Символ веры острова Эпштейна. Уралов, Чадаев, Щелин

Подкаст Алексея Чадаева, Семёна Уралова

Гость выпуска – политолог и философ Павел Щелин

Иван Князев. Друзья, всем привет снова! Вы смотрите подкаст «Чистота понимания». Напомню, что это площадка, где мы глубоко и подробно разбираем самые актуальные темы с самыми интересными экспертами нашей страны и вообще всего мира, и добиваемся чистоты понимания самых разных событий и явлений. Это площадка для умных и образованных людей.

Спасибо всем, кто поставил лайки нашему подкасту, пишет комментарии. Ждем от вас лайк и этому выпуску. Найти чистоту понимания несложно. Мы есть в Рутубе, в Ютубе, в ВК тоже есть наша страничка.

Меня зовут Иван Князев. И позвольте представить наших постоянных ведущих. Алексей Чадаев, политолог, журналист.

Алексей Чадаев. Всем добра.

ИК. И Семена Уралова.

Семен Уралов. На посту.

ИК. Политолога, журналиста, писателя. И отдельно хочу поприветствовать нашего постоянного эксперта, политического философа, онлайн с нами на связи Павел Щелин. Павел, здравствуйте.

Павел Щелин. Здравствуйте, Иван, Семен, Алексей, уважаемые зрители. Всегда рад видеть.

ИК. Сегодня хотелось бы снова вернуться к теме Эпштейна, к делу Эйнштейна… Эпштейна. Ну, это прямо как на стриме.

АЧ. Теория омерзительности…

ИК. Эпштейна-Эйнштейна. И поговорить в его контексте о таком понятии, как

элиты. Кто эти люди, в чем их элитарность, чем они отличаются от нас, что их отличает от нас.

И во что они верят? Ну, я думаю, сейчас Алексей с Семеном еще тоже докинут тезисы.

СУ. Ну, тему заказывал Алексей.

АЧ. Да, я заказывал. Я даже не просто заказывал. Я напомню, что мы на каком-то из наших то ли стримов…

ИК. На стриме.

АЧ. Призывали Павла в эксперты, потому что это прямо, что называется, по его профилю вопрос. Меня действительно очень сильно взволновал момент. Люди, которые едят детей, насилуют малолетних…

ИК. Рептилоиды.

АЧ. Да.

Что у них происходит с их представлениями вообще о том, как устроен мир? Во что они верят?

Очевидно, что в Бога, чёрта, рай, ад, заповеди Моисеевы, Кришну, Раму, Аллаха и так далее никто из них уже точно не верит. Иначе было бы совсем странно. Что происходит у них с базовой онтологией?

Когда я говорю «верят», я прошу и зрителей, и экспертов понимать это в несколько расширительном смысле. Потому что речь не идет о как таковых религиозных представлениях в узком понимании.

Речь идет об основаниях картины мира.

В этом смысле вера есть и у советского атеиста — вот в этом именно понимании — который всем будет рассказывать, как он не верит в Бога, потому что Гагарин летал, не видел никого. Но тем не менее, очевидно, что есть набор вещей, в которые он твердо верит и, будучи движим этой верой, способен на какие-то поступки.

Вот какой верой движимы такие люди?

Я бы здесь ушел от чисто журналистского описания деталей.

Их достаточно, более чем достаточно, ими завален интернет, как и реакциями.

Мне даже в этом видится некий холопский инстинкт — посмотреть в замочную скважину на то, как баре кувыркаются там.

И потом в лакейской это обсуждать с соответствующими подхихикиваниями.

Вот этого хотелось бы избежать, а поговорить максимально серьезно.

ИК. Ну да. Я бы еще добавил фразу. Что-то мне вспомнилось словосочетание «ничего святого». Когда я думаю про этих людей.

АЧ. Ну, сюда, да. Сюда, но так же не бывает. Куча была комментариев, что эти люди поклоняются Ваалу, которому, как известно, младенцев в жертву приносили. Еще кому-то там, Маммоне. Дальше длинный список каких-то архаических восточно-средиземноморских культов, один другого стремнее, который предполагался в качестве базового для этой группы, но это все такая ядреная conspiracy theory, что хотя

все, о чем врала нам конспирологическая пропаганда, оказалось правдой, и это главная шутка сезона в связи с шумом по поводу дела Эпштейна.

Тем не менее, тут есть некий тоже тупик. Ну и чего? И дальше как? Хочется, отойдя от этих деталей, как раз-таки порассуждать,

что такое Little St. James перед лицом — не побоюсь этого слова — вечности.

СУ. А я — единственный в этой теме аспект, когда готовился, подбирал, это

роль массовой культуры в таком оскотинивании. Я считаю, что это важнейший аспект, который нужно отдельно разобрать.

АЧ. Да то, что мы на стриме говорили.

СУ. Затронули чуть.

АЧ. Да, чуть-чуть, ага.

СУ. Ну и Бертрана Рассела я подготовил, две прекрасные книги, на которые я опираюсь, это «Брак и мораль», это большая работа, еще «Наша сексуальная этика». Я считаю, что, во-первых, он излагает интересно, во-вторых, он писал в то время, когда только зарождалась сексуальная революция на Западе и многие вещи он спрогнозировал, это еще 40-е, 50-е годы.

ИК. Поехали. Павел.

ПЩ. Да, как это —

бойтесь ваших желаний, они исполняются,

поэтому можем поговорить серьезно, буду рад поговорить серьезно.

