они существуют отдельно от нашего бытия, и не происходят из него, это оно из них происходит. Если кто-то что-то откуда-то и черпает, то любая социальная ситуация и любая социальная неурядица, социальная история, в конечном счете все черпают из культуры. Там они берут образцы того, как поступать, к чему стремиться, то есть, иными словами, эти нормы культуры, образцы культуры, эталоны реализуются внутри социума — лучше, хуже, так или иначе, теми или другими, но никак не наоборот. Культура — это, условно говоря, и есть данность нам идеального мира. Идеального. Он существует. Более того, только он и существует. Все остальное всего-навсего присутствует, наличествует, или, как в русском языке можно сказать: оно есть, но не существует.

А литература — это лишь одна из форм культуры, важнейшая; но одна из, культура не сводится к литературе, тем более к произведениям. Да, они принадлежат культурному миру.

СУ: Культура же передается с помощью знаковых форм, так или иначе, и объектов материальной культуры. То есть, мы видим статую и восхищаемся тем, что люди еще 3000 лет назад могли делать такие культурные произведения, и, исходя из этого, у нас в голове запускаются какие-то мысли: «Ничего себе!» Мне кажется, так работает. Если не будет объектов материальной культуры, мы не сможем умозревать это все. Нам нужен Кремль, как то, что ты рассказывал.

ТС: Да, она отпечатана на материале. Но весь смысл знака заключается в том, что он не является вещью.

СУ: Конечно, да. И его сила в том, что мы через него понимаем про вещи. И мы становимся в одном пространстве культуры, когда мы все вместе читаем «Руслана и Людмилу», и у нас у всех вместе рождается, запускается единое мышление в виде образа, метафоры.

ТС: Тогда я дам более узкий комментарий, не философский, а культурологический. Ты рассуждаешь, может быть, о месте русской литературы в русской культуре. Это важный вопрос. И да, русская литература моложе, чем русская культура. Хотя, «Слово о полку Игореве» — тоже русская литература, летописи — это тоже русская литература; в общем, русская литература началась гораздо раньше Пушкина и Толстого. Во всяком случае, у меня стоит двадцатитомник на полке, в желтой суперобложке, не так давно выпущенный, там все двадцать томов сильно раньше Толстого.

Есть еще вопрос о том, кто является носителем культуры, кто служит в этом пространстве, кто обеспечивает ее трансляцию, передачу; кто владеет какими составляющими культуры. Это все должна была бы нам рассказать не социология, а культурология. Рассказывает она нам об этом толково? Рассказывает ли она нам об этом про русскую культуру? Не знаю. Я толком этого не встречал. Да, есть современное представление, упрощающее дело, что культура — это музыка, литература, живопись.

СУ: Музыка, живопись, литература.

ТС: Все то, чем занимается министерство культуры, ты будешь смеяться, но это именно так получится в результате.

СУ: Да, практически с XV века.

ТС: Правильно. Но это все проявления культуры, это ее органы, но это не сама культура.

СУ: Безусловно.

ТС: Все равно, что сказать, что человек — это совокупность почек, печени, легких и чего-то там еще. Кстати, обычно, знаешь, про какой орган забывают? Про головной мозг все помнят. А про кожу почему-то не помнят, а кожа, между прочим, весит больше, чем любой другой орган человека, и функция ее до конца непонятна.

СУ: Да, сколько слоев у нее.

ТС: Непонятна до конца ее функция. Это сложная очень вещь.

СУ: Тогда можно сказать, что культура — это продукт жизнедеятельности.

ТС: Это вопрос о том, какое место там занимает литература или что-то еще, кино, например, как синтетическое искусство, которое подвергло синтезу изобразительное искусство, литературу, музыку, живопись. Это вопрос о теле культуры, о ее структуре, устройстве. Прежде чем к этому вопросу приступать, нам надо сначала ответить на другой основополагающий вопрос: что такое культура? Как ее мыслить? Я на этот вопрос отвечаю. То есть, собственно, это философский вопрос. Если мы в этом понимании как-то утвердимся, тогда мы можем перейти к рассмотрению этой уже, во-первых, ее структуры функциональной и морфологического наполнения. Сначала мы должны понять, что это за процесс, как он устроен. И отличить его от того, от чего его нужно отличить. А отличить его нужно от процесса социальной эволюции.

У нас был философ, не очень известный, советский, по фамилии Кантор, у него, как водится, есть сын, пытающийся использовать его фамилию, не очень известный художник, тоже подвизался на почве политических рассуждений и культурологических. А он современник Ильенкова, Щедровицкого, Зиновьева, и вообще входил в эту среду советской постмарксистской философии. Главная идея основного труда Кантора, я так понимаю, недописанного, была в чем? Надо различать историю как то, что представляет из себя развитие культуры, и социальную эволюцию, которая к истории не имеет никакого отношения.

