Стрим в Telegram от 24 февраля 2025
Диалог Семёна Уралова и Темыра Айтечевича Хагурова
[звучит песня «Про Серёжку Фомина» В. Высоцкого]
Семён Уралов. Здравствуйте, уважаемые слушатели! 24 февраля 2025 года, мы как раз попали в годовщину начала СВО. Это «Социология здорового общества». Меня зовут Семён Уралов, а мой собеседник — Темыр Айтечевич Хагуров, социолог-девиантолог, проектор Кубанского государственного университета.
Сегодня важная тема. Мы, как всегда, обсуждаем сначала лёгкую повестку, а потом двигаемся вглубь советской античности. Песню сегодня выбирали вместе, но я считаю, что она полностью соответствует тематике фильма, сегодня нами разбираемого, об особенностях отношений фронта, тыла и мирного общества. Поэтому, кто не смотрел фильм, обязательно вместе с этой песней одновременно посмотрите и послушайте.
Темыр Айтечевич, вечер добрый, рад вас слышать.
Темыр Хагуров. Добрый вечер, Семён Сергеевич. Добрый вечер, уважаемые слушатели, рад слышать. Продолжаем «Социологию здорового общества».
СУ. Так точно. Сначала пройдёмся по повесточке, но мы три года [СВО] особо рефлексировать не будем. Если будет желание, в целом интересно, мы всегда сравниваем, что обсуждают в политизированном меньшинстве, к которому мы принадлежим, а ещё и в наших университетских кругах как ядре интеллектуалов политизированных. Мы давненько не общались, не виделись. Хотелось бы сначала эту тему отрефлексировать. Как вы видите, как социолог, что происходит, как реагирует общество, меньшинство, большинство? Для начала разомнёмся по актуалочке.
ТХ. Главная тема в обсуждениях и политизированного меньшинства, и полуполитизированного большинства или им сочувствующих — это, конечно, Трамп, его мирные инициативы, переговорный процесс и связанные с этим ожидания. У нашего брата-социолога
вызывает серьёзную тревогу, как мне кажется, неоправданно завышенный оптимизм в связи с этими переговорами, ожидание того, что скоро наступит долгожданный мир, всё порешают, всё разрулят, и мы вернёмся к мирной жизни.
Это возвращение к довоенной реальности витает в воздухе. Причём ожидаемо оно связывалось с какими-то элитными ожиданиями (извините за тавтологию), но этим же пронизана и заметная часть общества. В том числе, среди политизированного меньшинства, к сожалению, я тоже это часто слышу. А эти ожидания, повторим, вряд ли оправданы, всё время приходится напоминать, что
Трамп пришёл к власти под лозунгом «Make America Great Again». Он не обещал Россию сделать снова великой.
На прошлой неделе было несколько интересных встреч в университете в преддверии 23 февраля. Мы организовали встречи студентов с участниками и ветеранами специальной военной операции. И в студенческой аудитории тоже это ожидание, что сейчас наконец эта невротизирующая тема войны уйдёт, наступит мир, и мы опять будем жить в реальности мирного неба, бананового рафа по утрам и планов о самореализации. Попытки объяснить, что этого не будет или это будет на какое-то короткое время, а потом нас опять ждут испытания, вызывают невротическую реакцию аудитории. Это, наверное, главное из того, что видно за последнее время.
СУ. А скажите, невротическая реакция аудитории — это потому, что прощания с иллюзиями не бывает без истерик? Или почему?
ТХ. Дискомфортна сама тема войны, сама тема мобилизации, тема готовности к испытаниям. Мы 30 лет строили (даже больше, если брать поздний советский период) общество потребления. Мы его в существенной степени построили. Оно в головах даже у заметной части патриотической части общества, Z-консенсуса и т. д., оно там тоже присутствует. Поэтому «скорее бы, скорее бы всё это закончилось». И когда говоришь, что это вдолгую, это вызывает прощание с иллюзиями, неприятно об этом слышать. «Зачем вы говорите о плохом?» — примерно такие реакции.
СУ. Принято. Я тоже как раз эту тему хотел обсудить, откуда берутся эти ожидания. Я анализировал нашу социологию, как государственную, ФОМ и ВЦИОМ, так и полугосударственную, и на иноагентские тоже местами поглядываем. Большинство фиксируют усталость некую, что растут некие тревожные настроения, меньше следят за новостями, это все замечают. Тут я как раз вижу этот феномен медиакратии, когда, с одной стороны, медийно накачивается тема о том, что война народная, что это чуть ли не Великая Отечественная в новом издании. На эту тему делается массовая пропаганда. А в среде элитарной, или, назовём её так, сверхвласти, по Зиновьеву, продвигается идея о том, что начальники могут договориться, и широкие массы народные как-то пронесёт мимо этих процессов. С моей точки зрения, столкновение этих двух медиапотоков больших, массового и элитарного, в котором правящие и владеющие элиты выискивают месседжи и тайные смыслы по поводу того, возвращаются ли бренды, это глубоко вторично, но сам факт, кого на что триггерит.