С философской точки зрения этот остров и все эти файлы, к сожалению, являются весьма последовательными раскрытиями тех философских принципов, на которых стоит эпоха Просвещения, ну а по сути любая сатанинская традиция.

Вот если бы мне предложили дать короткое описание, что такое остров Эпштейна, то я бы сказал, что это заповедник имени Иммануила Канта. Почему имени Иммануила Канта? Потому что именно господину

Канту принадлежит идея автономной морали.

Та самая автономия. Что она означает в кантовской философии? В кантовской философии она означает, что

разумное существо само для себя устанавливает в себе нравственный закон, через свой собственный разум, без каких-либо внешних оснований или эмпирических побуждений.

В этом смысле очень важно заметить, что господин Дональд Трамп во время отсутствия наших эфиров умудрился тоже подтвердить свою внутреннюю присягу кантианскому принципу. Отвечая на вопрос New York Times, есть ли какие-нибудь ограничения для ваших полномочий, господин Трамп сказал: «да, есть одна вещь, моя собственная мораль, мой собственный разум, это единственное, что может меня ограничить».

Господин Трамп является последовательным, предельным, выраженным кантианцем. Но и в этом контексте остров Эпштейна является точно таким же принципом.

Эти люди на практике показывают, к чему приводит автономный разум. Они из самого себя, из своего «мочь» рождают — но не просто закон, рождают мир, рождают реальность.

В философии, у Канта еще этот назывался принцип sapere aude, то есть «осмелься знать». Но это «осмелься знать» — именно в контексте эмансипированного разума от любой традиции, то есть от любого откровения, от любого внешнего закона.

Любая традиция, которая противостоит любому сатанизму, так или иначе стоит на идее воплощения дара служения,

то есть закон, мораль, святое, принципы выступают для нас не происходящие из меня, не я являюсь их творцом, а они через меня воплощаются.

Если мы посмотрим на православную символику, не случайно эти праздники — Благовещение, Сретение, то есть это всегда отношения, это всегда встреча. Противостоит этой логике вот это sapere aude, логика автономии, она же логика сатанизма — да не буду служить, или да будет воля моя.

К вопросу —

символ веры острова Эпштейна звучит очень просто. Sapere aude, да будет воля моя. Все. И на этом стоит весь наш мир.

Начиная от средств массовой информации, о которых говорит Семен, заканчивая господином Трампом, ну и разными начальствами. Как мы видим, в принципе, та общая реакция на остров – так, легко пожурили, но возразить-то, по сути, нечем, потому что эту кантианскую-то предпосылку разделяют все те, даже кто лично на остров Эпштейна не попал.

И, возможно, те, кто против такого воплощения этого принципа, сам принцип отвергнуть не могут. Так что

вызов гораздо более глубокий с философской точки зрения. Он предельно радикален. Он тождественен и созвучен тезису Достоевского: «если Бога нет, то все позволено».

Вот у этих людей Бога нет, и им все позволено.

Мне здесь понравилась отсылка в преамбуле — Алексей говорил про холопское подглядывание. Здесь опять вспоминается — тоже набрасываю философские отсылки — Ницше. У Ницше же была этика холопов и господ. Опять-таки, здесь что получается. Что их объединяет-то на самом деле? Тонкий момент. На мой взгляд, с православной точки зрения, с моей картиной,

мир, в котором живет Ницше, нереален. Но огромное количество людей де-факто в нем живут, в мире с убитым богом,

очень важный момент. И поэтому для них эта холопская этика имеет реальные последствия.

А что там общего? Что ни для тех и ни для других нет ничего святого. И первые отличаются от вторых исключительно тем, что вторые только подглядывают, а первые осмеливаются делать. Но желания-то у них одинаковые. И тогда твоя способность преступить — вот очень важно – фейковую мораль, ту мораль быдла или бюргера, или гражданина, которая — на словах они говорят, что чего-то стоит, но на деле, в сердце, не стоит ничего, твоя способность ее преступать и становится источником твоей власти.

Тут, на мой взгляд, очень тоже интересную мысль на подумать высказал Дугин относительно этого острова.

Дугин предложил вообще всю цивилизацию модерна считать эпштейноцентричной,

и все события в рамках этой цивилизации рассматривать как движение к острову, от острова. И мне кажется, несмотря на определенную эпатажность, в этом как раз есть очень много на подумать. Потому что если мы свяжем это с этой кантианской, сатанинской фундаментальной логикой, а у нас на этом стоит вся система международных отношений формально, то тогда все становится вполне логично, что это

желание быть на острове как желание места проявления своей воли, создание мира из самого себя, не ограниченное никаким внешним ограничением.

А дальше — в меру твоих сил и фантазий.

Как в это приходят древние культы, я потом еще добавлю. Но вот такая первая моя кантианская телега, я ее хотел закинуть. Точнее, антикантианская.

АЧ. Ну, это одно и то же. Критика чистого разума. Македонская, я бы сказал, критика чистого разума. Ну, ладно, раз уж мы, как это, зачали по Канту, то я уж тогда и продолжу по Канту.

Вот — желания. Типа, ничто не ограничивает мои желания. Ну а какие у меня желания? Тут интересно же вот что — почему у меня возникают именно такие желания, а не эдакие? Почему те желания, которые у обычных нормативных людей, конвенциональные желания: встретить женщину соответствующего возраста, завести с ней семью, рожать детей, воспитывать и так далее — это какая-то фигня?