Мы так выходили из дурмана марксовой социологии, из монизма марксовского — что мы должны найти один процесс, на который все можно нанизывать дальше. Противостоит процесс развития культуры социальной эволюции, как утверждал Кантор и пытался это пояснить. Он менее известен, чем Щедровицкий, или Зиновьев, или тот же Ильенков. Но мы много чего еще не знаем о нашей собственной философии недавнего времени. И он в этом смысле продолжал эту линию. Когда Гессе рассуждает о Касталии в «Игре в бисер», он рассуждает о судьбе культуры, но то, что стоит в качестве категории за этим рассуждением, однозначно предполагает, что культура противостоит социальной жизни. Перпендикулярна вообще ей.

Гессе обсуждал другой вопрос, как культура относится к жизни, не к социуму, а к жизни. С социумом все понятно. И может ли она остановиться? Можно ли достичь гомеостаза культурного? И является ли постмодерн таким гомеостазом? Потому что «Игра в бисер» — это осознание и схематизация темы, которую потом французы после войны мусолили до бесконечности. А Гессе это писал, пока война шла, «Игра в бисер» вышла в 1943 году. И там анализируется, что будет, если мы попытаемся остановить культурное развитие, зафиксировать его в виде некого гомеостатического, постмодернового существования, когда мы отказываемся от создания новых произведений. Дело не в произведениях, а в самих актах. Когда мы прекращаем труд по созданию культуры, и культура превращается в игру в бисер, то есть в игру с теми смыслами и значениями, которые уже есть, в чистую работу со знаками.

В этом смысле, кстати, в язык, и это ответ Гессе всей лингвистической философии XX века, пытающиеся выставить язык в качестве онтологического основания культуры и мышления, и в качестве той монодействительности, к которой можно все свести. Нельзя это все свести к языку, даже если этот язык сможет оперировать, в том числе, культурными смыслами, а не только именами вещей. «Игра в бисер» и есть идея такого языка. Даже если этот язык, подобно музыке, будет вмещать в себя все культурное содержание предшествующего культурного развития. Это все равно смерть, а не жизнь.

Как ты понимаешь, наша интеллигенция, которая бросилась на излете советского времени читать только опубликованную «Игру в бисер», конечно была бесконечно далека от понимания того, о чем, собственно, это написано. Она там увидела совсем другое: «Надо же, правильно человек пишет, это же мы — касталийцы, мы же в Касталии живем, мы все тут как раз заняты вот этим». Это удивительно совпало с нежеланием советской интеллигенции работать. Я имею в виду, не в колхозе работать, на уборке картофеля, куда их в результате посылали, потому что они своим делом были неспособны заниматься, а работать над развитием культуры, создавать новое культурное содержание. Нет, им нравилось читать книжки и перебирать, так сказать, бисер — то, что создано другим, не тобой создано, а другими. И находить в этом отдохновение души: «Это же про нас, мы же касталийцы, мы за Касталию, вот он, прекрасный мир, а нам не дают так существовать, нас что-то заставляют делать».

То, что я сейчас говорю, это отнюдь не что-то из ряда вон выходящее, последовательный эмпиризм, в частности англосаксонский, английский все это отрицает. У них же никакой культуры нет. Какая культура? Кроме вещей, которые являются результатом культурного производства. Статуи есть, картины — да, книжки стоят в библиотеке. Это все, конечно, есть. А мира никакого идеального, который за этим стоит, и только благодаря которому все это имеет смысл, и в котором все это существует, конечно же, нет. Что вы думаете? Кто его видел? Покажите нам того человека, который его видел, мы его сожжем, как ведьму или колдуна. Это приблизительно так устроено.

СУ: Либо сделаем его писателем-сказочником, и все. Тоже вариант.

ТС: Конечно. Нон-фикшн есть, а есть фикшн. Это будет у нас фикшн. А нон-фикшн — это только про вещи. А фикшн можете писать все, что хотите. Это же фикция, правильно? Выдумка, пишите там, что хотите, мы это всерьез рассматривать не будем, и не позволим никому.

СУ: Да, уловил.

Тимофей Николаевич, есть о чем подумать. Конечно, вопросов родилось больше, чем ответов. Но я самый главный метод понял, буду осмыслять насчет своего восприятия культуры. Я, в свою очередь, поделюсь, что в ходе подготовки наткнулся на очень интересную работу. Называется «Идеи и стиль. О природе поэтического слова», 1968 года. Как алгебру гармонией измерить, и что авторский стиль это и есть нечто большее, чем разбор его языка, это и то, как он понимает мир. Будем разбирать эту работу. Там авторский стиль и Толстого разбирается, и Гёте, и Бальзака отчасти, и Достоевского, в общем, как раз о той самой культуре, о которой в том контексте, как ты рассуждал, попытка понять авторский стиль, то есть, что делает произведение культурным в узкой сфере литературы.

ТС: Хорошо.

СУ: Спасибо. Очень продуктивно. Спасибо, Тимофей Николаевич.

ТС: Всем спасибо. До свидания.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Was this helpful?

5 / 0

Добавить комментарий 0

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля помечены *