Продавцы страха. Уралов, Чадаев, Щелин

Подкаст Алексея Чадаева, Семёна Уралова

Гость выпуска — политолог и философ Павел Щелин

Youtube

VK

Видео на тг-канале Семёна Уралова

Аудио на тг-канале Семёна Уралова

Иван Князев. Друзья, всем снова привет! Вы смотрите подкаст «Чистота понимания». Я напомню, что это площадка, где мы глубоко и подробно разбираем самые интересные темы с самыми интересными экспертами нашей страны и мира и добиваемся чистоты понимания самых разных событий и явлений. Это площадка для умных и образованных людей. Я напоминаю, кто ещё не смотрел, обязательно посмотрите наши предыдущие выпуски. Про стримы тоже не забывайте, они по вторникам выходят, в 9 вечера в ВК, в Рутубе, в Ютубе также есть. Конечно, отдельная благодарность всем, кто ставит лайки, пишет комментарии. Ждём от вас лайка и этому выпуску.

Меня зовут Иван Князев. Позвольте представить наших постоянных ведущих, Алексея Чадаева, политолога, журналиста.

Алексей Чадаев. Всем добра.

ИК. Семёна Уралова, политолога, журналиста, писателя.

Семён Уралов. На посту.

ИК. А в гостях с нами сегодня снова онлайн Павел Щелин, политический философ. Павел, рад вас приветствовать.

Павел Щелин. Взаимно, рад вас всех видеть. 

ИК. Братцы, в прошлый раз мы разбирали тему капитализма. Сегодня снова хотелось бы её продолжить. Только давайте обозначим контур разговора и в какой формулировке мы продолжим тему капитализма.

АЧ. Поскольку весна, на деревьях набухли почки, а у нестойких граждан началось традиционное весеннее обострение, я предлагаю тему капитализма пообсуждать в контексте темы истерики, паники и коллективного помешательства как двигателя капиталистической экономики. Мы же все обычно обсуждаем капитализм в очень рациональных категориях. Марксова книжка — это товар — деньги — товар-штрих, деньги, прибыль. И вообще, капитализм — это такая сфера, по поводу которой очень много рациональных объяснений. Тем не менее, все последние нобелевские премии по экономике были как раз про иррациональный фактор. Это был набор опровержений идеи, что человек на рынке ведёт себя рациональным образом. Эти нобелиаты упорно, один за другим, доказывают, что это ни черта не так. И действительно, мы видим, что особенно

финансиализированный капитализм — это капитализм, который как раз зарабатывает на панике и истерике. 

ИК. Даже термин есть, «биржевая паника». 

АЧ. Биржевая паника. Этим

миром финансового капитализма правят люди, которые, во-первых, умеют не поддаваться общей панике, а идти против тренда; во-вторых, которые умеют организовывать эту самую панику, управлять ею, направлять её и извлекать из неё выгоду.

И не просто выгоду, а часто перераспределять огромные ресурсы в свою пользу, именно пользуясь этой своей способностью абстрагироваться от общей паники. 

Это создаёт лично у меня ощущение некоторой кошмарной уязвимости во всей этой истории. Ты ничего не можешь сделать. Ты, допустим, даже обладаешь сам достаточно устойчивой психикой, но как это тебе помогает в ситуации, когда миллионы леммингов, которые, как известно, не могут ошибаться, вдруг срываются и бегут куда-то в пропасть, а дудка крысолова выводит «хава нагилу» не переставая. 

Сразу зайдём с козырей, а именно с политтеологии. Давайте вспомним, при каких обстоятельствах товарищи евреи воздвигли идола золотого тельца. Моисей ушёл на Синай, там ему Господь диктует скрижали Завета и прочие заповеди оттуда, там вдалеке какие-то молнии, народ в панике, не знает, что делать. И какое решение? Организовали срочносбор, собрали с народа золотишко, у кого какое было, отлили тельца… 

ИК. И давай ему молиться.

АЧ. И давай ему молиться.

ИК. Чтобы успокоиться.

АЧ. Да, просто чтобы успокоить народ. Аарон Моисею так и объяснял, когда тот вернулся и начал его лупить по голове этими самыми скрижалями, из-за чего пришлось их переписывать по новой потом. Так же было в Библии? 

ИК. Приблизительно, да. 

СУ. Я тогда предлагаю тоже на алтарь дискуссии рамку предложить (тезисов будет много): роль паники и реванша капитализма уже в нашей стране. Нужно глубоко отрефлексировать крах Советского Союза, потому что было две стороны одной медали. Это на нашей памяти было: паника, разогнанная в рамках большой страны, на фоне идеологического движения, или возвращения к истокам, то есть к капитализму. Так же это у нас преподносилось? Я предлагаю это тоже подробно разобрать. 

ИК. Павел? 

ПЩ. Я тогда буду углублять политтеологический аспект истории во всех её смыслах, начиная с биржевой истории. Происходит очень показательный момент истории, когда мы видим буквально недельное очень обнажённое закликание и магическое зачаровывание этих самых фондовых рынков — феномен, который заслуживает отдельного разговора. В целом, политологические аспекты этой истории, начиная с того, кто виноват и что делать. То, что я попытаюсь предложить, — это моя гипотеза, именно с точки зрения языка. В плане, что делать, на удивление полезным может быть шаг разделения капитализма как понятия, феномена (как раз всё, о чём мы будем говорить) и рынка.

Одна из историй, которую нам продали как объективную истину, — это будет отдельная точка с запятой — про экономику как якобы объективную науку, на которой строится очень большой миф и очень большая история. Не случайно нобелевские премии по экономике — тоже претензия на объективность, это вам не какие-то истории и не какая-нибудь психология, это Наука с большой буквы. Она как раз строится на презумпции, что рынок — это капитализм, и рынок бывает только в капитализме, и вообще они друг другу идеальным образом соответствуют. Я же считаю, что с философской точки зрения,

рынок капитализму полностью противоречит, а если быть точнее, капитализм с рынком находится в отношениях, скорее, антагонистических. 

Но это я попытаюсь раскрыть позже. Сначала — просто коротко политтеологический комментарий про золотого тельца. Было важно отметить ряд нескольких нюансов, которые, думаю, зрителям зайдут ещё больше. Первое. Срочносбор, как ты выразился, был организован по просьбе трудящихся. Это очень важный момент. Эти «паникующие трудящиеся» пришли к Аарону и начали от него требовать: «Сделай что-нибудь». Это очень важный аспект. А то звучит немного в изложении Алексея, что был сначала хитрый план у Аарона, и он уже начал организовывать срочносбор. В данном случае мы имеем дело с ещё более чистой историей, где панический запрос идёт снизу — низовой. И уже потом, только откликаясь на зов трудящихся, происходит воплощение этого замысла в золотую материю. 

А второй вопрос (это момент более пикантный), что сделали по итогам этой паники. Они же не молиться золотому тельцу начали, то есть молиться, но очень определённым образом. В Библии на эту тему говорится, что они начали танцевать, сели и играли, а говоря по-простому, по-русски, оргию они там массовую устроили. И это очень интересный элемент паники, оргии, истерики, какого-то странного разврата, в широком смысле… 

АЧ. Вакханалии. 

ПЩ. …мне кажется, достоин какого-то комментария, раз мы об этом говорим. Во всём этом поведении есть какая-то странная сексуальность. Можно вспомнить даже кое-что из классиков, которые пытались на эту тему порассуждать.

Связи подсознательного, душевного с финансовым и рыночным. 

ИК. Класс. Очень интересный контур. 

АЧ. Кстати,

к вопросу об острове Эпштейна. Это же начальники мировых паник. 

ИК. Это правда. Кто начнёт? Алексей, начинай. 

АЧ. А что? У меня вводный тезис следующий. Это обязательный набор слов из нашего обязательного инструментария — эта вся профдеформация, когнитивные искажения и т. д. Я на это смотрю как на набор способов управления обществом — то, чем занимается внутренняя политика в любой стране, как бы она ни называлась. Что важно? Когда мы анализировали эти качели «зрада — перемога», эту раскачку от эйфории к депрессии и обратно, один из понятных механизмов, зачем это делается, — это чтобы снизить как раз критический порог.

У человека в спокойном состоянии гораздо выше критичность, то есть способность воспринимать информацию, применяя к ней набор разных фильтров. У него гораздо выше, например, способность отличать правду от лжи, когда он спокоен и рассудителен.

В ситуации, когда он в ажиотаже, причём неважно в каком, радостном ажиотаже, оргиостическом (к вопросу [о сексуальности]) или, наоборот, он в истерике и тревоге, у него в обоих случаях этот порог снижается, и он становится гораздо более восприимчив к примерно любому контенту, который в него можно запихнуть, и гораздо более управляем.

В этом смысле как раз

одна из задач работы с массовым сознанием — это сначала человека раскачать по психике разными способами, а уж потом закачивать в него тот контент, который нужен оператору биодрона. 

ИК. То есть

паника капитализму нужна, чтобы двигаться? 

АЧ.

Как минимум — для того чтобы организовывать процесс продаж.

Не пойдут люди покупать то, что им не нужно, если им не залечить разными способами, что они без этого жить не могут.

А для этого нужно сначала этот критический порог подопустить.

Если вы почитаете бесчисленное количество разнообразной деловой литературы про то, как правильно продавать, там эта двухходовка везде описана:

сначала раскачать, а уже потом впаривать. 

Мне очень нравится идея Павла о том, что рынок противостоит капитализму. Если посмотреть, на самом деле, под углом многочисленных, особенно старых, экономических теорий, то действительно, там

рынок, идеальный рынок, понимается как пространство эквивалентного обмена.

Это не то место, где кто-то может разбогатеть или обеднеть. Потому что сапожник сделал сапоги, пирожник — пироги, они затратили примерно одинаковое количество труда, они оба мастера в своём деле, они пришли на базар, обменяли сапоги на пироги, оба обуты, оба сыты, оба довольны и оба, плюс-минус, в одинаковых барышах. Но

поскольку торговля — это ещё и процесс сепарации (то есть экономика — это ещё и история про то, что какие-то люди со временем становятся богаче, а какие-то люди становятся беднее), то тут ключевой вопрос — за счёт каких инструментов, за счёт каких механизмов одни богатеют, а другие беднеют.

И тут выясняется, что да, возможно, есть объективные какие-то истории: кто-то изобрёл какую-то новую технологию, и с помощью этой новой технологии, которая оказалась внезапно всем нужна и востребованна, он может ставить премиальный ценник и каким-то ещё образом защититься от того, чтобы у его коллег не появилось то же самое на прилавке. Дальше это уже вопрос того самого патента, авторского права и всего этого. Он может получить прибыль, он может получить премиальную маржу. Хотя даже с технологиями сейчас как?

Очереди за новым айфоном выстраиваются не потому, что там содержится какой-то набор радикально переворачивающих сценарий быта технологий, а потому, что если ты с айфоном предыдущей модели, то ты лох педальный.

Тебя вообще свои за своего держать перестанут. 

ИК. Тебе страшно. 

ПЩ. Церковь святого капитализма и айфон — его причастие. 

АЧ. Да, буквально.

СУ. Если с айфонами — это средний класс, то это очень хорошо было видно у нас ещё с рынком автомобилей. Конечно, обновлять S-очки было нужно не потому, что они стали плохо ездить, а потому что — «что это я буду не на последней модели ехать?» Обратите внимание, как произошла среди сверхвладеющей прослойки необходимость пересаживаться на китайца. Вроде бы он такой же: кожаный, мощный, большой, красивый, но… И паника случилась. После этого начали выносить автосалоны соседних стран. В Казахстане, например, всё, что могли, выкупили. 