Или даже, условно, как у простой русской братвы — приехать с тёлками в баню и там дружно напиться и похулиганить — тоже нет. А надо непременно детей есть. Почему возникает именно вот такой набор желаний, и тогда нужен специальный остров для того, чтобы эти желания в жизнь воплощать?

Почему из всего многочисленного набора разнообразных желаний именно у этого круга все фокусируется на желаниях запредельно табуированных?

ПЩ. Именно в этом — я рискну сразу ответить на вопрос, как продолжение диалога — в вопросе содержится опять-таки ответ. Именно потому, что они табуированы для лоха, ну в общем для плебса именно преступание этого табу и рождает твою власть. Ты задаешь вопрос в некантианской логике — почему такие желания, а не такие? В кантианской логике этот вопрос не важен. Важен тот факт, что я это из меня создаю. Как написал Дугин, неважно, ты ученый или проститутка, важно, что ты на этом острове, вот что важно.

Здесь ты рассуждаешь как традиционалист. С точки зрения традиционалиста я сразу говорю оценку – да,

это и есть тот самый мифический страшный сатанизм, только сатанизм — это не те просто чертики, которыми вы думаете, пугают, а это вот примерно так и выглядит.

Но тут именно принципиальный момент, что само воплощение не так важно. Важен сам акт неограниченного волевого раскрытия. Вот что важно. Он важен самим актом. Именно сам этот акт рождает власть.

Кроме того, почему ненормальные желания не табуированы? Последовательный ницшеанец скажет, что на самом деле у этой массы точно такие же желания, просто они рабы и не могут их воплотить, а эти дерзают и переходят эту границу.

Если ты последовательно [воспроизведешь]

символ веры этих сатанинских принципов, он такой. Сам твой акт перехода табу во многом стоит на том, что все остальные табу перейти-то хотят.

Ну, условно, зачем со старой-то женой быть? Хочу с молодыми. И желательно с десятью, и желательно, чтобы мне за этого ничего не было. А ты просто доводишь до этого, а потом можно дальше, дальше, дальше.

В пределе, конечно, это заканчивается культом ваалов, молохов и прочих всяких астарт. Но для нас сам принцип, если тебе реально <…> причинно-следственная связь, ее не стоит усложнять, потому что она страшна именно в своей простоте и последовательности. Сам факт моей воли тут важен. Вот и все.

Я это делаю, потому что могу.

И вот здесь интересный момент — к Семену про массовую культуру, как она связана.

Она же во многом эту логику воспроизводит точно так же, только на массовом уровне. Например, «F[uck] You, Pay Me», то есть – «бери от жизни все». Это подобие той же самой этики, но на минималках. И тогда просто они различаются масштабом, вот и все.

АЧ. Ну, послушайте. Все равно не понимаю.

Сам факт того, что желание является запретным и табуированным, сам по себе все равно, как по мне, не делает его каким-то особенно притягательным.

Экскременты есть тоже не тянет. Практика не то чтобы табуированная, но не уважаемая. Однако это само по себе не превращает это в какой-то вожделенный запретный плод. Тут все-таки что-то другое.

Меня конкретно интересует, в частности, тема педофилии. «Лолита Экспресс» — это, конечно, может быть, тут Набоков постарался на беду, а может быть и нет. А может быть, есть более глубокая история, и сам Набоков – это тоже одно из ее каких-то проявлений.

ПЩ. Алексей, можно сразу? Если про эту тему, то

классическая символическая традиционалистская трактовка — это связано с темой жертвоприношения.

Жертвоприношение приносится самое ценное всегда. А что такое самое ценное? Любая традиционная культура делится на чистое и нечистое.

Жертву надо осквернить, символически тождественно принести чистое в жертву нечистой силе и получить через это власть.

Поэтому тема педофилии всегда в таких культах распространена. Это принесение этих условно жертвенных агнцев, таких ягненочков, тем самым нечистым силам и обретение через это власти. Это вполне себе традиционалистская трактовка. Ничего нового, серьезно, 5000 лет назад примерно то же самое практиковалось.

АЧ. Ну подожди. Тут как минимум

я вижу логический разрыв. С одной стороны мы говорим «сатанизм», с другой стороны — люди, которые не верят ни в Бога, ни в черта.

Получается, что в Бога не верят, а в черта…

ПЩ. А вот я здесь не согласен. Я считаю, что в черта-то они верят. Просто их вера в черта…

Как на любой сделке с чертом, они думают, что это они чертом управляют.

Эта фаустианская сделка с Мефистофелем — они же себя рисуют слугами, очень важный момент. Здесь как раз тоже укладывается.

Как раз, я думаю,

в нечистую силу эти товарищи вполне себе верят.

Не случайно у нас тема всей этой бесовщины последние месяцы, прости господи, прям по всем каналам идет, начиная от карт таро и прочего. Но мы до этого можем вспомнить, как вся эта западная элита от маркиза де Сада до Кроули прямо увлекалась этими всеми демоническими [верованиями], от ключей Соломона до Гермеса, эта вся тема у них проходит красной нитью.

Я хотел на это позже возразить, но с тезисом, что они не верят ни Бога, ни в черта, я могу частично согласиться, то есть они не понимают, что такое черт, и что в этой сделке они всегда будут лохом. Но то, что они думают от общения с нижней частью невидимого мира получать власть, вот в этом они, думаю, участвуют вполне осознанно и черпают через это некое превосходство над вот такими лопухами. Бога-то нет.