Для меня, конечно, в этом контексте был показатель — 16-й (или какой он по счёту?) пакет санкций ЕС, который выкатили сегодня. Очень интересно, что его выкатили против нашей медиатусовочки. Уже и Галустян туда попал, и гражданка Потупчик, и ещё много интересных людей из медиатусовки. С моей точки зрения, эти
неоправданные ожидания связаны с тем, что столкнулись два во многом противоречащих медиасигнала.
Налицо лёгкая шизофрения, она же два мнения в одной голове. С одной стороны, «не вякайте, начальству виднее, сейчас оно всё порешает». А с другой стороны, призывов защиты Родины никто не отменял.
Я увидел такой парадокс через свою профдеформацию, понятно, медийно-политехнологическую. Что скажете про наблюдения мои, Темыр Айтечевич?
ТХ. Абсолютно верно, Семён Сергеевич. Я бы дополнил немного. Смотрите, посыл-римейк Великой Отечественной войны «Вставай, сторона огромная» вроде адресован патриотическому, но всё-таки меньшинству. Это большая часть общества, мы говорили, что там есть патриотическое меньшинство, где-то в районе 40%. Есть тревожное большинство. Разное отношение и разные сигналы власть посылает. С одной стороны, патриотическому большинству, волонтёрам, организациям помощи и т. д. говорят: «Да, война народная». Мирной части общества говорят: «Не волнуйтесь, никакой войны нет, это спецоперация, это всё идёт там». В этом уже само противоречие, то есть любые параллели со Второй мировой войной, с Великой Отечественной сразу оказываются двусмысленными, потому что нет всеобщей мобилизации «Вставай, страна огромная». То есть там: «воюй, Россия», здесь: «усни, Россия, всё нормально, всё спокойно».
В отношении общества разнонаправленные сигналы.
И второе, параллели с Великой Отечественной войной наталкиваются на историческую несостоятельность. 2022-й, 2023-й, 2024-й, 2025-й, три года [идёт] специальная военная операция. Давайте сравним это с событиями на фронтах Великой Отечественной войны за три года. Мы близко не видим подобной динамики. Скорее, это напоминает позиционные бои на фронтах Первой мировой войны. Да и международный и внутриполитический расклад больше, конечно, адресует к параллелям с Первой мировой войной, нежели с Великой Отечественной. Эта
двойственность, противоречивость в существенной степени и вызывает усталость общества.
Это в дополнение к вашим наблюдениям.
СУ. Принято. Да, тут, конечно, интересная многозначность проявляется, потому что федеральный контур пропаганды в большей степени заточен под первые лица, и когда там происходят некие подвижки, не имеет значения какие, то их [обсуждают], как с цепи сорвались. Последние две недели забавно наблюдать, как
ожидания выдаются за некую новую реальность,
причём даже в языке. То, что называется контактами (мы с Тимофеем Сергейцевым подробно на субботнике разобрали), выдаётся за переговоры. В этом и заключается одна из главных манипуляций, с этим связанных.
Спасибо, Темыр Айтечевич. Мысли сверили. Теперь предлагаю двигаться вглубь. Сегодня разбор советской античности, а именно фильм Станислава Говорухина 1989 года, то есть самый-самый финал Советского Союза, «Брызги шампанского», по наводке нашего товарища Виктора, постоянного слушателя.
Темыр Айтечевич, скажите для начала, видели ли вы этот фильм ранее. Я посмотрел впервые, скажу честно. Ваши общие впечатления, если видели ранее.
ТХ. Ранее не видел. Сразу скажу, я не поклонник творчества Говорухина, и этот фильм меня утвердил в этой позиции. Общее впечатление. Давайте предварим таким рассуждением, что
любое искусство, киноискусство, в том числе, — это не есть зеркальное отражение жизни. Это всегда есть отражение жизни с определённой интерпретацией.
Интерпретацией смысловой, философской, мировоззренческой. Интерпретацией драматической, трагической, оптимистической, сатирической, эстетической интерпретацией или какой-то иной.
Искусство всегда отражает реальность в определённом зеркале, по замыслу режиссёра, и всегда имеет значение, когда и в каком контексте историческом создаётся то или иное произведение искусства и предъявляется публике.
С моей точки зрения,
1989 год и выход этого фильма отражают общую тенденцию умирания Советского Союза, и основные посылы фильма с этим умиранием вполне себе созвучны, резонируют.
Вроде бы речь идёт о героизме главного героя, который в итоге отказывается (мы до этого дойдём) от каких-то вариантов смягчить свою трагичную участь, он этого не делает из соображений солидарности и героизма. Но
тональность, дух фильма и прочее, с моей точки зрения, ничего общего с советской античностью не имеют. Это эпоха деградации советской античности.
Внешне по антуражу фильм некие советские признаки имеет. Но это гремучий постмодернизм. По крайней мере, я это увидел. Там высокое и низкое очень перемешаны. Очень многие смысловые порывы сведены к низменным вещам. Очень много намёков и прямых адресаций к нашим просчётам, неудачам в ходе войны.