АЧ. А у Насти Рыбки прекраснейшей появились в блоге инструкции для девочек, как отличать премиальные китайские машины от непремиальных, чтобы понять, мужик, которого ты клеишь, он лох или не лох. Это тоже сюда же, к сепарации. 

Но есть же и ситуация создания абсолютно искусственного дефицита. Ты, Семён, вспомнил перестройку и конец 80-х. А я вспоминаю в каком-то из [изданий] перестроечных годов, чуть ли не в газете «Куранты» о том, как нас всех свербит искусственный спутник, искусственный мозг, искусственный дефицит. То есть три темы, которые газета «Куранты» выложила перед трудящимися в конце 80-х, [одна из них] — создание искусственного дефицита, создание ажиотажного спроса на что-нибудь. Кстати, отсюда же и эти любимые теоретиками кризисы перепроизводства, когда, например, зерно топят в море, чтобы избавиться от излишков продукции. Почему? А в том числе и для этого — чтобы поддержать спрос. Спрос поддержать почему? А потому что если оно везде лежит и никто не берёт, то в обществе возникает ощущение, что это всё с избытком и оно никому не надо. 

ПЩ. Ничего не стóит.

АЧ. Да, я сам в детские годы имел опыт торговать на рынке. Торговал, в частности, бабушкиной смородиной, огурцами с грядки и ещё всякими такими делами. И торговал на Белорусском вокзале уже в Москве шоколадками Kit-Kat, контрабандой завезёнными из Турции. А это был 1990 год — что-то в этом духе. Я что понял? Что

для успешной торговли нужно обязательно, чтобы возле твоего прилавка стояли люди.

Поэтому я, в частности, производил такие операции: на рынке всё время шляется же кто-то, кому делать нечего, я их приваживал, чтобы они всё время обязательно стояли, ничего не покупали, но просто были у меня здесь, чтобы никогда не возникало момента, когда я стою один и у моего прилавка никого нет. Люди идут туда, где люди. А особенно советские люди в 1991 году, когда был инстинкт присоединиться к очереди.

— За чем стоим?
— Бальзака выбросили.

ИК. Братцы, а можно я ещё тоже закину один вопрос? Я правильно понимаю, как мы ещё на прошлом подкасте обсуждали, что раньше капитализм опирался на протестантскую этику: «Трудись, копи, не транжирь» и т. д.? А сейчас он, получается, опирается на психологию и на истеричность покупателя? 

АЧ. Хорошо, что ты спросил. 

ПЩ. Давайте я влезу. Тут нужно различать две вещи.

История, которую рассказывали, и история, которая происходила, — это немного разные истории.

История, которую нам рассказывали (это фундаментальный момент), — что капитализм действительно опирается на то самое рациональное поведение, что человек рационален и что сфера экономики, в строгом смысле, рациональна и на самом деле не зависит от человека.

То есть главное, отчуждение то самое, если говорить языком любимых Семёном авторов, происходит именно в самой идее, что эти экономические процессы могут, в строгом смысле, происходить без человека. Для понимания этих процессов тебе не нужно понимание человека, тебе нужно понимание неких объективных закономерностей. Всё то, что рассказывает Алексей, показывает, сейчас я тоже продолжу, что это не совсем, мягко говоря, так.

На практике всегда экономические процессы, когда речь особенно заходит о создании больших прибылей, измеримых денежным эквивалентом, связаны с самыми обычными человеческими страстями.

Зачем Алексею нужны толпы людей вокруг его прилавка? С экономической точки зрения можно сказать, что они тем самым снижают неопределённость о качестве покупаемого им товара, следуя утверждению о том, что стадо леммингов не может ошибаться. Раз у его прилавка стоит десять человек, скорее всего, они не ошибаются, скорее всего, у него свежая капуста, а не прогнившая. Эти связи логически не очевидны. Они базируются на истории, что есть некая общая рыночная рациональность. И если Алексей будет плохо торговать, то эти люди стоять не будут. На практике он может просто давать по рублю этим людям, и они будут так же стоять у него на рынке, и никакого экономического, никакого рационального смысла в рамках этой истории не произойдёт.

Зачем люди стоят по-настоящему? На языке страстей — чтобы тем самым лохом не показаться. Почему страшно подойти к пустующему прилавку? «А вдруг я лох? А если стоит толпа, то я лохом не буду». По той же причине ты не хочешь заходить в пустой магазин. Это всё объяснимо. А что значит «я не лох»? Это наша любимая условная связь с гордыней. 

Я-то как раз, когда противопоставляю капитализм и рынок, противопоставляю их с другой точки зрения, ты прав.

Классические экономисты считали рынок рациональным,

что капитализм вносит рациональность. А я как раз предлагаю воспринимать рынок, банально переопределяя язык как феномен первичности отношений. В этом смысле

для меня русский человек всё-таки по своей природе, особенно помня нашу изначальную тему, является рыночником. Но не в капиталистическом смысле, а в смысле онтологическом.

По своей природе мы хотим знать, условно, человека, у которого чиним свои сапоги. Мне важно отношение с этим человеком. Я с удовольствием читаю посты Алексея про «Ушкуйник», и эту проблему он описывает из раза в раз, что русскому человеку некомфортно полагаться на институты, протоколы, масштабирование и проч. Но ему очень важно моё отношение, меня как конструктора, с моим начальником и с другим конструктором, воплощение моей идеи и прочее. Если я пойму рынок как первичность личностного отношения, а это то понимание, в котором я предлагаю это понятие в будущем использовать, может быть, если вы согласитесь хотя бы в этом кругу, то нет ничего более антикапиталистического.

Для капитализма любое личностное отношение, кроме отношения разводки, является харамом,

ни больше и ни меньше.

АЧ. Секундочку, а здесь у меня к Семёну пас. Я ведь хорошо помню тоже этот самый конец 80-х и под каким соусом у нас шёл демонтаж социалистической системы. Одним из важных, не побоюсь этого слова, нарративов, которые тогда продвигали «прорабы перестройки», как раз была идея возвращения хозяина — что пока всё государственное, то есть ничьё, у нас и эта самая осетрина второй свежести, если она вообще есть, и делается у нас всё плохо и кое-как… 

ПЩ. И перламутровых пуговиц нет, и все сценки Райкина про «К пуговицам претензии есть? Нет?»

АЧ. Да-да, совершенно верно. А вернется хозяин тот самый, который душой болеет за своё дело…

Как мы, советские люди тогдашние, воспринимали это самое возвращение капитализма? Мы же его воспринимали как возвращение того самого доброго булочника, который сам лично руками печёт булки, сам же тебе их продаёт, и ещё с тобой за жизнь общается в этой своей булочной.

Этого фермера, который сам за этими коровами ходит, ночами не спит, чтобы у них всё было хорошо.

ПЩ. Этого предпринимателя, который беспокоится о своём инженере, у него душа болит за завод, ему важна тоже целостность завода. 

АЧ. Да да, хозяин. Даже было слово это, «бесхозяйственность». И ещё одно интересное тогда пропагандистское слово — «крепкий хозяйственник». Хозяйственник — это кастрированный хозяин, то есть оно не его, но его поставили, и он что-то может, тем не менее. Он же крепкий? Условный Лужков — это крепкий хозяйственник. Сюда же красные директора. 

Идея «вернуть хозяина» очень откликнулась в русской душе,

действительно. Она во многом была одним из рычагов, с помощью которых сломали если не коммунистическую идеологию, то уж точно социалистическую экономику, потому что когда разрешили кооперативы, даже более того, когда стали их внедрять, когда появилась возможность разрешённой легальной экономической активности, все с удовольствием стали в эту игру играть. Самые разные люди самых разных профессий поехали с клетчатыми сумками закупаться, торговать кто чем, и с удовольствием примерили на себя этот образ хозяина своего дела.

Да и сейчас, когда идёт пропаганда именно предпринимательства и предпринимательского пути, именно работать на себя, быть хозяином своего дела, это образ хозяина. 

СУ. Тут я тебя дополню. Какую-то часть общества соблазняли действительно через образ хозяина. Людей с жилкой предприимчивости, которым было действительно тесно. Там, где тебе не нужна команда, согласование, ещё что-то.

АЧ. Как раз бездушная машина та самая. 

СУ. Да, то есть ты хочешь сам действовать, как у нас называлось, рисковые предприятия. Раньше это были товарищества — у купцов, например, и не только. Мы все в риск вкладываем и все рискуем. 

А вторую часть общества соблазняли возможностью быть акционером. И этот разводняк начался ещё в Советском Союзе (позднесоветском). Когда выбирали директоров себе, решали, как будем прибыль распределять внутри всего этого. Кстати, первый такой эксперимент был на заводе РАФ в Латвии, а дальше понеслось. И широкие массы соблазнили. 

Узкая прослойка — хозяин, тот, кто хочет активно действовать сам, эти люди действительно пошли сразу в кооперативное движение и стали быстро хозяевами жизни. Появились сразу кооперативные кафе, появилась ещё и сфера потребления, которая только для этих новых хозяев. А других соблазняли [тем, что можно стать] акционером, то есть можно ничего не делать и получать деньги. Рантье, идея через акционирование. Это потом перешло уже в постсоветскую реальность. И вся афера Чубайса. 

АЧ. МММ. 

СУ. МММ — это для тех, кто добровольно, а тех, кто принудительно — «вы будете ваучерами обладать и всё равно станете акционерами».

АЧ. Кстати, ваучер придумал Найшуль в 1982 году, задолго до Чубайса, ещё при живом Брежневе. А кто такой был Найшуль тогда? Это как раз один из лучших умов тогдашнего Госплана. В том-то и дело, что они искали тогда уже выход из разных тупиков, в которые зашла социалистическая система, и они, как один из вариантов, это всё уже тогда спроектировали. 

СУ. Это идея сопричастности к своему предприятию. Это то, как было сделано в Югославии, а потом, как прошла квази-приватизация в той же Белоруссии. Если посмотрим на белорусские предприятия, они очень часто являются АО (акционерное общество). Там простые работники до сих пор являются владельцами каких-то акций предприятия. Но это скорее значит не то, что будешь получать пассивный доход (эти начисления ничтожны), но ты связан с этим предприятием и получаешь всякие косвенные ништяки в виде арендных квартир. 

АЧ. Здесь очень важно в языке, буквально короткая справка, различение личной собственности и частной собственности. В том-то и дело, что тут ещё и набор тонкостей перевода. Изначально, когда вводился в русский язык сам этот термин «частная собственность», это же не буквальный перевод private property, имелась в виду именно долевая или частичная собственность. То есть, когда ты не владеешь заводом, а ты владеешь каким-то процентом. 

СУ. Долей. 

ПЩ. Какой-то долей. 

СУ. До революции это называлось «на паях», то есть «пай». 

ПЩ. Я напоминаю, что в старообрядческой экономике один из ключевых принципов было «счастье не в воле, а в доле». Принцип долевой собственности очень был важен. Я к чему? Даже эта дискуссия опять показывает, что (простите, снова буду пинать ИФ РАН), все проблемы начинаются у нас на том уровне. Было много правильных, на мой взгляд, интуиций. Не то что было, они всегда есть. Проблема в том, что не хватает целостного языка, и в этом отсутствии целостного языка происходит большая разводка.