Это люди, которые, я думаю, примерно считают так: небо закрыто, а вот ад опустел снаружи, и мы в этом аду живем. Вот что-то типа такого. Небо — это то, что мы построим, мы его создадим. Вот мы небо сейчас своей волей создадим. То, что мы создадим, это небо. А вот это небо, про которое нам тут попы рассказывают… Так они же сами на этот остров к нам едут. Нет того неба никакого. А вот бесовские силы есть.

СУ. Тут еще вопрос — когда я рассуждал об этике — это вопрос о людоедстве. Это одно из наших ключевых табу. Даже племена людоедов, когда сталкивались с ними, когда Африку открывали, остаточные, они всегда были очень удаленные. Почему? Можно сказать, с этого и государство начиналось. Когда одно племя начинало совсем переходить барьеры, охотиться же на людей проще, чем на животных, то все остальные даже объединялись, чтобы их уничтожить, изгнать и в результате это всегда были племена далеко-далеко, где-то спрятаны. И это

стремление к людоедству – это, с моей точки зрения, и есть базовый позыв.

АЧ. Давай про людоедство дам немножко справку палеоисторическую. В принципе, люди друг друга вполне себе даже ели. Вплоть до… Опять-таки, если жить не в креационистской, а в эволюционистской модели. Классическая наука нам рассказывает, что табу на людоедство, конечно, появилось одно из самых ранних, но, например, в эпоху, когда человек появился, например, в Австралии — первые лодки доплыли — его еще не существовало. Именно поэтому, когда потом Австралия много десятков тысячелетий просуществовала в изоляции от всего остального человечества, там оно вполне себе сохранилось. Никто табу ввести не додумался. И люди вполне себе друг друга ели. Это было в порядке вещей вплоть до момента, когда туда уже приплыли европейцы на кораблях.

Кстати, там это некоторым образом нормализовано. И даже, например, взгляд австралийского аборигена, людоеда на европейские войны. Зачем они убивают так много людей? Их же невозможно съесть в таком количестве. То есть — убивать можно для еды. А просто так убивать, чтобы…

ПЩ. Там же не просто для еды. Ты мог бы объяснить людоеду. Ты поправь, если я неправ. Но насколько я читал по палеоистории, именно этнографической, огромная часть людоедства и пожирания — это пожирание души твоего оппонента, то есть забирание силы твоего оппонента. Ты зачем съедаешь врага? Чтобы съесть его невидимую составляющую, чтобы он тебе не навредил из невидимого мира, потому что ты же все равно его убил.

Можно сказать, что белые европейские люди придумывали технологии массовых жертвоприношений и машины передачи этих невидимых энергий на разные острова. Ну, я бы так объяснил.

АЧ. Австралийцу это сложно было бы понять, он буквально понимает. Но вот возьмём, например, Новый Свет. Этих самых Native Americans, индейцев, которые жили до Колумба. Поскольку Новый Свет был заселён позже, чем Австралия, то есть человек там появился ещё позже, то как раз в этот период табу на людоедство уже существовало. И людоедства как такового в Новом Свете уже нет. Но есть его рудиментарные остатки. Например, в виде культуры собирания скальпов с убитых врагов. Примерно для того, о чём говорит Павел. Забрал скальп, присоединил силу.

Есть, была, вернее, у ацтеков культура человеческих жертвоприношений в их религии. Тоже очень интересно устроенная, потому что человек, которого приносили в жертву — и, кстати, ели потом — он на какое-то время получал власть полную. То есть он какое-то время был чем-то вроде императора.

ПЩ. Но не везде. Это на самом деле малое число культур. Например, у ацтеков не получал. Они это превратили в индустриальную машину. И там войны велись постоянно, чтобы этот поток не прекращался. То есть пленники не прекращались. Люди конец света останавливали, давай прямо говорить. Основная тема ацтекского жертвоприношения, что — я приношу жертву, потому что по религии ацтеков, если не приносить постоянный поток человеческого жертвоприношения, мир закончится, земля налетит на небесную ось буквально, и поэтому поток остановить нельзя. Вообще нельзя. Поэтому это действительно культура предельно кровавая, демоническая, точно не радужная.

АЧ. Трутся спиной медведи, вертят земную ось, понятно.

СУ. Я, когда готовился, натолкнулся на интересную работу Джонатана Свифта. Про людоедство и педофилию. Памфлет назывался «Скромное предложение. Как сделать так, чтобы дети ирландских бедняков перестали быть бременем для своих родителей и страны и стали приносить пользу обществу». Написан в 1729 году в разгар голода в Ирландии.

Свифт в свойственной ему манере доказывает, что самый лучший способ – это есть детей ирландских. Это мы и накормим тех голодающих взрослых, решим вопрос с избытком населения. Это, конечно же, была в форме доведения до абсурда критика политики Великобритании, потому что Лондон довел до голода. Это было на грани общественной морали, но это на общество английское произвело очень отрезвляющее впечатление. Он так это логично излагал — то, что ты описываешь как кантианскую этику — давайте решать такие проблемы, ну что, будут ирландцы есть своих детей.

ПЩ. Семен, это он излагал, извини, это у меня сегодня эфир занудства, потому что это уже не кантианская этика, а этика утилитарная. Вот

интересно, что в протестантизме кантианство с утилитаризмом прекрасно сочетаются.

Первое, тебе нужно определить, люди или не люди, а потом утилитарное — это максимальное благо для людей.

Вот кантианство позволяет определить, кто есть человек, вот кто из себя выражает, тот и есть человек. А утилитаризм это уже как решать вопросы обхождения, давайте прямо скажем, со скотом. Просто максимально по-научному. И логика Свифта — это прикладное практическое решение. Падеж скота — это плохо, надо как-то что-то с этим делать. То есть, пользу приносить. Это второй важный элемент.