Но в 1989 году понятно, какой резонанс это должно было вызывать в обществе: «проклятый совок», «сталинские репрессии», «войну начали неуклюже», «кучу людей бездарно положили под тем же Ржевом», «в октябре 1941 года Москву можно было брать голыми руками». Я, правда, не очень понял, почему немец растерялся и почему эту Москву не взяли голыми руками, на что именно намекалось. Хотя, вроде бы, линия с главным героем, который [неразборчиво]… Женщины регулярно пьянствуют и проч.
Мне могут возразить, что фильм [имеет] некую претензию на реализм, на отображение жизни без героического пафоса, такой, какая она есть. В жизни есть и героика, есть и низменная её сторона. Глаз-то художника зачем-то высвечивает одно или другое. Мне фильм напомнил один диалог, который произошёл на прошлой неделе с участниками СВО, с ребятами, которые вернулись. Это наша краевая ассоциация ветеранов СВО, мы с ними дружим, плотно сотрудничаем. Прокомментировали в соцсетях ремарку по поводу демографической политики и призывов рожать: кто-то из пользователей наших местных соцсетей отреагировал, что, мол, пушечное мясо нужно элите, поэтому призывают рожать, для того чтобы гибли в войнах. Надо было видеть реакцию этих ребят, которые хлебнули горя на передовой, некоторые из них были ранены и прочее. Они не считают себя пушечным мясом, они полны героизма. Они с очень духовной жилкой смотрят на всё происходящее, хотя они грязь и изнанку войны знают лучше всех диванных экспертов.
Мне не показалось, что режиссёр хотел в этой грязи разобраться и увидеть что-то высокое. Там есть личная драма главного героя, но она какая-то надрывная, непонятная.
Я бы не сказал, что фильм — это в чистом виде перестроечная чернуха, это скорее попытка сыграть в объективность.
Но с моей точки зрения, в художественном и смысловом плане неудачная.
СУ. Принято. Да, это яркая черта фильмов конца 80-х годов, которые мы уже многократно разбирали. Там режиссёры больше апеллировали даже не то чтобы к мрачной, а к серой советской реальности. Мы разбирали «Авария — дочь мента», ту же «Интердевочку» [неразборчиво]. Это, конечно, не против тренда, просто в конце 80-х годов вообще о Великой Отечественной не особо что-либо снимали, а здесь, согласен, попытка сыграть [в объективность]. Но я не увидел там особой антисоветчины, я бы скорее назвал это гиперреализмом, который стал модным и который потом Говорухин реализовал в «Ворошиловском стрелке» уже в 90-е годы. Так что советского подхода к кино в Великой Отечественной здесь уже нет. Здесь концентрация на личных переживаниях, потому что, я напоминаю, в основе классицизма, который опирается на античность, всегда лежит конфликт личного и общего. Это зашито у нас:
Это дискуссия, которая в культуре и в искусстве тянется уже несколько сотен лет. А если апеллировать к античности, то это ещё из трагедий Эсхила, Софокла и Еврипида к нам пришло, о том, что есть некий рок, который довлеет над человеком. А большие процессы политические, такие как война, — это всегда элемент рока, но при этом у человека есть какие-то его личные, частные интересы, и то, чем он живёт, то есть его стремления, желания. Когда они вступают в конфликт, и начинается конфликт судьбы и рока. То есть рок — это то, что неизбежно, а война — это один из главных роков в истории человечества (в античном представление «рок как неизбежное»). В данном случае мы имеем отход от классицизма, от античности, где человек всегда показывается и как гражданин, и как человек (то есть как поэт: его поэтическое и его гражданское).
Здесь [проявилось] то, что свойственно для литературы, в том числе, когда её назвали потом «литературой потерянного поколения». А в Западной Европе — это то, с чем пришли экзистенциалисты. Я имею в виду в первую очередь Камю, если про классиков говорить, где человек выступает просто песчинкой, которую этот злой рок гоняет по испытаниям, и человек сам себе не принадлежит. На этом построена вся литература, которая началась после Первой мировой войны. Но мы больше всего знаем это у героев Ремарка.
Если мы посмотрим на главного героя фильма «Брызги шампанского», он действительно похож отчасти на героев Ремарка, которые тоже достаточно бесцельно шатаются, не понимают, что происходит в мирной жизни, и вступают в постоянные конфликты. Так что это действительно очень похоже по художественному поводу.
Я тоже смотрел этот фильм впервые. За это ещё раз большое спасибо Виктору и вообще всем НЭПманам. Напоминаю, те фильмы, которые вы посмотрели и которые вас впечатлили из советской античности, рекомендуйте. Будем разбирать.
Идём вглубь. Наш метод девиантологический, то есть где мы видим нормы и отклонения. Сначала предлагаю пройти крупными [мазками].
Уважаемые слушатели, кто не смотрел, краткая фабула. Это снято по повести «Отпуск по ранению». Сюжет очень простой: молодой лейтенант, который ушёл добровольцем по так называемому ворошиловскому призыву оборонять Москву. Он москвич, только поступил в институт и сразу ушёл на фронт. Он попадает [на фронт] в 1942 году. Это очень важно, потому что у немцев было два наступления на Москву: было наступление 1941 года, о котором говорят в этом фильме и вспоминают, но ещё было наступление 1942 года. Всё происходит летом, он оказывается в родной Москве, и здесь [происходит] встреча нескольких реальностей: реальности фронтовой, реальности тыловой и ещё и реальности мирной.