Даже изначальная идея ваучера, тем более идея доли, тем более идея сопричастности, ничего общего не имеет с market share, которую в итоге продали по итогам 90-х.

Но эта разводка очень тонкая. Причём даже сложно сказать, насколько она намеренная была. Вполне возможно, она произошла просто как цепочка последовательных решений, и оно немного «так сталося» [(укр.) — так случилось]. Кто-то, конечно, на этом лично заработал, но элемент «сталося» тоже исключать нельзя.

Но то, что мы видим сейчас, почему это важно, — что капиталистическое понимание, допустим, акции, которая торгуется на рынке, и другое понимание акции как доли в общем деле — это онтологически разные понятия. Попытки поставить их в одинаковый реестр — это гарантированно лебедь, рак и щука на уровне постановки вопроса. Нашему коллективу я предлагаю всегда акцентировать внимание на этих различиях. 

АЧ. Кстати, Павел, покойный Навальный* (экстремист, террорист, иноагент) был одним из тех, кто блистательно на этом нюансе сыграл в какой-то момент. Он буквально на базаре купил какую-то акцию условного Аэрофлота, после чего заявил: «Раз я теперь тоже совладелец Аэрофлота, пусть даже сколько-то там десятых процента, ну-ка, подайте мне вашу бухгалтерскую отчётность, стратегию развития компании. А точно ли вы учли здесь мои интересы как собственника и совладельца?» И дальше, короче, задолбал им всем мозг до последней крайности, ещё и делая это очень громко и публично. Именно с тех пор его называли адвокатом, хотя он адвокатом никогда в жизни не был.

ПЩ. Можно дополню? Тут очень важная разница (если замечать, в чём разница). Я говорю: «доля в общем деле», а ты сказал: «соблюли ли вы мои интересы как миноритарного акционера?» Чувствуешь разницу? В том языке, как я гипотезу называю рыночным [реестром], вопрос был бы: «А точно ли вы это делаете на благо общего дела?» Понимаешь, в чём тут тонкая разница?

Одно дело, когда я как долевой собственник интересуюсь благом предприятия, чтобы оно не развалилось, а другое дело, я требую, чтобы это всё целое служило моему частному интересу.

Внешне это сейчас практически невозможно различить, но разница тут фундаментальная.

И даже то, как ты произнёс подход, а тем более, когда я ещё свой частный интерес делаю вообще механизмом развития пиар, паники, карьеры, вообще в области, с делом не связанным, во многом во вред делу, потому что я тем самым этому делу ещё и плохую публичность создаю. 

АЧ. Что отражается на курсе тех же самых акций, естественно. Но поскольку он акционер-то миноритарный, ему было пофигу от того, что его пакет стал дешевле. Он намного больше получал именно публичный вес на том, что он попадал во все медиа.

СУ. Это у него был как паспорт хозяина: «Теперь я тоже хозяин». 

АЧ. Да, я тоже хозяин.

ПЩ. Но это поведение точно не было бы оценено как доброе поведение в рамках русской долевой культуры или даже этого долевого идеала. Это было злонамеренное поведение, недостойное поведение — называйте как хотите. Это не то поведение, которое считается достойным, если мы исходим из языка сопричастности. 

СУ. Конечно. А как это формируется? Когда у тебя есть доля, сразу определяют, в чём она заключается. 

ИК. Ты риски разделяешь. 

СУ. Акционер тоже разделяет риски, акции могут упасть. Просто

доля предполагает активное участие.

Кто хотя бы минимально бизнесом занимался, тот понимает, что любой долевой или компаньонский (мне нравится слово «компаньоны», хорошее слово, подзабытое) [механизм:] ты понимаешь, что

деньги — это недостаточно. Если ты не будешь следить за общим делом, то либо оно пойдёт куда-то не туда, как было задумано изначально, либо ты можешь пасть жертвой. 

АЧ. Кстати, напоминаю, что в русском купеческом языке не было никаких компаньонов, а было интересное слово «товарищ». 

СУ. «Товарищ», оно же оттуда пришло.

АЧ. Обозначающее что? Обозначающее буквально, говоря современным языком, того, с кем у тебя есть доли в товаре. То есть вот товар, он у вас на двоих общий. Значит, и вы по отношению к нему друг другу — товарищи. 

СУ. Да. Что ещё важно? Почему очень важно тоже забытое слово «пай»? Потому что

«пай» вносится, а акция покупается.

То есть, подразумевается, что я имею универсальную ценность — деньги, и мне даётся некая другая ценность. И после этого я начинаю себя чувствовать хозяином. Нет, никакой ты не хозяин. А долю ты вносишь, и доля требует ещё и твоего времени. Потому что

доля не только в деньгах измеряется.

Она, если говорить о дореволюционном купечестве, это работники, средства производства. 

АЧ. Короче, время, внимание. 

СУ.

Время, внимание и ресурсы. 

АЧ. Это в любых «партнёрках». Как правило, в какой-то момент партнёры садятся и пытаются понять, кто из товарищей вывозит, а кто не вывозит. Кто тянет свою долю, а кто не тянет. 

СУ. А при акционерной модели финансового капитализма вообще не имеет значения, можешь ты что-то, не можешь. Ты уже кум королю, достаточно того, что ты купил, поэтому ты красавчик. И это формирует разный тип отношения к собственности.

ПЩ. Так, и заметьте, связывая с начальным тезисом о панике.

В первом типе отношений вероятность паники гораздо ниже, потому что всегда есть дело, участие и прочее.

У вас первая реакция будет как раз: «Что мы можем сделать?» 

АЧ. «Как нам спасти наше общее дело, оказавшееся в трудной ситуации?» 

ПЩ. Семён, пас тебе: бехтеревское «власть — это торможение».

В первом типе отношений вы как товарищи скорее будете тормозить негативные последствия для вашего общего дела, чтобы это общее дело продлилось. А если ты акционер, то ты принципиально к панике уязвим, потому что на общее дело тебе, если честно, положить очень равнобедренно.

Тебе нужно эту свою акцию максимизировать, и поэтому ты в любой момент, согласно паническому движению, будешь готов её продать, избавиться. То есть ты как раз будешь очень к ней восприимчив.

АЧ. Потому что это просто то место, где ты держишь свои деньги и, как в банке, их приращиваешь. 

СУ. То есть это не дело, это эквивалент денег просто. 

АЧ. Да, причём я бы даже сказал, это эквивалент той самой трёхлитровой банки, в которой деньги как-то хранятся и ещё и прирастают. Поэтому тебе очень важно, чтобы котировки росли, ты за ними следишь. Если вдруг котировки твои начинают падать, то ты, конечно, будешь сбрасывать. 

ПЩ. В первом варианте тебе будет важно, если ты заметишь, что проходная завода прохудилась или самолёты перестали летать, тогда, если ты в доле, тебя это должно волновать. А если ты во второй системе отношений, тебе вообще неважно, этот завод может давно сгнить, лишь бы цифра была в зелёном. Просто у тебя всё внимание на этот зелёный цвет на твоём табло. 

СУ. Очень много людей обогатилось тем, что заводы были уничтожены, на их месте возникли ЖК, и это стало потом намного прибыльнее. То есть ты, наоборот, был в плюсе от того, что эти заводы были разрушены. 

АЧ. Кстати, вот вам история, что называется, буквально из свежего. Пришёл ко мне парень, мой давний знакомый, я про это немного писал у себя в блоге. Он из старинного города русских оружейников, ему сейчас достался завод, причём находящийся в состоянии банкротства. Какова история банкротства? Что в течение многих лет некоторая группа товарищей занимались тем, что коррумпировали руководство этого завода. Завод оборонный, делал всякое нужное для обороны. Они коррумпировали руководство этого завода, имея целью просто обанкротить предприятие. Для чего? Он просто удачно расположен в центре города. Для того чтобы получить эту недвигу, выкинуть всё это ржавое советское железо и дальше построить там ЖК. Такова была цель. У них не очень получилось по многим причинам, одна из которых — то, что началась СВО. Но тем не менее, механика была именно эта. И это типовая история.

ИК. Такое сплошь и рядом было. 

АЧ. Конечно. Для очень многих предприятий в очень многих городах России. 

ИК. Да, это из личного опыта тоже есть. У нас все 90-е фактически так проходили. Кстати, помните фильм «Красотка», где герой Ричарда Гира этим и занимался? Он скупал большие предприятия, которые находились в зоне кризиса, дробил их и продавал по частям. Это даже элемент бизнеса был. То есть это его дело было. 

АЧ. А помните самый первый «Уолл-стрит», где ещё молодой Дуглас? 

ПЩ. Ди Каприо? 

АЧ. Нет, Дуглас молодой. Есть фильм «Уолл-стрит», и у него есть сиквел «Уолл-стрит 2». Там весь сюжет конфликта — на противостоянии как раз такого биржевого жулика (у него даже есть реальный прототип в Штатах в тогдашней истории) и его молодого ученика. Этот молодой ученик из семьи старых рабочих авиазавода. Его отец — это как раз заслуженный уважаемый мастер авиазавода. Там кульминация конфликта — когда главный герой, этот жулик, начинает намеренно опускать курс этого завода с тем, чтобы он обанкротился и разорился и потом на этом навариться. Этот ученик приходит к нему с претензией. Причём с претензией, которую он получил, в свою очередь, от отца: «Зачем ты это делаешь?» И тот ему говорит: «Слушай, мы с тобой столько заработаем на этой операции, что ни тебе, ни твоему папе никогда в жизни больше не нужно будет работать вообще». И видно, как у этого молодого, не до конца испорченного капитализмом главного героя, происходит внутренняя борьба между тем, чему его учил отец, «бедный папа», и тем, чему его учит «богатый папа», этот самый биржевой спекулянт. 

ПЩ. Давай я тогда вверну политологическую историю. Можно заметить, что мы, по сути, ходим вокруг да около, каждый на своём языке описываем два разных культа, которые, тем не менее, описываются почему-то в рамках одного и того же словаря, что создаёт огромную путаницу на всех уровнях организации, от частного до общественного, тем более для публичного.

Семён называет эти два разных культа — промышленный и финансовый капитал. Мне не нравится слово «капитал», в общем, слова придётся ещё подбирать. Просто мы замечаем две принципиально разные системы, два принципиально разных, как я бы их назвал, идола. 

В рамках первой системы, в рамках первого подхода есть важный элемент заземления, то есть важно материальное воплощение той или иной идеи.

Завод, он конкретный, он стоит на земле, самолёт конкретный, он летает, у него есть материальное измерение и есть отношения людей вокруг этой материи. Не одного человека, а целых отношений. То есть есть земля, есть дело, и есть люди, которые вовлечены в это дело. И где-то здесь синергетическим комплексом рождается что-то принципиальное новое. То есть здесь есть некий творческий элемент.

Он важен во втором подходе. То есть creation (создание, творение и т. д.). 

АЧ. Производство творческое, извиняюсь. 

ПЩ. Производство, пусть будет. И это производство, это творение обладает некоей ценностью само по себе. Тоже очень важный момент… 

АЧ. Безотносительно курса акций.

ПЩ. Оно обладает ценностью, не сводимой ни к чему. 

ИК. Ценность созидания.

ПЩ. Дальше возникают вопросы, как лучше это делать. Тут уже разные теории вступают, как лучше, а дальше разные теории могут спорить. То, что мы коллективно называем здесь капитализмом, поэтому мы можем согласиться принципиально по-другому.