Интересно, что есть этот отрезвляющий шок, но вообще… Экспромтом — что еще важный элемент острова Эпштейна? Почему эпштейноцентричная модель? Помните, мы все время искали в наших эфирах, мы постоянно повторяем: «люди — не люди».

Деление на «люди» — «не люди». Вот остров Эпштейна — это и есть та самая цитадель билетиков «люди». Кто на этот остров попал, тот и человек.

АЧ. А Маска не взяли, рылом не вышел.

ПЩ. Нет, нет, это же важно, там везде идет этот внутренний статус, кто люди. А всякие эти докинзы, деннеты и прочие прекрасно вышли, там эти все товарищи побывали, очень хорошо. Но просто почему это важно? Мы все время, у нас могли слушатели спрашивать: что вы там говорите, люди, не люди, как это обретают, куда этот билетик приобретают?

Вот у тебя физическое воплощение того самого билетика, ради которого — это у тебя был пост —

Майдан стоял в каком-то смысле символически, чтобы получить билет на этот самый остров, чтобы получить статус человека, который не тварь дрожащая, а право имеет.

АЧ. Права человека 2.0. Но тут сразу, как-то раз на спор, даже не на спор, а в профессиональном диалоге, я попытался предположить, как именно будут ломаться табу на педофилию, некрофилию и зоофилию. Ну, то есть пиарщик.

Я начал с животных, показал пальцем на Грету Тунберг и «хранителей радуги» и сказал, что те, кто по-настоящему любит животных, должны иметь возможность соединиться с ними в антологическом целом. Наша любовь к биосфере и ко всему живому на планете Земля так велика, что мы должны иметь право выражать ее всеми доступными нам способами, в том числе и тем, который заложен в нас самих, как ключевой способ физического выражения любви в принципе. Это про зоофилию.

Про некрофилию. Тут тезис какой? Что то, что человек признаётся мёртвым, это совершенно не должно его лишать нашей любви. Во-первых, нашей любви, а во-вторых, не должно его объективировать. Вот эта феминистская критика, она же против объективации. Женщин нельзя объективировать. То же самое всё с мёртвыми. Из-за того, что он зачем-нибудь труп и не дышит, что, можно теперь его объективировать? Нет, конечно, он такой же Другой.

Вот это a trois, дальше всё по Левинасу. И если — тем более сейчас, в эпоху больших языковых моделей и всего остального, ты вполне можешь вести диалог с сознанием человека, пусть в препарированном виде нейросетевого слепка, даже несмотря на то, что физически, телом, он умер. Но почему нельзя расширить границы этого диалога и на физическое сближение? С некрофилией тоже проканало, короче. Выкапываем, любим.

Потом, ну что такое, в конце концов, индустрия исторического туризма по историческим местам, как не выкапывание трупа своей бабушки и дальнейшая нарезка ее маленькими ломтиками и продажа туристам по 2 цента за ломтик. Чем это моральнее, чем простая человеческая любовь? То есть – ну да, работает.

Сложнее всего было с педофилией. Тут действительно засада. Но это как ломается? Что вообще идея, что есть так называемое детство, придумали англосаксы специально для того, чтобы русских людей обижать. А также все эти совокупности — детская литература, вот это все. Есть набор понятных физических ограничений, связанных с деторождением. Что раньше определенного возраста [нельзя].

И в тех племенах, где воспроизводство физическое в следующих поколениях является одним из условий выживания, понятное жесткое требование не портить будущих детородящих на стадии, когда они еще непродуктивны. Но в эпоху, когда, простите, секс и деторождение технологически разделены и разведены в совсем разные углы, в чем проблема?

Дальше, конечно, в этом месте выходят психологи и говорят: ну, блин, приставание старого развратника наносит ребенку непоправимую психическую травму, создает ему гештальт, ущерб и все прочее. Неправильно его формирует на всю жизнь. Да есть куча примеров обратного. Что — сталкивались, ничего не было, давайте статистику собирать, смотреть.

Детство – это же странная история. В средние века детей рисовали просто маленькими взрослыми, в том числе на иконах.

ИК. И Шекспира можно вспомнить.

АЧ. Это потом уже придумали отдельную специальную категорию так называемых подростков. Такие специальные люди, которые и не дети, и не взрослые. Нечто между. Которым кое-что можно, но кое-что нельзя. Сложный возраст, всякая лажа.

Нет, про детей. Конечно, дети должны приобщаться к миру взрослой любви. И дальше можно спокойно почитать мемуары какого-то там волгоградского, кажется, учителя из компартии, по совместительству педофила. Он очень идейный был, поэтому оставил несколько трактатов, они в сети висели, так называемого мальчиколюбия. О том, почему это хорошо и правильно. Почему любой настоящий учитель должен вливать в голову своего ученика мозг непосредственно в процессе знания и вообще мудрость всякую непосредственно в процессе физического контакта.

Нормально, да?

ИК. Жесть.

ПЩ. Подводка длинная, я все жду, когда?

АЧ. Я все это перед вами вывалил — для чего? Для того, чтобы продемонстрировать способ мышления, в котором вся эта мораль и все эти запреты, к которым мы привыкли, есть не более чем набор логических конструкций, причем управленческого характера.