Мы помним, что есть люди, которые живут по принципу тыла в ходе войны, то есть — всё для фронта, всё для победы. А есть люди, которые просто живут, как жили, и стараются ничего не замечать. Это общая фабула, вокруг чего всё разворачивается. Всего несколько недель происходит, как раз когда находится главный герой на побывке.
Темыр Айтечевич, предлагаю обсудить, где основные нормы и отклонения, а потом ещё пройдём по характерам.
ТХ. Там превалируют отклонения. Нормативную реальность олицетворяет наверное, девушка главного героя, та, которая его ждала (потом он запутывается в девушках). Та, которая записывается добровольцем на фронт, чтобы с ним встретиться, не зная, что он вернётся.
Это образ наивной советской верной, любящей девчонки, идеалистичной. Её позиция этическая и общая мировоззренческая правильная.
Главный герой, здесь вы совершенно правы, это параллели с героями Ремарка, это наполовину сломленный человек (наполовину, я хочу это подчеркнуть). Если у Ремарка часто они сломаны на 90% или даже больше, то наш герой сломан наполовину, у него ощущение бессмысленности войны. Это, наверное, наиболее диссонирующий момент с советской античностью и с нашим нарративом о войне в целом, потому что
война — это трагедия, это огромные жертвы, которые принесены на алтарь победы, но эти жертвы имеют смысл.
Они имеют смысл, и в наиболее концентрированном виде, мне кажется, он выражается в песне «Вставай, страна огромная», и в очень многих сюжетах.
В Краснодарском крае, например, знаменитый есть сюжет с Епистинией Степановой. Это мать, которая проводила на войну 10 сыновей, и все они погибли. Есть дом-музей, есть её литературная премия, эти истории есть и на Кавказе, они есть и в других регионах страны, но все эти жертвы имеют смысл, они осмысленны.
А герой не может смысла найти, он вспоминает свой погибший взвод или роту, большая часть которой погибла, он генералу, отцу другой девушки, с которой познакомился, задаёт вопросы, которые его волнуют: «Почему мы без артподготовки? Почему мы проигрываем?». Не только от него звучит, что «немец зубастый», «немец нас бьёт» и т. д. Несколько раз звучит фраза в фильме «эта война». Та девушка, с которой он знакомится в ресторане, говорит: «Я на эту войну» или «под этот Ржев тебя больше не отпущу» и т. д.
То есть
война воспринимается не как всенародная миссия (из фильма возникает такое ощущение), а как свалившаяся на головы мирных людей [трагедия], которую как-то надо пережить.
Она переживается как личная драма, а не как коллективная некая миссия по спасению своей страны, спасению человечества. В этом основной диссонанс, и этим фильм пронизан. Он, скорее бы, наверное, передавал действительно взгляд на войну поколения 1989 года, но не поколения 1942-го.
В частных случаях вполне можно допустить, что были проявления той реальности, которую показывает Говорухин. Конечно, люди разные, но он-то пытается воссоздать в кино или, по крайней мере, у зрителя складывается такое впечатление, некий дух эпохи. Мне лично этот дух эпохи кажется не вполне достоверным, лукавым. Из воспоминаний родственников, которые захватили эти годы, отца, в частности, из литературных произведений современников, та же лейтенантская проза и т. д.
Здесь, опять же, можно ссылаться на цензуру, но в фильме довлеет быт, трагедии и радости маленького человека, они составляют основную часть. Там всё время пьют, в разных ситуациях пьют водку, все выпивают. Насколько я представляю чисто исторически картину, в 1942 году спиртное было для основной части населения военной Москвы, скорее, дефицит. Пили его на самом деле редко, а эти самые рестораны, где некая золотая часть общества присутствует, если и существовали, то как маргинальное явление, вряд ли оно в достаточно открытом виде могло существовать.
Девиации в этой сексуальной неопределённости главного героя, который провожает девушку на службу. Она, правда, служит пока в Москве.
Тут же у него возникает интрига с какой-то случайной знакомой. Он выпивает с первыми встречными, дальше он знакомится с другой девушкой, возникает роман и т. д.
Его друг Сергей, который олицетворяет номенклатурно-коммерческое начало, он коммерческий директор чего-то, работник тыла.
Он привилегированный, он освобождён от призыва, материально он не бедствует, опять же, он выпивает, посещает рестораны и т. д. Всё-таки 1941-1942 год, столица мобилизована, там Ставка Верховного главнокомандующего, город на военном положении, не очень это всё-таки вяжется с контекстом эпохи, даже если по каким-то сухим историческим документам судить. Здесь режиссер искал червоточину в эпохе, он ее нашёл, смакует.
Простые люди, их образы. Тоже они озабочены какими-то низовыми частными вещами — выпить, закусить и т. д. Хотя отдельные образы претендуют на какую-то талантливость, отсылки к русским архетипам, в том числе женским. «Мне вас жалко, всех, кто воюет», — это его случайная любовница на этой квартире.