[Вторая система] с землёй никак не связана. Не только со страной, но вообще ни с какой землёй не связана. Она существует исключительно в виртуальности. Это магическое мышление чистейшего порядка. Оно работает в буквальном смысле как заклинание.

То есть мне нужно, по сути, создать такую информационную асимметрию (это же виртуальность чистая, информация же не имеет материального воплощения), чтобы в результате этой информационной асимметрии мой виртуальный актив, которым являются деньги, достиг максимального показателя. Последствия на земле меня не волнуют вообще. Абсолютно все ваши примеры: будет там завод, не будет там завод, будет там жилкомплекс, не будет. В этом смысле меня это никаким образом не волнует, вообще понятие общего дела здесь не присутствует. А как это сделать? А тут выясняется, что

как и любая виртуальность (я это называю культом маммоны), этот культ маммоны стоит на фундаменте того самого лоха, а именно — на фундаменте разводки лоха.

А дальше наступает весь этот разговор про создание дефицита или создание ажиотажа, и через эти механизмы

я, ироничным образом паразитируя на желании людей не быть лохами, делаю их лохами и создаю свой виртуальный актив, но никакой связи с землей во всём этом процессе мне не нужно вообще. Тут есть только я и моя воля.

В этом смысле связь капитализма и острова Эпштейна (капитализм, как я здесь обсуждаю), конечно, абсолютно такая же. Там ничего нет, кроме голой воли этого sapere aude (осмелился — делай). Опять уж, извини, буду пинать Канта, этот принцип биржевика, ломающего завод, — абсолютно кантианский принцип: «Я осмеливаюсь это делать. У меня есть знание, как это делать. Я определил, что высшая ценность — это количество нулей на моём банковском счёте. Это есть индикатор благодати, которую я получил от своего бога, и я ему служу максимально хорошим образом». Вот и всё. 

Но меня интересуют здесь две вещи (это заметка на будущее, на следующий раунд нашего обсуждения): 

• Как так получилось, что у нас в языке эти две онтологически разные системы мы пытаемся описывать одними и теми же словами и паразитируем, особенно в русской культуре, люди желают, по крайней мере в массе люди испытывают симпатию этическую к первой, но в итоге всё время оказываются во второй? Это очень важный момент. 
• А второй момент мне интересен уже в рамках внутри этой системы (я вернусь к сегодняшнему примеру рынков): механизм этого самого лоха. Мы, например, видим, что лохами могут быть люди с триллионами долларов в рамках этой системы (привет монархиям Залива). Почему это продолжает работать, даже когда очевидно, что оно является чистой магией? Почему эта магия продолжает работать? То есть мне интересно, что в коллективной личности современного человека продолжает это работать на уровне той самой глобальной биржевой спекуляции. Вот такая заметка. 

АЧ. Я со второго вопроса начну. Кое-что ты уже сказал. Это классный парадокс:

главное свойство лоха — это всё время жить в парадигме «я не лох».

И как раз от этой ловушки, по большому счёту, не застрахован никто. Более того, чем больше у тебя денег, тем больше в тебе живёт мировоззрение, что ты не лох. Уж ты-то точно не лох! На самом деле, тем легче как раз сделать тебя лохом. 

ПЩ. Объясню, что я имею в виду. Хорошо, конкретный пример. Смотри, чисто магическое заклинание: «Трамп и нефть». Пьеса называется «Трамп и нефть».

С точки зрения рациональных теорий рынка, если человек соврал 20 раз подряд за последнюю неделю, наверное, у тебя должна была бы сработать коррекция реакции на его слова.

Но мы видим, что,

несмотря на это, каждая его интервенция, как магическое заклинание, таки приводит к понижению цены на нефть,

пусть на какое-то время, на какую-то измеримую долларами величину. Мы понимаем дальше, в рамках этого культа кто-то делает миллиарды чисто на шорте. Обладая доступом к этой информации, ты делаешь огромные деньги. Меня не интересует здесь личность господина Трампа. Меня интересует эта коллективная психология, которая, заметьте, абсолютно нерациональна. Почему ему продолжают верить?

Почему этот «рынок» (в кавычках, потому что это не рынок, на моём языке) продолжает ему верить? Почему он продолжает реагировать на то, на что рационально реагировать он должен был, скорее, в обратную сторону?

На этом этапе на каждую ложь Трампа он повышаться должен, просто из-за ожидания того, что он опять соврал. Это было бы рациональным поведением. 

АЧ. Павел, здесь я тебе отвечу из зоны технологий. Дело в том, что

сейчас в значительной части биржевой спекуляцией занимаются уже не люди, а занимаются уже разные алгоритмы. А у них как раз способность различать ложь гораздо хуже, как ни странно, работает, чем у людей.

В том-то и юмор, что они существа без чувства юмора, они алгоритмически реагируют на стандартные раздражители. Это давно известный факт, именно в биржевом ИИ. 

ПЩ. То есть, есть кодовое слово «переговоры», прописан скрипт — реакция на это слово? 

АЧ. Типа да. 

ПЩ. Поразительно! То есть, таким образом,

в попытке рационализировать процесс они создают критически иррациональное поведение? 

АЧ. Да. 

ПЩ. Класс! Удивительно.

СУ. Я бы тут ещё в этом контексте [добавил]. Павел говорил о коллективной личности, тут тоже надо тогда разделить личность коллективную и массовую.

Личности коллективной всё-таки присущ рационализм, потому что мы в коллективе всегда как-то сверяемся между собой, советуемся. А вот массовая личность, которая наступила (ХХ век — это торжество массовой личности), действительно полностью иррациональна.

Как мы сейчас в смартфон ходим и не понимаем, где виртуальная реальность, а где обычная, точно так же у нас смешалось, где массовая личность, где коллективная. У наших предков было проще. Ты идёшь на стадион, там у тебя массовая личность, там ты можешь и эйфорию испытывать… Интересно же, стадион один, но так как болельщики двух команд, то у одних будет эйфория…

ПЩ. Зрада — у других, понятно. 

СУ. Но это же одни и те же люди — из одного и того же часто города — сидят на одном и том же стадионе, но у них почему-то разные состояния. 

А коллективная личность, например, состояние на заводе, а это особенно интересно, потому что это и разделение труда, и всё остальное. Там паника может быть только уже в особых каких-то случаях. 

АЧ. Я тебе скажу, на войне это очень заметно. В том-то и дело, что

новобранцы, пришедшие на полигон, — это толпа. И если их в этом виде отправить воевать, то они будут вести себя как толпа и, скорее всего, погибнут очень быстро и страшно.

А

боеспособное обстрелянное подразделение — это коллектив, который и ведёт себя как коллектив, и реагирует как коллектив, и управляется как коллектив. И как раз его боевые качества намного выше именно по этой причине. 

СУ. О, смотри, тут мы подходим к тезису, который я хочу вбросить для обсуждения.

Особенность коллектива любого в том, что там решается вопрос о власти и об авторитете.

Он может решиться либо предписанием, например, созданное предприятие; либо, например, мы пошли в турпоход, и там у нас всё равно тоже решится вопрос о власти: кто-то более опытный будет вести; кто умеет готовить на костре, возьмёт на себя эту важнейшую функцию.

А в массе вопрос о власти не решается, в принципе. Там авторитетом обладает тот, кто громче верещит,

кто обладает бóльшим голосом, привлекает внимание, что называется. 

Именно поэтому, Павел, ИИ-алгоритмы не видят эту разницу, коллективная [личность] или массовая. Они никак не могут это просчитать. И поэтому устойчивые к панике в условиях финансового капитализма люди, которые способны удерживать коллективность, — как раз те самые банкиры, которые понимают, что всё это неправильно. 

АЧ. Правильно.

Если бы условные игроки на бирже вели себя как коллективная сущность, то они бы довольно быстро сообразили, как надо реагировать на вербальные интервенции Трампа, и индексы вели бы себя по-другому.

Но поскольку они ведут себя как толпа… 

СУ. То есть как массовая личность. 

ПЩ. Можно, дополню в эту сторону? Я просто хотел бы суммировать этот действительно очень важный тезис от Семёна. Я бы сказал так: разница в том, что

в коллективе власть является производной от ответственности, и тут механизм получения ответственности не так важен,

получил ли ты её, потому, что тебя выбрали, потому что ты в ней родился — всё равно. Главное, что сама связка идёт «власть – ответственность».

А в массовой структуре эта власть от ответственности отделена.

Я бы вообще сказал, что

власть делится на реальную власть и на власть публичную.

Реальная власть необходимо уходит в скрытую, отсюда вся эта логика conspiracy массового общества, а публичная власть является производной от того самого внимания, крика. Заметь,

в коллективе, в строгом смысле, власть не обязана обращать на себя наибольшее внимание постоянно.

Её вообще могут не особо замечать и о ней думать.

Она проявляет себя как раз в момент, когда требуется брать ответственность.

В системе массового состояния, наоборот, когда наступает момент принятия ответственности, выясняется, что власти нет. Никто ни за что не отвечает.

Как раз вообще ни за что власть отвечать не в состоянии. Вот в чём разница. Но при этом каким образом видимость власти создаётся? Через крик. Это, если суммировать, опять две онтологически разные структуры, которые имеют последствия. 

Демократия, как ни крути, по своему фундаменту построена как вторая модель.

Надо понимать, что демократию в принципе продают как модель коллективного управления, но на самом деле демократия — это чисто массовый феномен.

Она чисто про эту систему. 

АЧ. На эту тему у меня есть любимая история из этологии. Представьте себе, большая стая ворон снимается с дерева, взлетает и пытается понять, в какую сторону ей лететь. Как она, эта самая стая, понимает, в какую сторону ей лететь, с учётом того, что у ворон средств коммуникации — ограниченное количество? Выясняется, что это работает так: они в этот момент непрерывно орут и непрерывно друг другу гадят на голову. И в тех местах,

где громче орут и больше гадят, именно туда в итоге стая и летит. Это в некотором смысле тоже про демократию. 

ИК. Я про голубей всегда задумывался. Мы же тоже видим эти моменты, когда голуби срываются толпой и куда-то все летят. 

СУ. Обратите внимание на разницу с перелётными птицами. Там чётко вопрос власти возникает. 

ИК. Да, там есть вожак впереди. 

СУ. Конечно. И ещё разведчики есть. Я частенько наблюдаю, когда в Крыму бываю и когда начинается сезон перелётных птиц, там виден коллектив: и вожаки есть, и разведчики, и ещё есть арьергард, который подгоняет тех, кто отстал, когда большие стаи. 

АЧ. Волчья стая с разделением большим — туда же. 

Но я бы здесь второе заметил. Допустим, то, что ты получил формальную позицию (даже институализованная история, типа завод, цех или любое предприятие), совершенно не факт, что у тебя получится. То есть эта самая позиция — это некоторый аванс. А дальше — будут ли тебе подчиняться люди, пойдут ли они за тобой, признают ли они тебя в качестве не только формального начальника, но и реального… 

СУ. Завоевать авторитет, что называется. 

АЧ. Да, завоевать авторитет — это огромный вызов для человека, на этой позиции оказавшегося. И как правило, через какое-то время становится понятно, вывозит этот самый человек, оказавшийся на такой позиции, или не вывозит. 

ПЩ. И КПД будет абсолютно разным. Если не вывозит, то интенсивность того, как оно едет, будет крайне невысока. 

Но подводя итог, смотрите, получается, что

коллективы с высокой плотностью — а коллектив мы тут, по сути, все определяем как достаточно высокую плотность личностных отношений внутри некоей целостности — к панике обладают очень высокой устойчивостью, именно в силу феномена глубоких плотных отношений. 