Действительно, стадо пасут вот так, чтобы оно — вот туда ходило на водопой, вот там совокуплялось правильным образом, вот там рожало, вот там его стригут, а вот там режут на мясо. Вся так называемая мораль, все эти так называемые табу и запреты — это просто набор логических конструкций, на которые наши предшественники… Мы на острове тут сидим, мы боги, хозяева, а значит, в некотором смысле прямые наследники этих всех чуваков типа Моисей, кто там еще бывает, пророки, авторы основных всех моральных кодексов. Но мы просто модернизируем логические конструкции в соответствии с новыми задачами управления массами.

СУ. Ну, товарищи теологи, тогда давайте мы взглянем еще с какой стороны. Почему мы говорим, что это именно сатанизм? То есть, антивера или вера в темные силы. Вполне себе внутри сионизма есть легальное разделение. И, кстати, одна из линий наезда на Эпштейна, и как сейчас израильское руководство отмазывается, что — нет, нет, нет, он ни в коем случае не наш агент. Ну что? Вот этот радикальный иудаизм, это и есть разделение. Само понятие «гой» — это же фактически полускот, правильно? Поэтому вполне себе у нас есть легальная религия. Причем в Америке же появились христианские сионисты.

ПЩ. Нет, Семен, извини. Да, христианские сионисты. Давай просто сразу — важный комментарий. Ты [говоришь:] легальная или нелегальная. В Америке сатанизм является легальной религией, для тех, кто не знает. Тут официально есть зарегистрированная церковь сатаны, если что. Они даже в конгрессах памятники Бафомету ставят. Ну, периодически.

Поскольку первая поправка предполагает всеобщее равенство, то они апеллируют к первой поправке. Публично они себя рисуют как такие сверхрационалисты, троллингом занимаются: мы не верим по-настоящему. Но, они говорят, мы говорим о сатане как о символе того самого, по сути, кантианского автономного разума. На практике — можете погуглить, статую Бафомета в каком-то конгрессе — не страны, а в штатах, вот регулярно происходит, все под лозунгом первой поправки.

Поэтому на всякий случай – твой тезис о том, что сатанизм не религия… Религия же это что?

Религия — это система ответов на предельные вопросы.

Что такое хорошо, что такое плохо, что есть жизнь, что есть смерть, ради чего рождается истинное право, добро, зло. Любая система ответов на этот вопрос религиозна по своей природе. Это очень важно понимать, как аргумент.

Когда мы говорим о вот этих товарищах, конечно, они верят. Для меня вообще не стоит вопрос, верит ли человек, то есть верующий или неверующий, мне важно, во что он верит.

Каждый верит во что-то. Вот во что он верит? Через что он определяет «хорошо» и «плохо»?

Кто-то в диалектику верит. Нормально, ничего. Тоже можно.

АЧ. А кто ни во что не верит, даже в черта назло всем?

СУ. Хорошую религию придумали индусы.

ПЩ. Это важный комментарий, потому что, мне кажется, остров Эпштейна показывает важную разводку, и не только, и даже ермаки и прочие товарищи… То, что скормили массам на тему того, что есть такая опция, знаете ли, абсолютной нейтральности, полного нейтралитета, и никто ни во что нигде не верит, вот ее на практике нет. На практике любой человек хоть во что-то верит. Поэтому то, что по мере отмирания традиционных церквей идет взрывной рост тарологов, астрологов, бабок и далее по списку, то есть на них объем индустрии [больше], денег отмывается гораздо больше, чем во всех традиционных религиях вместе взятых…

АЧ. Сколько в традиционных религиях денег отмывается?

ПЩ.

Даже рациональный автономный индивид Канта заканчивает обычным сатанизмом.

Вот в чем важная история. А про сионистский фактор надо поговорить, конечно, отдельно. Хорошо, что поднял, потому что тему обходить в контексте этих файлов невозможно. Там очевидно проходит эта линия, эти мейлы, где они меряют, кто на сколько процентов еврей — кто на 78, кто на 96.

Причем, интересно, они там пишут: очень важно, что самые умные, там очень тонкий момент, что самые умные — это этнически самые чистые евреи, но которые в синагогу не ходят. В чем смысл? Что тоже они свою волю ставят выше глупых талмудических разных ограничений. Но в американском контексте просто это все разные грани одного и того же.

Есть деление, то есть любая система, которая не предполагает закона свыше, реального закона, которому ты должен соответствовать, который ты должен воплощать. Любая система, которая предполагает, что закон рождается из твоего — дальше уже на выбор: воли, как у Ницше, разума, как у Канта. Какой-нибудь Руссо скажет «passion», ощущение, симпатия. Многие просвещенцы писали, что истина и право из чувства эмоциональной симпатии рождаются. Вот ты к чему чувствуешь умиление, вот отсюда у тебя право и рождается. Тоже хорошо, в твой тезис укладывается очень хорошо.

Дальше он стыкуется с утилитаризмом, с идеей пользы. Но тут мы вспоминаем простую вещь, что не бывает пользы вообще. Польза, она всегда бывает очень внутри конкретного ответа, что такое хорошо, что такое плохо, польза для кого. И дальше уже мы приходим к истинному силлогизму третьего порядка, что примерно этика,

символ веры этих звучит примерно так: да будет воля моя и польза для моей воли. А все остальное должно быть отформатировано,

как Алексей продемонстрировал, это можно форматировать для вот этих «рогов».

И единственный важный вопрос, и здесь эта система возвращается к сионизму. Каков критерий попадания в гои или не гои? Или в лохов – не-лохов? Это же идентичная семантическая структура, лох — не-лох. Мы сколько с вами говорили про философию, теологию лоха. Так вот тот же самый

остров Эпштейна — это и есть прикладная теология лоха. Лох – не-лох.