Попытки женщины спасти своего любимого от призыва (вторая девушка) и где-то ему более комфортные условия службы обеспечить тоже понятны. В общем,
главная девиация, я бы её назвал — безыдейность.
Человек ведь не может жить без идеи. Идея, которая освящает надындивидуальный смысл, которая освящает человеческую жизнь, необходима.
Будет ли она религиозной, будет ли он какой-то другой, светской, но
всегда есть вопрос: ради чего я живу и за что я готов умереть. Там в ответе на этот вопрос — «стыдно предавать товарищей».
У него некая солидарность есть, но идейно и главный герой, и практически все персонажи фильма, за исключением девушки, которая идёт на фронт, его невесты, которая ждала его в Москве, пожалуй, все персонажи [нестойкие]. Такая общая зарисовка.
СУ. Я тут усилю мысль о том, что главный герой одержим теми самыми девиациями, потому что он не до конца понимает, зачем он оказался в том самом тылу. Я с вами не очень согласен, мне кажется, всё-таки показано несколько разных «москов» (от слова «Москва»): Москва тыловая, и это, конечно, образ его девушки Юлии, которая сама записалась в армию.
Это его одноклассница. И не только она показана. Несколько сквозных сюжетов есть, например, в самом финале — героиня Догилевой.
Это жена убитого сослуживца, к которой он приходит. И это тоже показатель: он оказался в столице, он сам москвич, и он идёт к семье погибшего сослуживца в последнюю очередь. Достаточно сильный между ними диалог. Но это уже в самом-самом финале, хотя по логике, наверное, в первую очередь должен был её посетить.
При этом его шатает туда-сюда. Тут, мне кажется, самый интересный элемент характера проявляется, это как раз начало фильма, когда он оказывается со своим товарищем Сергеем, которого играет Олег Меньшиков. В этом фильме две звезды снимаются (главный герой — не звезда советского кинематографа): Олег Меньшиков, чья звезда потом уже засияет на постсоветском кинематографе, и Лев Борисов, Антибиотик всея Руси, который в «Бандитском Петербурге» реализуется.
Мало кто знает, это родной брат ещё одного известного советского артиста Олега Борисова, который самую большую известность приобрёл после фильма «За двумя зайцами», про Киев, про Подол, комедия про дореволюционную жизнь. Это два Борисовых. Их частенько путают. Олег Борисов умер в конце 80-х, и в последних советских фильмах взошла звезда Льва Борисова.
Мы видим, с моей точки зрения, альтер-эго главного героя, это солдат в исполнении Льва Борисова, Егорыч его зовут по фильму. Это такой потерявшийся боец Красной армии в Москве. Там интересно, есть выдержки, что сколько стоит. Показывается очередь за водкой без талонов.
Я себе пометил, что водка по 30, если без талонов. Герой Борисова, Егорыч, говорит: «пенсия-то всего 320. А если брать на чёрном рынке, то там самогон по 500». То есть бутылка самогона больше, чем пенсия.
Егорыч — не главный герой, но он, по большому счёту, втягивает главного героя в сумбурную жизнь даже не тыловой, а псевдомирной Москвы. У него два проводника в псевдомирной Москве: один — проводник в, назовём это так, светскую жизнь псевдомирной Москвы, это сцена в ресторане, куда сначала главного героя даже не хотят пускать в форме.
Там такой швейцар, прям совсем дореволюционный, такой Кису выгонял из ресторана. Герой даже устраивает сцену, достаёт оружие.
А потом попадает тоже в псевдомирную Москву, но уже в маргинальную. То есть сначала он в «высший свет» [попадает], в закрытый ресторан, где вообще ничего не говорит о том, что идёт война. А потом попадает в Москву псевдомирную, но уже со своим альтер-эго, с Егорычем, который, можно сказать, главного героя на кривую дорожку толкает. Солдат советский, этот Егорыч, ещё и безрукий. Есть одна сцена в пивной, где встречаются три человека, как они шутят, безрукие: сам Егорыч, потерявший руку, раненый главный герой, лейтенант Володька, и ещё рабочий, у которого просто травма руки.
Я хотел бы разобрать альтер-эго героя, образ Егорыча. Я считаю его важнейшим героем в этом фильме. Как вы его видите, один и тот же персонаж, только данный в зеркальном отражении? Как вы прочитали этот образ, и где у него нормы и девиации?
ТХ. Егорыч — интересный очень персонаж, это где-то архетип русского мужика, хлебнувшего войны. Мне кажется, что и образ где-то, может быть, сознательно или полусознательно режиссёр конструировал. Эта история про старого солдата, который с войны вернулся инвалидом, и говорит: «Эх, перебедуем», берёт косушку водки, и как-то на бытовом уровне по-житейски умеет переживать, перебедовать. Это ещё дореволюционный образ, это очень интересная история. Он тоже безыдейный, он не вдохновлён ни политическими идеями, ни религиозными, но в нём сермяжная жилка мужицкая русская чувствуется. «Эх, ничего, как-нибудь, выпьем, закусим, переживём, перебедуем».