АЧ. Да. 

ПЩ. А

масса, наоборот, к панике принципиально неустойчива, именно в силу низкой плотности отношений — никто никого не знает.

Заметьте, на этой, условно, легендарной фондовой бирже никто никого не знает. Ничего личного там нет, ты оперируешь циферками. Судя по всему, теперь даже не ты оперируешь, а твои големы оперируют циферками других големов, составленными по промпту. И они к панике обладают устойчивостью практически нулевой. 

АЧ. Да. 

ПЩ. Это очень интересный момент. Кстати, здесь очень важный элемент, капитализм исторически так и работал. Именно капитализм, а не рынок, исторически всегда работал над разрушением (простите, думаю вслух) плотности связей любых. Даже самый первый капитализм, например, разрушал земельные связи. Он разрушал связи человека и земли, отношения — то, что нельзя многие вещи было делать, и государству приходилось насильно землю отнимать и передавать тем, кто, с их точки зрения, этому делу соответствовал.

Что приобреталось взамен исторически? Скорость. В отличие от коллектива, основной product propositional (то есть то, что предлагают, витринное предложение от капитализма), он радикально ускоряет процессы. Заметьте, всем некапиталистическим обществам в упрёк ставится именно то, что вы слишком медленны, даже само слово говорит за себя — «отсталые». Вы отсталые, то есть вы не успеваете. Но здесь опять мы вспоминаем Бехтерева, «власть — это торможение». Что-то здесь глубоко недоговорено. 

АЧ. Да. А с другой стороны, дромократию эту дугинскую.

СУ. Но я тут сейчас добавлю. Что очень важно? Ускоряются процессы, но только массовые процессы. Это видно на структуре производства. Сапогов начинают производить больше при промышленном производстве, но качество их значительно снижается по сравнению с цеховым производством. А когда их начинают производить совсем много, умирают даже сапожники. Часто ли кто-то из вас ходил в сапожную мастерскую? Я года три назад ходил. 

ПЩ. Я ходил. 

СУ. Почему я вспомнил? Потому что стало настолько много [обуви], что в принципе [не нужно её чинить]. Тут я хочу выйти на следующий тезис: получается, что масса (это особое состояние массового человека) сильно изменилась как раз в 60-х – 70-х годах. То, что Бодрийяр зафиксировал в обществе потребления, когда вывелся не просто этот индивидуум, то есть разорванный человек, а индивидуум в условиях переизбытка товаров и услуг.

Впервые, наверное, в истории человечества люди стали, например, топор покупать, который не передаётся по наследству. Это было на протяжении тысячелетий, что топор должен передаться по наследству, если ты его не стесал, если ты не плотник. А тут оказалось, что средств производства, личных и коллективных, стало слишком много, и денег параллельно с этим с 60 – 70-х годов стало тоже больше.

Бодрийяр установил, что потребитель вечно всем недоволен, в естественном состоянии (до ХХ века) недовольный человек со своими деньгами вообще не расстанется.

Об этом вся классическая литература. Гобсек — вроде много денег, но он не отдаст ни копеечки. А тут товаров становится больше, чем надо, денег становится больше, чем надо, и человека нужно как-то заставить с ними расставаться. 

ПЩ. Но это через управление страстями. Здравствуй, Бернейс.

СУ. Поэтому

для массовой личности не просто находят ключик, чтобы её пугать, раньше больше пугали (американцы себе бункеры строили), а теперь они начали получать наслаждение от паники.

Раньше буржуазия демонстративным потреблением наслаждалась, что у них есть что-то, чего нет у других, а тут у всех стало одинаково, и нужно было включать элемент наслаждения этим массовым состоянием. Мне кажется, где-то в 60-х – 70-х годах сначала в телевидении произошёл этот перелом, и в советском, кстати, мы тоже это часто фиксировали. А уж когда наступила цифровая экономика и когда товары и услуги стали вообще нематериальными, то человека постоянно нужно загонять в эту ситуацию. А сейчас уже даже экономисты отмечают это (я сам себя на этом ловил): компульсивное потребление среди ночи в онлайн-магазинах, когда человек зачем-то что-то себе покупает. 

АЧ. Это ещё ничего. Сейчас в Госдуме на полном серьёзе обсуждается законопроект о самозапрете на покупки в онлайн-супермаркетах.

СУ. Сам себе главврач Маргулис. 

АЧ. Да-да. Реально, что это шопоголизм, типа как алкоголизм или наркомания, и ты не можешь [удержаться]. 

ПЩ. Смех смехом, кстати, но сходство-то есть. Просто это не решается постановлениями Госдумы, точнее, если решать, то решать надо на гораздо большем уровне.

Я задумался о топоре, о сапогах, но тоже и о скорости. Какая разводка есть скрытая? Про временной горизонт. Это же не просто, что этот топор с неба упал. Это значит, что кузнец, когда делает топор, должен исходить из того, что его топор должен передаться по наследству. Эти ожидания закладываются на моменте труда, в этом производстве, в этой самой истории. Строитель строит дом, художник высекает скульптуру, это всё делается, как по-русски сказали бы, на века. И это ожидание. А здесь, по сути, это ожидание сократили. Это вообще неважно. Мы видим то, что сегодня, например, в мире одежды называется fast fashion, то есть быстрая мода. Это буквально «надел — и выбросил», а потом экологи жалуются, что у нас свалок столько, что девать некуда. 

АЧ. Цивилизация выбрасывания. У меня был недавно разговор с ребёнком. Ситуация какая? Я носок себе зашиваю, дырка в носке, я зашиваю. И ребёнок спрашивает: «Папа, а что, мы такие бедные? Что, у нас нет денег просто выкинуть эти носки и купить новые?» А я показываю фотографию, как у Николая II дочери штопали себе носки. Я говорю: «Это был один из богатейших людей планеты, на секундочку». Это никакие даже не убеждения. 

ПЩ. Мироощущение.

АЧ. Это просто какое-то мироощущение, что если вещь хорошая и её ещё можно восстановить и ею пользоваться, то выкинуть её и взять откуда-то новую — это… 

СУ. Отлично, ты прямо подвёл меня к заготовочке. Мы же ещё и правильные слова подбираем. Вот смотрите, навязанная нам модель, которая это всё провоцирует, — это потребление. Но есть иной подход. Одну букву буквально добавляем — употребление. Это когда ты не просто жаждешь получить товар, а когда ты понимаешь, куда ты его применишь. Надо уметь не только зашивать носки, но ещё и штопать, а тогда нужна ещё и лампочка. Это даже два разных типа, зашивание и штопание, это когда ты знаешь, как употребить тот самый носок, когда на нём уже дырка протёрлась. 

АЧ. Кстати, за твоё здоровье употребляем, а не потребляем.

СУ. Да, кстати. То, что на Руси веселие есть, мы именно употребляем. 

Мне кажется, что это понимание того, как надо относиться к вещам, товарам и услугам, потому что

употребление подразумевает целеполагание.

То есть вещь, вашим языком философским, встраивается в онтологию определённую. Правильно же? И тогда у тебя уже картина есть, ты понимаешь, для чего это тебе надо. И ты понимаешь, как ты будешь ей распоряжаться. А если ты этого не понимаешь, то у тебя психология, как говорили в нашем советском детстве, разбалованного ребёнка. У всех были такие одноклассники? Помните, сколько у них было игрушек? У тебя три набора солдатиков, и ты каждым дорожишь, ты знаешь, как ты их расставишь и как всё будет. А самые разбалованные — это у которых всего навалом, и они не умеют даже в них играть. Мне кажется, нужно говорить о культуре употребления в противовес культуре потребления. Нужно, наверное, найти подход, как преодолеть это. 

ПЩ. Я согласен, просто напомню, что было ещё русское слово «на потребу», на церковнославянском, это как раз то самое употребление. Ключевая разница, что если мы говорим о потребе, то есть какая-то нужда, но нужда всегда соответствует какой-то цели. Есть некая цель, задача, и под эту цель есть некая потреба, и ты, допустим, кому-то даже жертвуешь, даёшь благотворительность на потребу, чтобы он этой цели достиг. В твоей логике употребления тоже действительно предполагается сопочинение какой-то целевой задаче. А

потребление как индивидуализм принципиально онтологической цели не имеет.

Никаких целей нет. 

АЧ. Как это нет? А хорошее настроение. На самом деле,

когда ты ешь больше, чем тебе нужно для поддержания жизнеспособности организма, когда ты покупаешь то, чем не будешь пользоваться, всё это происходит по одной причине — ты тем самым увеличиваешь себе качество жизни через улучшение настроения. Покупаешь хорошее настроение,

на самом деле, а вещи — это просто способ это самое настроение себе [поднять]. 

ПЩ. Как там? «Берите фонарики и хорошее настроение». 

АЧ. Да, как учил нас товарищ Найем.

ПЩ. Давайте вернёмся. А

если есть хорошее настроение, может быть и плохое настроение. Вот тебе и паника. Паника — это рынок: продай хорошее настроение… 

АЧ. Нет, Павел, всё ещё хуже.

Плохое настроение у тебя по умолчанию. 

СУ. Всегда. 

АЧ. По дефолту.

Оно у тебя просто может быть умеренно плохим (типа, сплин), а может быть очень плохим (это как раз паника). А чтобы его хотя бы на время сделать хорошим, ты должен его себе купить. 

СУ. Только на время, что очень важно. 

АЧ. Да,

на какое-то время эта «невыносимая тяжесть окружающей жизни» отступает, и ты получаешь какую-то долю счастья, потребив или контент, или, действительно, шмотку, или гаджет, или ещё что-то.

Ты на самом деле покупаешь себе очень ограниченный по времени и довольно слабый по действию кусочек счастья. 

ИК. Ночью. В телефоне. 

ПЩ. А мне подумалось о том, что

в контексте наблюдений за особой российской субкультурой комментаторов военных новостей «ты подтверди, так или не так» в строгом смысле даже разницы между плохой новостью и хорошей новостью нет. Смысл зрадо-переможной качели в том, что покупается момент возбуждения.

То есть даже оно не плохое/хорошее — тут я хочу поспорить — дело, наверное, даже не в плохом/хорошем, а в: возбужденный/невозбужденный. 

АЧ. Нет-нет, я объясню, это профдеформация, когнитивные искажения…

СУ. Наше любимое. 

АЧ. Наше любимое, короче. Тут ситуация какая?

Человек на самом деле позитивно реагирует на те новости, которые, как правило, так или иначе вписываются в его картину мира.

То есть он получает очередное подтверждение, например, что «они — твари». И праведный гнев, который он испытывает от того, что они, твари, в очередной раз сделали что-то нехорошее, — это как раз и есть микродоза дофамина, которую он в итоге получает. То есть в моменте он испытывает гнев от того, что «эти гады в очередной раз ударили по мирным жителям», или досаду от того, что «наши опять просрали все полимеры» и благодаря этому потерпели какое-нибудь очередное досадное поражение. Но это, что называется, один слой. А поверх этого слоя он получает некоторое подтверждение о своей картине мира, в которой есть гады, которые ведут себя всегда как гады; есть наши, которые всё время с полимерами делают одно и то же, и это тоже в порядке вещей.

По-настоящему плохо ему становится, когда он получает новости, не влезающие в его картину мира, которые он не понимает, как объяснить, которые не бьются с его представлениями о том, как всё устроено и как что работает.