Весь вопрос, ты лох или ты не-лох. Вот он, единственный вопрос. И все такие системы, по сути, пытаются дать разную форму ответа на этот вопрос. Христианство здесь просто отличается. Она говорит, что — в контексте притчи о мытаре и фарисее, притчи о блудном сыне (сейчас просто подготовка к посту идет), то, что

билетик в не-лохи за чужой счет не купишь.

Только через твое духовное преображение и смирение перед Божьей волей, через наоборот свое опустошение, через кеносис, через соответствие, через возрастание, через преображение, через синергию.

А нам предлагают это подменить – «будете как боги». Вообще с точки зрения бытия не изменилось. остров Эпштейна, когда люди Книгу Бытия читают и задаются вопросом, зачем нам это все читать, потому что — третья глава: «И будете как боги, знающие добро и зло». Это и есть этот остров Эпштейна. Вот это и есть.

Они там как боги. Это их версия райского сада.

ИК. Павел, а такой вопрос. В кантовской парадигме человек может пожелать всё, что угодно?

ПЩ. Ну вот, если ты спросишь своего личного Канта, то он, будучи человеком XVIII века, думаю, предполагал, что его чистый разум придет примерно туда, куда эти глупые попы через табу и страхи нас зовут: а на самом деле рациональный человек должен прийти туда-то. Ну это как американские отцы-основатели думали, что в условиях первой поправки все исключительно версии протестантизма будут дебатировать. На практике же внутри самого принципа нет никаких ограничений.

ИК. Угу. Даже если это будет желание…

ПЩ. Даже

максима Канта… В идеале твоя максима должна быть: поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать принципом всеобщего законодательства. Но в принципе максима острова Эпштейна этому соответствует.

Потому что – да, это принцип всеобщего законодательства. А кто не может, тот автоматически и не может. И он автоматически занимает место лоха в этой системе. Так что тут вполне.

ИК. То есть вообще никаких ограничений получается.

АЧ. Конечно. А как ты хотел? Просто, Вань, поясни свой вопрос.

ИК. Да нет, это возвращает меня к твоим рассуждениям о том, почему они желают именно этого, а не чего-то другого.

АЧ. На самом деле я-то Павла понял так, что

желают именно этого, а не другого просто для того, чтобы утвердить сам принцип, что — я могу пожелать всё. Это больше, чем просто желание. Это такое желание, которое одновременно является актом установления власти.

ПЩ. Чрезвычайное положение Шмитта, кстати. Чрезвычайное положение Агамбена, прям суверенитет, прям очень хорошо.

АЧ. Оно самое. Именно поэтому

я могу желать кучу вещей, но из всех своих желаний выберу именно это, потому что именно это столбит мою эту самую власть. А все остальное не столбит.

Ну что толку с того, что я как лох женился, и детей завел, и ращу их.

ПЩ. Оно может быть даже мне эмоционально приятно. Они же там в массе своей в частном порядке прекрасно женатые люди с династиями и семьями.

АЧ. Ну конечно.

ПЩ. Власть из этого не рождается.

Этот остров про власть. Про приобщение к власти, причастие власти,

если уж на то пошло.

АЧ. Таинство рождения власти.

Тут у меня несколько комментариев к тому, о чем сказал Павел. Первое, что все-таки самую, конечно, забавную цитату как раз-таки про чистоту еврейской крови мы увидели в письме великой сионистки всех времен и народов Маши Дроковой. Что многое объясняет. Дочка тамбовского вице-мэра. Это такое.

ПЩ. Привет движению «Наши»?

АЧ. Да, да, да.

СУ. Тут еще важно, смотрите, скандал-то возник, когда это произошло на острове в юрисдикции США. А нечто подобное было сделано уже с несколькими территориями за пределами. Именно на индустриальном уровне. Филиппины были превращены в территорию сексуального [использования], все, что возможно. Таиланд, обратите внимание, там же даже как — особенность культурная, которая была извращением у них небольшим, превратилась в индустрию. Эта трансовая история, все дела.

У них работало как? Когда мы уезжаем извращаться на Филиппины…

АЧ. Колониальная логика.

СУ. Там не видно. Я в домике.

АЧ.

Колониальная мораль.

То есть, то, что происходит…

ПЩ. Оно просто для бедных, Семен. Просто бедные в Таиланд ездят, а не могут себе остров Эпштейна позволить. Но, по сути, структурно то же самое, кстати.

Вообще, индустрия секс-туризма, по сути, это же подобие ровно этого.

Ты прав.

СУ. Но там мы закрываем глаза. Это типа секс-туризм. Форма туризма. А так как это произошло здесь, плюс еще попали внутрь всей этой ситуации нетрадиционные рабы вроде филиппинцев…

АЧ. Ну, русские.

СУ. Не только русские, и европейские…

АЧ. И украинские.

СУ. Там же разные были. Имеется в виду почти обычные люди.

ПЩ. Белые люди.

СУ. Белые люди.

АЧ.

Дальше дискуссия, являются ли русские белыми. Любимая дискуссия, начатая еще товарищем Киплингом.

Нет. Скорее всего, нет все-таки. Как раз нам-то точно известно, кто унтерменш, а кто уберменш.

Мы с вами, как ни крути, конечно, недочеловеки. Просто давайте жить с этим.