В нём чувствуется некая доброта, он сочувствует этому молодому лейтенанту. Он старше, опытнее, хлебнул он больше. И он-то ему говорит: «Ты давай, давай, расслабься, я тебе бабу позову» — такая житейская психотерапия.
Здесь нотка правды, мне показалось, есть. Сам образ правдивый, и реакции его правдивые, и какие-то поведенческие модели правдивые.
А, например, упомянутый образ закрытого ресторана, куда не пускают людей в форме в 1942 году, честно говоря, мне сложно представить, что где-то есть заведения, для которых вход людей в форме табу, хотя, может быть, я что-то не знаю.
Егорыч — это русский солдат-инвалид, это образ сквозной, его можно найти в дореволюционной классической литературе, в литературе по мотивам гражданской войны и прочее. Он бытовой, жизненный, какой-то житейский, это, безусловно, один из российских архетипов. И он выступает как житейская психотерапия здесь — такое определение рождается в отношении него.
СУ. Принято. Это как герой из сказки «Огниво», мудрый солдат с такой житейской мудростью.
Насчёт запрета в форме, тут какая история, это не запрет захода в форме, а запрет находиться в состоянии алкогольного опьянения в форме, поэтому что это является отягчающим обстоятельством и сейчас, в том числе. Это общая норма. Я когда-то интересовался, ещё когда в Донецке жил и работал. Там не так много работало ресторанов в 2015 году. Я очень удивлялся, там люди не просто в форме, они и с оружием ходили по заведениям. Многие, в том числе, и надирались. Я сам за этим всем наблюдал. Там был отель и ресторан Ramada, он работал даже ночью. Это было очень странно. Я как раз этой темой интересовался. И мне объяснили знающие люди, что запрета нет, но это будет отягчающее обстоятельство для тебя.
В данном случае там закрытая вечеринка, туда не пускают в принципе людей. И только герой Меньшикова может пробраться, пользуясь своими суперсвязями.
Хотел бы поговорить про второе альтер-эго, всё-таки Говорухин — советский режиссёр, поэтому он не мог не владеть диалектикой. Когда я разбирал на составляющие этот фильм, я увидел, что образ главного героя расщепляется на два альтер-эго, то есть два образа. С одной стороны, это солдат, Егорыч, который близок главному герою, с которым они говорят на одном языке, и общие у них чаяния, а с другой стороны, Сергей, герой Меньшикова, который хорошо устроился в тыловых условиях, более того, делает карьеру.
Главного героя, как по мне, между этими двумя образами и разрывает, потому что видит он себя Сергеем, то есть героем Меньшикова. Он же поступил в институт, ему интересно общаться с Сергеем. И одна из девушек, Тоня, с которой у него закручивается роман и которой он явно очень симпатичен, его быстро взяла в оборот — и с отцом уже знакомить, и блат организовать. Тем не менее, есть два проводника. Один, который тянет главного героя в Москву мирную, где можно всё устроить. А второй, который под грузом сермяжной правды, народной мудрости героя склоняет к тому, что надо плыть по течению, и пусть всё будет как будет.
Я считаю, в этом фильме три главных героя: главный герой и два его альтер-эго. Давайте разберём девиации у Сергея, друга главного героя в исполнении актёра Меньшикова.
ТХ. Сергей — представитель золотой молодёжи, он делает карьеру. Мы разбирали какое-то время назад фильмы 50-х годов. [неразборчиво] Тема блата, успеха, родителей — это острая тема для советского времени, для советской литературы, советского кинематографа. Это конфликт между элитностью и общенародностью. Этот конфликт редко достаточно встречается в классической литературе, хотя эти сюжеты тоже есть, на эту тему, когда дети отказываются воспользоваться элитными возможностями для того, чтобы облегчить себе жизнь, а идут или служить, или плавать и т. д.
Для русской культуры эта тема не новая. В советское время она с разных сторон в разных произведениях обыгрывается. Когда есть дети представителей элиты, и у них есть возможность занять какие-то привилегированные позиции. Напомню, что вообще для сталинского периода эта тема острая политически, поскольку сам Иосиф Виссарионович личным примером всячески боролся с этой тенденцией «красного дворянства», как это тогда называли, чтобы дети высоких номенклатурных работников имели некие привилегированные позиции при поступлении в вуз, в реализации карьеры и бронь от призыва на военную службу. И здесь сам жизненный путь семьи Иосифа Виссарионовича и знаменитая фраза:
Поэтому это острый для советской художественной культуры, и литературы, и кино, сюжет.
Мы видим вроде бы неплохого человека, но такая доля презрения к нему, причём с рациональных позиций это презрение даже тяжело обосновать. В самом деле, кто-то должен работать в тылу, кто-то должен обеспечивать экономические механизмы реализации победы. Он в одном из диалогов говорит, что война — это не только поле брани, это ещё и финансы, это ещё и экономические потоки. Это действительно так. Но в образе этого человека мы не видим образ труженика тыла. Советская античность, когда она показывала людей в тылу и на фронте, она показывала тружеников. Был фронт боевой, а был фронт трудовой, и на этом трудовом фронте в тылу люди трудились не менее напряжённо, чем на линии боевых действий, вне зависимости от того, какую должность они занимали.