И тут ему правда хреново. Тут он начинает истерить, паниковать и бежать за кем-нибудь, кому он доверяет, чтобы тот ему объяснил, как это понимать. 

СУ. Зрада, перемога и разрыв пуканов. 

АЧ. Да, он самый. Разрыв, подрыв пуканов.

ПЩ. Это же тогда прекрасно объясняет поведение наших любимых «нелохов с триллионами», стратегических партнёров из Персидского залива, потому что у них же сейчас разрыв картины мира: «Как так? Гегемон не защищает. Такого же не может быть, потому что не может быть». Поэтому рациональное поведение было бы: выгнать базы, договориться с Ираном — то есть, на самом деле, пойти по этому сценарию, раз поступили новые вводные. Но вместо этого мы видим удвоение ставок и все заявления последних недель от арабских заливных монархий: «Мы продолжим и углубим наше партнёрство с Соединёнными Штатами, которые нас поставили на счётчик».

Но тут получается, конечно, это я хорошо понимаю философски, что

цена потери своей истории индивидуально радикально выше, чем любые материальные потери,

которые они несут. И тут самое вероятностное поведение: человек, скорее, погибнет вместе со своей историей, чем изменит историю. То есть, скорее, «пусть сгорят все наши нефтяные поля, чем мы, действительно, белого господина [выставим] на улицу. Мы же тогда лохами сами окажемся. Мы что, тогда зря 50 лет это всё делали? Вы что, издеваетесь?» 

АЧ. Да. Что, мы зря ему облизывали все соответствующие места и столько отгружали туда нашего добра, что теперь нам придётся признать себя какими-то кончеными лохами, причём по жизни? Ну как?» 

СУ. Как в соцсетях пишут: «Юра, мы всё про…».

АЧ. «Юра, мы всё…», да. 

ПЩ. Тогда понятно, откуда такая устойчивая, искренняя, которую не объяснить исключительно работами вражьих диверсантов, деятельность секты «свидетелей духа Анкориджа». Тогда понятно, тоже люди свою картину мира оберегают: «Как так жить в мире, в котором не договориться? Как вообще так жить?» 

СУ. И у меня есть ещё предложение. Я просто накидал себе ряд диалектических пар для прочищения понимания. 

АЧ. Прочистки. 

СУ. Прочистки понимания.

Почувствуем себя трубочистами понимания.

Как для себя различать и другим помогать разобраться между потреблением и употреблением какой-то вещи? Что мы испытываем?

Когда мы потребители чего-то, мы испытываем короткие эмоции

(то, что ты описал, накоротке), это даже наш язык определяет. Вот новый гаджет мы купили. Он какой? Он либо модный, либо стильный, либо в тренде. Но у нас же при этом есть и любимые вещи: пиджак, может быть, куртка. У каждого есть. У меня есть любимая рубашка, ей 20 лет, даже больше. А почему мы называем «любимая»? Это же человеческая характеристика всё-таки, любимая? Потому что они связаны с чем-то бóльшим.

Это не онтология в широком смысле, а наше мировоззрение, наша память личная. Поэтому хранятся свадебные костюмы или платья. Вот почему свадебное платье женщина потом всю жизнь хранит. А кто-то сдаёт напрокат. Разные модели поведения. И для того чтобы вещь стала любимой твоей (когда ты перестал быть потребителем), тебе нужно её связать с чем-то. Кредит же, например, не может быть любимым, он может быть выгодным или невыгодным. В финансовом капитале и вообще,э в финансовой услуге, обратите внимание, ничего нет любимого. А когда он материализуется, например, в цифровой мир, то [ситуация меняется]. Компьютерная игра уже может быть любимой или, например, версия текстового редактора, я ещё с «Лексикона» начинал, она может быть любимой, потому что она связана с какой-то частью твоей жизни. Но тогда для того чтобы тебе перестать быть потребителем… 

АЧ. Сейчас скажу страшное слово «мессенджер». 

СУ. «Аська», например. Какие она вызывает ассоциации у нас? 

ПЩ. Семён, извини, подкину пример, мы даже в мире компьютерных играх видим противостояние двух этих культов, или двух этих миров, которое мы пытаемся выяснить, потому что конфликт между игроками, которые любят игры, и компаниями, которые делают субстанцию из афедрона, и коррумпирование любимых игр этими корпорациями — это тема всего гейм-сообщества последних 25 лет. Всё время идёт постоянная борьба на форумах, попытки делать инди-игры, отклики просто, воздаяние хвалы всем духам, каким только можно, когда каким-то чудом выходит игра, которая не видит в игроке машинку по выкачке денег.

Опять-таки, в чём конфликт двух моделей компьютерных игр? Банально, первая модель компьютерной игры: ты покупаешь игру на употребление со всеми вытекающими отношениями с комьюнити и прочим. А вторая модель — это игра по подписке, которая ещё постоянно разводит тебя на микротранзакции, на донаты, и которая твоё отношение к самой игре убивает.

В первом сценарии тебе важна история, миры, все эти механики, глубинные отношения — любовь в пределе. А во второй тебя видят исключительно как нолик с кошельком, кредитная карта, и там все любимые манипулятивные психологии наркотического типа. Очень жёстко это бьёт по детям, потому что там буквально закладывают на корпоративных совещаниях, они рассчитывают, что ребёнок возьмёт кредитку у родителей и потратит 200 долларов. Игра формально стоит 10, но если хочешь в неё хорошо играть, заплати 200 долларов, чтобы купить себе правильный гир. Но это, опять же, две разные модели, абсолютно. Интересно, как это проявляется во всех сферах. 

СУ. Давайте [резюмируем]: надо научиться различать, какие вещи и услуги, например, можно любить, а какие — опасно и где-то даже вредно. Это же не только к играм относится. Например, у меня в окру́ге, в Петербурге на Васильевском острове, есть несколько булочных. Я одни из них люблю, а другие не люблю. Это складывается не только из качества хлеба, но и как со мной разговаривают и т. д. Мне кажется, что в условиях максимального переизбытка товаров и услуг нужно научиться выделять те, которые достойны, которые тебя в чём-то усилят, заякорят в чём-то, и те, которые тебя разрушат. Как это делать, не очень понятно. 

АЧ. Здесь есть дьявольская ловушка:

в эпоху маркетинга система, которая, имея твой цифровой след, всё про тебя знает гораздо лучше тебя самого, в состоянии сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться, именно потому, что она прекрасно понимает, что ты любишь, а что не любишь.

СУ. Давай разберём такой пример: мы с тобой как двое людей, которые пользуются уже доисторическими автомобилями, у меня через два года будет уже 20 лет, как я на одной и той же машине езжу. Не только потому, что я такой сверхконсервативный, просто индустрия ничего не может предложить. По факту становится всё хуже и хуже. Вещи становятся всё более одноразовыми. 

АЧ. Это звучит как стариковское брюзжание. Я тоже езжу на машине, которой уже очень много лет, и примерно по тем же причинам. Но здесь тоже такая важная штука, которую в своё время корпорация Intel даже смогла, между прочим, вербализовать. Это называется «теория управления жизненным циклом» — о том, что компания должна проектировать весь сценарий использования вещи, начиная ещё от создания, придумывания проекта и заканчивая тем, когда этот готовый уже процессор, уже прошедший свой цикл, отправляется на утилизацию.

В концепцию жизненного цикла попал и автопром. Они посчитали очень быстро, что если они будут делать такие вечные автомобили, то через какое-то время никто не будет покупать новые. И поэтому теперь концепция, что ты на самом деле покупаешь не автомобиль. Ты покупаешь гарантированные 100 тысяч километров пробега, в течение которых у тебя есть весь сервис. 

СУ. То есть услугу, по сути. 

АЧ. Да. Не товар, а услугу. По истечении этого ты сдаёшь автомобиль на металлолом и взамен этого берёшь новый. И это, конечно, не любимая вещь ни в коем случае именно потому, что она принципиально временная, это заложено с самого начала. Но это и не «взял и выбросил». Это именно твой appearance на какой-то строго определённый период времени. 

СУ. Длительная массовая услуга. Короткая массовая услуга и длительная. 

АЧ. Типа того. 

ПЩ. Но заметьте,

длительность создаёт отношения.

У вас с вашими машинами уже именно появились отношения. Конечно, фактор длительности и скорости ключевой.

АЧ. Конечно. Имена у них есть.

ИК. Воспоминания, связанные с этим. 

АЧ. По сути, уже одушевление происходит. 

СУ. Почему я подошёл к этому? Я не хочу, чтобы это было воспринято за рекламу, ни в коем случае, но обратите внимание, очень традиционное общество японское, которое изнасиловали капитализмом, помимо его желания во многом, уничтожили, но тем не менее, один конкретно производитель пытается сохранять эту философию. А если мы посмотрим, например, на автомобили внутренние, которые они для внутреннего рынка производят, там тоже во многом сохраняется эта философия, что вещь длительная. Получается, что даже в условиях торжества [капитализма] эта корпорация продолжает эту философию. 

АЧ. Слушай, а у меня машина вообще английская, извиняюсь. 

СУ. Из предыдущего уклада технологического. Но теперь-то таких уже не производят. 

АЧ. Из тех времен, когда у них делали машины и ещё помнили, как это делалось. 

СУ. То есть попытки, в общем-то, есть. 

ПЩ. Есть вопрос индивидуального, что можно делать, к этому мы подойдём.

Тут понятный совет: усиливать отношения. Короткий ответ: создавать коллективы, усиливать отношения. 

Но наша аудитория интересуется, что можно делать в целом. А что делать в целом — нужно признать, что это разные цели. Всё, к чему я подвожу, что в зависимости от того, к какому, условно, культу вы принадлежите, какому Богу служите, у вас принципиально будут разные цели. Под эти разные цели будет разный язык. Делать общество даже, усиливать рыночные элементы или капиталистические — это разные цели. Какого рода машины делать — это разные типы отношений в обществе. Ничего объективного здесь не будет.

Наверное, первый миф, с которым точно нужно расстаться, что есть некоторые объективные законы, о которых написали — кто там, не знаю, Маклюэн — в общем, economics этот, который мы в прошлый раз обсуждали, и согласно этим вещам главное — жать на правильные кнопки в нашем богохранимом отечестве и начальстве, и оно само собой всё произойдёт. Нет, не произойдёт. Цель, чтобы у нас летала авиация, или цель, чтобы у нас были коммерчески успешные компании, — это разные цели. И пока вы не определились, какие цели мы как коллектив преследуем, весь дальнейший разговор бессмысленный. Это реально большая симуляция и большое усиление шизофрении в обществе, на самом деле, подсознательной, в которую потом будут уже, с точки зрения языка Семёна, бить специалисты по управлению паникой.

Важный комментарий, что создаёт панику на рынке? Главное же, помимо «нелоха», — это тот самый раскол и шизофрения.

Паника всегда бьёт в расколы между тем, что есть на словах, как оно есть на деле и как я вообще думаю.

Во всём этом расколе паника существует. Условно говоря, «не может же он врать столько времени?» Может. Это короткий ответ. Но у тебя блок, что не может.

АЧ. Во-первых, так. А во-вторых, тут ещё моё любимое «власти скрывают». То, о чём ты говоришь, Паша, это про то, что как правило, эти волны паники порождаются какой-нибудь вскрывшейся «страшной правдой», которая долгое время была под спудом, и вдруг выяснилось, что уважаемая компания такая-то на самом деле всё это время…

ПЩ. 

«Оказался наш Отец
Не отцом, а сукою…»

АЧ. Опять-таки, любимая история русского капитализма — это про выдающегося московского булочника Ивана Филиппова, которого как-то вызвал к себе градоначальник тогдашний московский, великий князь. Тот к нему приходит, а у него на столе филипповская булка. Он её разламывает, а там таракан. Градоначальник, генерал-губернатор, смотрит на него с немым вопросом. Филиппов, не растерявшись, говорит: «Так это ж изюм». Берёт и на глазах у него эту булку с тараканом съедает. И на следующий день в его булочных появляются знаменитые московские булки с изюмом. 

СУ. Прекрасно! 

АЧ. То есть этот человек предпринял экстраординарные усилия для того, чтобы не просто погасить потенциальную волну паники, но ещё и, что называется, под это дело ввести новый продукт.

СУ. Разогнал ажиотаж. 

АЧ. Да. 

СУ. Прекрасно. 

ПЩ. Вернёмся к нашим предыдущим темам. На самом деле, всё, что мы ходим вокруг да около, конечно, показывает, что чудище «зло, обло, озорно и лаяй», потому что это всё, конечно, смешно. Мы рассказываем байки. Но на самом деле, концептуально это «открылась бездна звёзд полна». Ведь

если мы говорим, что это два принципиально разных мира, две принципиально разные системы, то это значит, что под них нужны принципиально разные инструменты.

Они принципиально вообще друг с другом плохо сочетаются, начиная с самых базовых вопросов: виды собственности, типы собственности, форматы отношений собственности, форматы привлечения финансирования, целесообразность существования такого священного института, как Мосбиржа. Вообще, зачем она нужна? Это же большой вопрос. Если у нас биржа — это индикатор долевого участия и причастия, то должны быть совсем другие правила ввода капитала, вывода капитала, участия в капитале. А если это продолжает оставаться инструментом капиталистическим, то тогда, простите, либо трусы, либо крестик. И т. д., и т. п.

АЧ. На эту тему у меня есть любимая история про китайцев, которая называется Red Chips. Ну, все хорошо знают, что такое Blue Chips на традиционных западных биржах. А как это поняли у себя китайцы? Выглядит это так. Есть 5000 маленьких семейных компаний, размером с семью. Буквально каких-то магазинчиков, ещё чего-то. Они все 100% своего пакета передают в некий общий котёл, и получается какой-нибудь там Jin Xiang Co. Ltd. Этот Jin Xiang Co. Ltd. вываливается на Шанхайскую биржу и начинает там торговаться. На Шанхайской бирже, в отличие, например, от Гонконгской и т. д., только эти Red Chips как раз и ходят. Дальше деньги, которые выручаются с продажи этих самых акций этого непонятно чего (там внутри действительно 5000 семей со своими маленькими предприятиями), этих Red Chips, по какому-то сложному китайскому алгоритму клиринга распределяются между этими мелкими собственниками. И они таким образом получают почти дармовой источник финансирования своей деятельности, это намного более, на самом деле, дешёвые деньги, чем, например, кредит. 

ИК. Интересно. 

АЧ. В результате у каждого, что называется, начинают колоситься нивы и расти поля. Причём, что внутри происходит, мы никогда не знаем. Там это по какой-то своей загадочной процедуре происходит. 

СУ. Интересно, по какой. 

АЧ. Суть именно эта. А в итоге это приводит к дальнейшему росту капитализации этих Red Chips. 

ИК. А если биржевой дилер, трейдер облажается. 

АЧ. В смысле? 

ИК. Ну, как-то неудачно что-то на бирже [сложится].

СУ. В Китае, я думаю, его посадят или расстреляют. 

АЧ. Нет, а там же политбюро за этим следит. 

СУ. Сбежать-то некуда. 

АЧ. Да-да, в том-то и дело.

ПЩ. То есть, это биржа, но вне капиталистического контура, то, как ты это описал?

АЧ. Да. 

СУ. Это какая-то гигантская артель. Артель же подряжается вся, а делится потом в артели по-разному. Лентяй получит одну часть прибыли, тот, кто вкалывал — двойную. Но от государства артель в целом получит деньги. 

ПЩ. Классический момент западной биржи. То есть нет желающего на Шанхайской бирже, очень продвинутого трейдера, сидящего в каком-нибудь высоком небоскрёбе в самом Шанхае, взять и зашортить этот Jin Xiang Co. Ltd., потому что — внекапиталистический механизм принуждения.

АЧ. Буде таковой появится, к нему придут ответственные товарищи из соответствующих служб, и он очень плохо кончит. 

ПЩ. Это аргумент. Но я же не говорю, как надо, я просто к тому, что это совсем другой тип отношений. Куда это поместить? Это капитализм или не капитализм? На мой взгляд, это точно не капитализм, то, что ты описываешь, но это интересные рыночные элементы. Но хотя бы надо начинать об этом разговор. 

АЧ. Давай я сейчас скажу так: это социализм с китайской спецификой. 

СУ. В общем, да. 

ПЩ. Ну, тоже, какой-то социализм с биржей… 

АЧ. Я просто пропагандистскую формулу добыл. А кто сказал, что при социализме невозможны биржи? Где это, в каком месте это написано? 

ПЩ. Документы КПСС бы тебе это сказали. 

ИК. Я правильно, Алексей, понимаю, что те люди, которые разместились, грубо говоря, на этой бирже, эти маленькие компании, они, в принципе, по большому счёту, страха за своё будущее не испытывают при такой модели, потому что их всегда государство поддержит, подстрахует? 

АЧ. Они чётко понимают, что если они будут хорошо трудиться и показывать хорошие показатели, интегрально стоимость этого мешка вырастет, и все, кто купил его акции, тоже в итоге окажутся в каком-то понятном плюсе. И поэтому всем будет более-менее хорошо. 

ИК. Просто я связку делаю, опять же, к нашей теме паники, потому что, насколько понятно стало, капитализм научился очень хорошо управлять страхом, и я пытаюсь понять, вся наша экономика будущего будет сопряжена со страхом? Или всё-таки какие-то модели существуют, чтобы мы жили без страха? 

АЧ. Не просто управлять. Он, во-первых, научился его производить.

ИК. Да. 

АЧ. Гаишник, остановивший Стивена Кинга, три раза описался, пока тот объяснял, почему он превысил скорость. То есть как раз

индустрия контента — это индустрия производства страха,

и не случайно все фабрики контента стали фабриками антиутопий разного рода.

Как сорок сортов колбасы в виртуальном советском супермаркете — мечта любого позднесоветского человека, так сейчас в контентном супермаркете XXI века — сорок сортов апокалипсиса.

От чего ты хочешь сдохнуть? От ядерной зимы от страшного вируса, от цифрового концлагеря, от нашествия инопланетян? Дальше список, выбирай любое. Причём

от этой жизни в страхе ты ещё начинаешь пытаться испытывать наслаждение.

Отсюда — всякий хоррор, вампирские саги. 

ПЩ. Это попытка самообмана. Механизм хоррора мы знаем: это я испытываю страх заранее. «Давайте я побоюсь заранее, чтобы когда придёт настоящий страх, мне было не так страшно», примерно так это выражается.

АЧ. Конечно. Это цифровой наркотик своего рода. Дальше он научился с помощью страха, например, получать власть, поскольку у нас сейчас всегда почти голосование не «за», а «против» (везде выборы двухтуровые, второй тур — это не «за», а «против»). Всегда

главный способ получить власть — это описáть, насколько страшную угрозу твой оппонент представляет благополучию тебя, твоей страны, галактики и всего остального. Власть сделала это своим основным рычагом, она научилась очень хорошо дозировать страх, управлять его уровнями. 

СУ. Подкрутить.

АЧ. Подкрутить, уменьшить и т. д. Самое интересное, что она не может без него обходиться. Он стал таким же обязательным commodity, как еда, как нефть, как лепестричество — валютой универсальной. Напоминаю, опять же, один из ключевых механизмов финансового капитализма неслучайно называется страхование.

ИК. Да, кстати. 

ПЩ. Бигшорт. 

Я хотел ответить на вопрос Ивана про обречённость. Соглашаясь со всем, что рассказал Алексей, всё-таки онтологически, философски я тебе могу сказать,

мы гарантированно это переживём, но далеко не все.

В чём проблема всей структуры, которую описал Алексей? Она глубоко паразитарна, она глубоко конечна. Она убивает не только рациональную мотивацию, на длиной дистанции она убивает любую сверхрациональную мотивацию. То есть она убивает эти связи, она убивает доверие, она убивает сотрудничество. Она глубоко паразитирует на всём предыдущем наследии.

В России всем известны эти кейсы паразитирования. Мы обсуждали про заводы. И мы вспомнили западный пример, что «Боинг» периода 70-х и «Боинг» сегодня, с индустриальной точки зрения, — два разных «Боинга»; Семён упомянул автомобили и т. д., то есть она глубоко паразитарна, она глубоко конечна. Действительно, она будет существовать, оттягивая свой момент, но рано или поздно у неё действительно будет большой стоп-кран. Тут тема про войну всплывает, о которой нужно говорить отдельно. Но она не удержится. И здесь есть философская причина, почему она не удержится. Она в теории могла бы удержаться, я тебе скажу честно, если бы у неё было условие, в которое никак не может поверить российское начальство.

Если бы все начальники мира и все капиталисты мира договорились считать друг друга людьми.

А как раз здесь есть фундаментальная завязка.

Дело не в том, что они быдло (простите за грубое слово) считают лохами, это их действительно роднит, несмотря на какие-то границы, но они друг друга таковыми считают. У них между собой доверие невозможно.

И поэтому, вопреки своим рациональным интересам, они, например, будут бомбить Иран, хотя все рациональные интересы говорят им, что не надо это было делать. Иран сам долгое время хотел договариваться с ними, вопреки всем идеологиям. Но теперь, как в картах, случился перебор. И

теперь тот самый цугцванг — отсутствие хороших решений, бесконечные сессии унижения, а главное, в любом случае откат будет плохим, и система очень сильно пожрала свой ресурс.

Рано или поздно цепочка этих накоплений будет приводить к тому, что они будут загонять начальства разные в ту ситуацию, когда тем придётся вести себя не иррационально, а сверхрационально, то есть апеллировать как раз к тому, что неисчислимо. В случае Ирана, например, это шахид. Шахида в рынок не поместишь. Их шахидство — это путь иррационального выбора, но который очень сейчас влияет на весь этот карточный домик.

Но эта система капитализма такие вещи вообще не видит. У них огромное слепое пятно на всём месте духа. Всё, что относится к духу, они не понимают. Вот душу они понимают хорошо (Психея). Алексей подробно описывал, как эти ребята душой научились управлять. 

АЧ. Задушевники.

ПЩ. Дух они вообще категорически не видят и не понимают. И поэтому всё время оказываются в ситуации перебора. Рано или поздно накопится критический механизм, когда начальствам самых разных точек мира [придётся определяться]. Кстати,

китайскому и русскому начальству на ближайшем горизонте, мне кажется, очень сильно придётся определяться: оно всё-таки про что, про какой тип и про какое сверхрациональное.

В рамках этой паразитарной логики они однозначно нужны. Ресурс системы заканчивается. То есть в этой системе страха цели определены, они никуда не деваются. Но даже если каким-то образом с этими двумя прокатит, всё равно внутри системы эти противоречия приведут к её краху. Поэтому я говорю, рано или поздно мы на неё не обречены, но не все. Это фундаментальный момент. 