А здесь мы видим представителя, как бы сейчас сказали, элитки, привилегированного, ходящего по ресторанам, живущего в своё удовольствие. Его трудовая деятельность фактически где-то за кадром остаётся, а на первый план [выходят] бытовые возможности, возможности потребления. И этот выбор остаться в тылу, в мирной жизни, не читается как выбор остаться для того, чтобы здесь напряженно трудиться на помощь фронту. Он читается как «рыба ищет, где глубже, человек — где лучше». Или как в Евангелии сказано:
«сыны века сего в своём роде догадливее, чем сыны света в своём роде».
Это житейское приспособленчество, которое с позиции честного выбора судьбы несколько презирается. Такой образ читается в этом Сергее. Главный герой [ведет себя] эмоционально, неумело, здесь опять же конфликт между ними тоже претендует на подлинность, хотя заблудился главный герой в трёх соснах или в своих эмоциях и прочее. Но условно два образа: Сергей как представитель элиты и ребята, которые в эшелоне едут на фронт, где он встречает своего рядового сослуживца, который кричит: «Лейтенант, это мой взводный! Ребята, дайте ему чего-нибудь!»
Вот оно, боевое братство, с одной стороны, и вот она, жующая и пьющая элита, номенклатура — с другой стороны.
Здесь, конечно, образы номенклатуры, которая в конце 80-х была главным объектом критики.
СУ. Да, при этом, несмотря на то, что герой Меньшикова, Сергей, — прагматик, он всё равно остаётся верным другом. Это раскрывается в финале картины, когда он напоминает, что это он находился в центре комбинации, чтобы познакомить лейтенанта с Тоней, и видно, что он старается для друга, так, как он считает более верно поступить.
Под финал я предлагаю разобрать женские образы. Их там несколько. Есть барышни, в которых запутался главный герой. Это одноклассница Юля, которая самомобилизовалась. Это Тоня. И ещё барышня, Надежда, с которой знакомит Егорыч. Ещё есть образ матери, он не очень раскрыт. И образ жены убитого солдата, к которой он приходит. Давайте разберём с точки зрения девиантологии женские образы в этом фильме.
ТХ. Образ матери, я соглашусь, недораскрытый.
Хотя мать — тоже нормальный образ. Она строгая, она говорит: «Не втягивай меня в свои отношения с женщинами, в ложь». Она, конечно, переживает за сына и хочет, чтобы он остался где-то служить в более комфортном месте. Вместе с тем она понимает его нравственный выбор. Но она фигурой второго плана остаётся, на фоне других женщин.
Наиболее нормальный образ, как мне показалось, — это образ Юли, его одноклассницы, которая его ждала, которая записалась на фронт. «Мы с тобой на фронте обязательно встретимся» — такое соединение наивности, верности и идеалистичности.
Тоня — это влюблённая девушка. Ещё раз, женские образы тут в целом-то нормальные, просто это разные женские психотипы. Тоня влюбляется в сильного мужчину, он приехал с войны, от него пахнет подвигом, он резкий, он способен на поступок. Отличницам нравятся хулиганы, и она об этом говорит: «Ты смесь интеллигента и замоскворецкой шпаны, от тебя всего можно ожидать».
Видно, что психотип героя её притягивает, и как представительница элиты она сразу начинает всё это разруливать, знакомить со своим отцом, знакомиться с его матерью: «Я тебя спрячу, если я чего-то сильно хочу…».
Я бы не сказал, что это образ женщины-хищницы, но, скажем так, девушки, привыкшей пользоваться доставшимися ей по праву рождения возможностями, девушки, знающей жизнь, понимающей, как в этой жизни можно лучше устроиться, что, разумеется, не исключает её искренних чувств к главному герою. Но в её отношении к жизни прагматики гораздо больше, чем у Юли. Если Юля — это девушка идеалистическая, то Тоня прагматичная, элитная, знающая и понимающая жизнь.
А Надежда — это образ, который периодически встречается в историях о войне, там ключевое «мне вас жалко», и это «пожалеть солдата», дать ему свое женское тепло, женскую любовь, хотя это может интерпретироваться и как случайные связи, но в этих случайных связях в фильме показано много человеческого. Тут не столько похоть на первом плане, сколько, наверное, некая душевная теплота, компенсация ужасов войны. Иногда секс выступает тоже как психотерапия, и здесь такая женская позиция — пожалеть, обласкать, приголубить солдатика. Хотя в фильме это не говорится, но наверное, это не первый военный, не первый такой сюжет в жизни этой Надежды. Эта фигура тоже, наверное, отчасти маргинальная, тем не менее, здесь смесь такая. Вряд ли можно сказать, что это в полном смысле нормативный женский образ, но время-то ненормальное, война, и, соответственно, нормы тоже отчасти тут сдвигаются.