ИК. Да. Ну что, потихонечку финалиться будем? Семён, давай. 

СУ. Я по ходу сегодняшней беседы, мне кажется, понял, как нам надо… Я с Павлом согласен, что слово «рынок» манипулятивно. Оно включает массу всего. Я большой любитель ходить на настоящие рынки. Я сейчас много времени провожу в Краснодаре. Там Сенной рынок. В Москве ты сейчас таких уже не найдёшь. А там прямо рынок как настоящий, как Привоз. Хотя сейчас я не знаю, что там, Одессу изнасиловали, конечно. Но как я любил на Новый, на Привоз ходить! И тут-то, мне кажется, и

нужно вводить различение: не рыночная экономика, а именно биржевая.

Что такое биржа? Она же возникла как паразит над рынком. Изначально был рынок, на котором просто торговали долгами — векселями, как тогда это называлось. Вексель — это была форма долга. Потом это развилось. Сейчас у нас чего только нет! Авизовки-шмавизовки, деривативы. Но по сути своей, как явление, это просто вексель, то есть некое финансовое обязательство, которое может само по себе вырасти, может не вырасти. А рынок — это действительно где проходит реальный обмен товарами, услугами, и там финансовый капитал, т. е. деньги выполняют функцию эквивалента.

Вспомним, что на рынке — не самые уважаемые люди, тем не менее обязательно присутствующие — это были менялы. У них была просто техническая функция. Они должны были разменять одну валюту на другую. И для чистоты понимания нужно [различать:] это биржевая экономика, не рыночная, потому что на рыночной экономике промышленный, или производительный, капитал, можно так назвать, — это равноправный игрок. Он в этом смысле в чём-то может и диктовать торговому капиталу. Там вообще финансовый не образуется капитал. Там может быть торговый, может быть банковский (как разновидность торгового, когда банки — это кассы).

Пока мы из этой ловушки не выйдем и правильно не назовём, что эта экономика не просто рыночная, мы не взлетим. 

А про преодоление у меня две цитаты из заготовленных. Одна — из политической теологии. Я небольшой знаток всех индийских историй, но эта фраза мне давно запала душу. Это Ришабха, его поучение о древнем государе:

Труд по принуждению делает человека несчастным, а праздность делает его безумным. 

Это диалектическая растяжка. Если по принуждению, мы несчастны, а если мы становимся праздными, мы становимся безумными. Поэтому — свободный труд.

А вторая цитата (подкреплюсь авторитетами) — это Ленин, когда готовился к Х съезду, самый опасный, это 1921 год, когда шли самые дискуссии. 

АЧ. Дискуссия о профсоюзах.

СУ. Да, это же риск был. Как раз НЭП стартанул после этого. Вопрос был,

что нам нужно для того, чтобы выстоять в эти самые сложные годы, оптимизм или пессимизм?

И как ответил Ильич? 

Учёт сил, трезвость и бешеная страстность.

Обращаем внимание. Мне кажется, это очень в точку к сегодняшней нашей теме: 

• учёт сил, то есть нужно понимать, что где, куда идёт, зачем. 
• трезвость в оценках; 
• но когда уже выбрано, то тогда пусть будет бешеная страстность. 

Мне кажется, обе эти цитаты об одном и том же, просто с разных позиций и из разных веков. Такой у меня будет финал, подкреплённый авторитетами. 

ИК. Павел? 

ПЩ. Я продолжу с авторитетами, из Соломона. В 22 главе его притчи есть такие слова: 

Богатый и бедный встречаются друг с другом: того и другого создал Господь.

Благоразумный видит беду, и укрывается; а неопытные идут вперёд, и наказываются.

К чему это отношение? Всё-таки главная тема языковая. Нам нужно наводить порядок, то, что мы наводим в «Чистоте понимания», потому что мы выявили очень большую разность. И мне кажется, есть фундаментальная разница в том самом выборе, о какой экономике, о каком хозяйствовании мы говорим. Мы говорим о хозяйствовании отношений, первичности отношений, и тогда мы рассматриваем все эти отношения. Либо мы говорим о хозяйствовании денег, и тогда это другая история. Либо мы говорим о хозяйствовании как промежуточной странной форме, которая в конечном итоге перейдёт либо в одну, либо в другую, то есть любимое отечество. Но это надо понимать. В зависимости от этого выбора, этого будут разные воплощения на самых разных уровнях.

У первого, на мой взгляд, все преимущества, кроме одного. Оно, с одной стороны, менее быстро, но с другой стороны оно, я подчеркну, способно на настоящее стратегическое ускорение. Как раз именно первый тип может думать о завтрашнем дне. Именно первый тип способен сказать, что нам нужно сегодня сделать столько-то и столько-то, чтобы в будущем не потерять столько-то. Он как раз открывает себе временной горизонт. 

В то время как второй тип хозяйствования принципиально находится в зависимости от новости сегодняшнего дня, поэтому принципиально уязвим к панике, подобен человеку, который, пытаясь всё время сберечь в моменте, теряет в итоге последнюю копейку. Вся эта игра на бирже часто заканчивается для неопытного паникующего человека тем, что он теряет там последние деньги и становится тем самым лохом. 

И возвращаясь, поэтому

призыв на индивидуальном уровне к нашим уважаемым зрителям: заметить отношения в своём хозяйствовании, усиливать те отношения, которые вам доступны.

Семён, я знаю, практикует на личном уровне, я знаю, как он ведёт свой клуб «На эмоциях и по понятиям» (НЭП), там всё стоит на отношениях между Семёном, между постоянными участниками. Я знаю, как Алексей в своём «Ушкуйнике» действует, там тоже отношения первичны. То есть даже сейчас вы можете это делать.

Да, вам будет казаться, что на первом этапе, может быть, страшно, что вы будете лохами и неэффективными, но на длинной дистанции это и есть те самые сокровища, которые вы соберёте и которые создают вам устойчивость, которые не сожрёт ржа и которые не съест моль.

Это те самое отношения между людьми, доверие и взаимная любовь, они позволят вам сделать вас гораздо более устойчивыми во всём кризисе.

Но на глобальном уровне рано или поздно этот фрактал реализуется и на уровне всего Отечества.

Дай Бог способствовать, чтобы была чистота понимания, между чем и чем выбирают.

Примерно так. 

ИК. Спасибо. Алексей. 

АЧ. Тут таких авторитетов привели. Сначала Библию, потом Лукича или наоборот. Чем ещё это перешибёшь? Даже не буду пытаться. Единственное, что у меня в голове в этом ряду стоит, это, конечно, «Яса» Чингисхана. Как известно, в «Ясе» Чингисхана существовал жестокий запрет мочиться в костёр. Я этого не понимал, пока не объяснили люди, знакомые с кочевой культурой. 

ИК. Почему? 

АЧ. Это имеет прямое отношение к нашей теме сегодняшней. 

СУ. Дым будет?

АЧ. Конечно. Не надо… 

СУ. Привлекать внимание? 

АЧ. Слишком привлекать к себе внимание. И вообще, это же огромная тема, можно сказать «контролировать рынок», а можно сказать «отвечать за базар». 

В чём я убедился по итогам нашей беседы?

Наибольшие шансы выжить (а в этой ситуации выжить и не превратиться в биодрона — это уже достижение), во-первых, у людей, которые умеют сохранять голову холодной в ситуации, когда у всех её сносит.

И здесь особенно, мне кажется, просто на уровне когнитивной самообороны (Семён, это к тебе) нужен какой-то светофор — как гидрометцентр, что, типа, «уровень общественной тревожности сильно повышен. Ребята, с сегодняшнего дня особенно берегите голову». 

СУ. Осторожно, осадки и психозы. 

АЧ. Да, осадки, гололёд и крышеснос. Гололед и крышеснос, буквально. 

Второе. Очевидно, что мы поняли, что

простроенные коллективы с простроенными отношениями имеют гораздо более высокую устойчивость ко всем этим волнам.

Здесь у меня тоже совершенно другая неожиданно всплыла ассоциация, вообще из другой сферы — это как Сталин в своё время победил суховеи и регулярные засухи, регулярный голод путём лесопосадок. Казалось бы… Но это сюда же. Корневая система растений, плюс стволы и кустарники, которые создают заслон ветру, это же то же самое. Паническая волна имеет такую же природу. Но когда у тебя есть твёрдый коллектив, способный противостоять этой самой воздушной волне, он может изменить ситуацию, и у тебя не выдует в итоге ценный слой из почвы. Поэтому этот коллективный момент (община, сообщество, сеть, коллектив)…

ПЩ. Приход.

АЧ. Приход. Я с этого начал. Он, конечно, во-первых, действительно обладает большей защищённостью, и следовательно,

с этими явлениями проще бороться, именно будучи участником таких сообществ. И наоборот, труднее бороться, когда ты изолирован,

когда ты индивид, когда ты одинокий квартирный хикикомори, который общается с миром в основном посредством чтения лент новостей. Эти связи становятся архиважны. 

И, наверное, хочется пробросить мостик дальше на этой связке тем капитализма и паники. У Павла был хороший сейчас заход. Попробую тоже найти язык, чтобы не ошибиться. Судя по всему, умение различать и называть какие-то явления, которые мы считаем заодно, кроме когнитивной функции, выполняют ещё и психотерапевтическую. На магическом языке,

один из способов бороться со злом — это назвать его по имени, и тем самым определить, с кем или с чем ты имеешь дело.

Пока, наоборот, перед тобой клубится неведомая тьма, твой страх возрастает. Когда ты его определил, ты знаешь его имя и породу, это полдела, что называется, половина победы. В этом смысле

прикладной аспект «Чистоты понимания» — это именно называть вещи своими именами,

переописывая их, в том числе, и избавляя от ложных понятий или от смешения понятий, когда мы разные вещи называем одним и тем же или, наоборот, когда мы одно и то же называем разными словами и начинаем конфликтовать. 

СУ. Благо, русский язык богат на синонимы. Каждый имеет свой оттенок.

АЧ. Конечно. 

ПЩ. Я предложу тебе идеальное русское слово. Мне кажется,

для этого морок надо развеивать. 

АЧ. Морок.

ПЩ. Морок это называется. Наш язык и про хозяйство, и про когнитивщину, он в мороке всё.

Представление о мире очень сильно заморочено. 

АЧ. Заморочено. Короче,

чистота понимания — это способ избавиться от заморочек. 

СУ. Прекрасно. 

ИК. Классно. Супер!

Братцы, спасибо вам большое. Спасибо нашим зрителям, кто смотрел наш подкаст «Чистота понимания». Мы есть в ВК, в Ютубе. Обязательно поставьте лайк этому выпуску. Я благодарю наших ведущих, Алексея Чадаева, политолога, журналиста; Семёна Уралова, политолога, журналиста, писателя. Отдельная благодарность, конечно же, Павлу Щелину, политическому философу. Павел, спасибо вам. 

ПЩ. Спасибо. 

ИК. Следующий выпуск «Чистоты понимания», как обычно, в следующий четверг. На стриме увидимся во вторник, в 9 вечера. Не пропустите. Ещё раз всех благодарю. До встречи.

* В подкасте упоминается: Навальный А., внесённый Росфинмониторингом в перечень террористов и экстремистов.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Было ли это полезно?

ДаНет

4 / 0

#алексей чадаев #иван князев #павел щелин #политическая теология #политтеология #пропаганда #рынок #семен уралов #чистота понимания