СУ. Принято. Но также стоит напомнить, нам Виктор, который предложил этот фильм посмотреть, подсказывает, что как раз Надежда не просто [находится] в тылу, она та самая труженица тыла, работает на «Калибре», то есть постоянно на заводе. И вообще, Егорыч вспоминает, что он пришёл на родной завод, а там женщины, дети, все справляются. То есть мы имеем три очень социологических образа:
- Юлия, одноклассница, — женщина, которая самомобилизовалась под влиянием [чувств]. Сложно сказать, любит они или не любит, они же одноклассники, давно расстались, но главный герой для неё пример, она этим примером вдохновлена.
- Есть труженица тыла Надежда, с которой случайная связь под влиянием Егорыча, соседка его. Она трудится на заводе.
- И есть Тоня. Нельзя сказать, что она избегает работы, но она в текущих обстоятельствах пытается сделать наилучшее и для главного героя, с которым у них что-то возникает, ещё и для отца.
Отец Тони — высокопоставленный генерал.
Давайте ещё под финал [поговорим] про образ начальника. Их там нет, в принципе. Все молодые люди. Кого мы видим в лице генерала, отца Тони?
ТХ. Здесь мне тоже показалось, что образ недораскрыт, он очень скупой. На ключевой вопрос главного героя он не отвечает.
Тот говорит: «Почему же мы без артподготовки наступали? Почему такие жертвы?» Он уходит от ответа на этот вопрос, он суров, сдержан, вместе с тем он готов помочь. Он говорит: «Часть боевая, имей это в виду, поблажек не будет». Но потом уже выясняется, что боевая-то часть боевая, но, конечно, там не обязательно всё время находиться на передке, что называется.
Я, честно говоря, чего-то большого в этом образе не увидел. Он показан очень скупо и тоже достаточно проходной. Тоня показывает кабинет отца. Он суровый большой начальник. Она — дочка, как там говорят, номенклатурного работника. Но что-то о нём более подробное сказать, честно говоря, мне сложно.
СУ. Он показан как начальник. Есть такое выражение, «небожитель». В этом смысле отец Тони — это такой небожитель, встреча с ним происходит в роскошной квартире с кабинетами (по сравнению с тем, где живут все остальные.) Его сопровождают адъютанты, помощники. Он весь такой занятой. И на вопрос главного героя «А что было во время битвы за Москву 1941 года?» он не отвечает, он просто молча слушает упрёки.
Но я увидел в начальнике то, что вы говорили в самом начале. Предлагаю на этом зациклить. Не надо забывать, что фильм снят в 1989 году, это как раз период гласности, период раскрытия всех тайн, десталинизации широкой. Взошла звезда «Огонька» и Виталия Коротича, специально выписанного из Киева в Москву Яковлевым, подельником Горбачёва и Шеварднадзе. И «Огонёк» из респектабельного издания превратился в комиксы антисоветчины. Всех начальников тогда было принято упрекать, и этот образ как каменный гость — пришёл, немного посидел, послушал. Так что это как раз элемент эпохи конца 80-х, которую можно выразить в такой похабной шуточке, которая именно в то время и родилась, «пили бы баварское». Мы же помним, как это в массовую культуру пришло. Вот что я хотел добавить.
И под финал, Темыр Айтечевич, кому рекомендуете посмотреть этот фильм? Или не рекомендуете?
ТХ. Знаете, фильм интересно посмотреть как симптом эпохи. Он симптоматичен для 1989 года. На него интересно посмотреть с сегодняшних позиций. Прошло 36 лет практически, как изменилось мировосприятие наше, общества, образов и т. д. Фильм заслуживает того, чтобы посмотреть. Это крупный фильм, в общем-то, да и Говорухин — крупный режиссёр (ещё раз, не любимый мною). Для политизированного меньшинства посмотреть и порефлексировать на эту тему мне кажется очень полезным. Рекомендовать неокрепшим подростковым умам я бы не стал. Со студентами я бы его не смотрел без предварительной подготовки. А если смотреть, то с историками, которые изучают, что такое перестройка, гласность, в чём специфика эпохи и как она была отражена в кинематографе.
СУ. Принято. Да, я бы тоже рекомендовал всем, кто слом эпохи изучает, посмотреть в стыке с фильмами, которые мы уже разбирали, вроде «Интердевочки» и подобных. Тогда же и «Фанат» вышел. Фильмы, снятые с 1989 по 1993 год. Например, фильм «Человек с бульвара Капуцинов», который совершенно в ином ключе художественном снят, вышел в 1987 году. А в 1989 уже всё поломалось.
Темыр Айтечевич, спасибо большое. Нам рекомендуют посмотреть фильм 1978 года «Летняя поездка к морю».
ТХ. Отлично, принимается. Я не смотрел.
СУ. Да, я тоже не видел раньше. Я считаю, будет очень полезно посмотреть, как изменилось советское искусство.
Спасибо большое, было очень продуктивно.
ТХ. Спасибо. Спасибо, до новых встреч.
СУ. Уважаемые слушатели, это была наша «Социология здорового общества», рубрика совместно с Темыром Айтечевичем Хагуровым, социологом-девиантологом, проректором Кубанского госуниверситета. Да, пребудет со всеми чистота понимания! А с самыми неугомонными встретимся в НЭПе через полтора часика. Пока.
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
3 / 1