ПЩ. Кстати, опять, унтер- и уберменш, даже в очень физической вещи, сам этот язык очень соответствует происходящему, блин, на этом острове. Унтер, убер — сверху, снизу.

СУ. Плюс это было очень хорошо видно период нацистской оккупации. Их поведение на восточных территориях. И в той же Франции. Сравниваем Францию с Советским Союзом.

АЧ. Те — люди, а эти — не совсем люди. Нашего брата…

ПЩ. Семен, подсвечу снова параллели. У нас они рефренами проходят, надо подсвечивать.

Нацизм с этой точки зрения точно так же является прекрасным выражением этой сатанинской гностической дуальной логики.

Первый этап – определить: гой, не гой, лох, не-лох, чистый, нечистый. Там специальные таблички применялись. А дальше — утилитарно решать вопрос, знаменитые дела Эйхмана, даже без особой ненависти. Просто как с животными обращение.

СУ. Отлично, что мы к этому подошли.

ПЩ. Или как Свифт предлагал детей есть. Вот предложение Свифта есть детей и внутренние нацистские рекомендации по решению еврейского вопроса семантически вообще ничем не отличаются.

СУ. Да, но смотрите, с нацизмом была какая история? В чем манипуляция? Как людям открыли дверь на «большой остров Эпштейна», нацистский, немцы? Гитлер что сказал? «Вопросы морали я беру на себя. Вы не думаете об этом. Я фюрер, вы мне верите, доверяете, потому что я полубог, выше, чем обычные люди. Поэтому вопросы морали [на мне]». Потом все нацистские преступники в Нюрнберге говорили: да я же просто приказ выполнял, ну как, я же дисциплинированный, я под присягой.

ПЩ. И поэтому это такая прослойка все-таки тоже для лохов. В данном контексте, что им требовался этот принцип фюрера, с точки зрения острова Эпштейна маленького, как предельного выражения, выражает недостаточность актуализации воли тех людей. Там был один не-лох в этом контексте — Адольф, все остальные тогда лохи, если их воля зависит от индульгенции, от этого товарища.

АЧ. Нет, почему? Они просто исполнительные немцы. Им сказали детей есть, они едят. Им сказали кого-то в газовых камерах сжечь, они жгут. Как это? Приказ выполнен, отчет исправлен.

СУ. К чему мы пришли? Либо это форма нацизма без фюрера, то есть какая-то следующая. Либо кто-то другой выполняет роль.

АЧ. Почему? Просто много фюреров.

ПЩ.

Нацизм — это форма этой системы. Система тысячелетиями предшествует воплощению. Система стоит на банальном ощущении того, что Неба нет, Небо закрыто, то есть закона нет. Я есть закон.

Я сам себе закон. Вот она, очень простая формула. Все, вот она, Семен.

Как только ты решил, что ты сам себе закон, тебе неизбежно нужно разделить на тех, кто является частью этого «я», или «мы», в общем, к кому это применимо, к кому это неприменимо.

А дальше просто жизнь заставит тебя решать в отношениях с ними вопросы, причем максимально жестко.

СУ. Хорошо. А в сионизме, который тоже делит на людей и не людей, там небо есть все-таки?

АЧ. Кстати, подожди.

ПЩ. Хороший теологический спор.

АЧ. Секундочку. Как раз это же главный предмет конфликта сионистов с религиозными евреями. Сионизм возник именно как течение, именно как жесткий бунт.

ПЩ. Светских евреев.

АЧ. Да, бунт светских евреев.

ПЩ. Избранность есть, а Бога нет. Примерно так я бы сказал.

АЧ. Да, мы избранный народ, но давайте без этой всей бесконечной Торы, Талмуда и кучи сложных правил, которым нас учат эти пейсатые деды, и от которых нам одни только неприятности. В этом же был генезис сионизма. Именно поэтому как раз-таки религиозная еврейская община, особенно штатовская, например, жестко антисионистская.

ПЩ. Потому что они говорят: вы взяли дело строительства государства Израиль, которое должно быть делом Бога, о чем нам прямо сказано, и вот у нас комментарии 15 тысяч раввинов на эту тему, а вы решили не дожидаться и сами поперлись это все делать, просто потому что вы такие умные. Это краткое изложение этого спора внутри этой истории.

Очень важно, что сионизм — это, конечно, религия, но это именно религия агностическая. То есть она именно принципу точно такая же Вавилонская башня. Сами взяли, сами построили, сами молодцы. Почему? Потому что имеем им право. Почему? Избранные. Вот заметь, эта логика избранности в принципе-то не особо требует [обоснований].

Почему остров Эпштейна так важен? Потому что на самом деле он пределен.

Все логики избранности, которые снизу, они на самом деле внутри… Особенно внутренняя партия. Вот внешние партии лохам могут рассказывать про фюрера, про диалектику, про законы, про это. А внутри, заметь, все они придут, начиная со всех маркизов де садов с руссо, к этому острову. Мы такие просто потому, что — мы такие. Мы можем.

Из самого акта моего суверенного решения рождается моя избранность. И тот, кто не понял эту истину, самим фактом своего непонимания этой истины оказывается в состоянии унтерменша.

Вот примерно так. Ну, я это так вижу.

АЧ. Я бы, кстати, напомнил бы как раз-таки про еще один остров, который был фактически тем же самым, чем был остров Эпштейна, но в чуть более массовом масштабе довольно долгое время. Это Куба времен Батисты. Главный американский бордель в Карибском море, куда большое количество состоятельных американцев ездит развлекаться, и целая индустрия, американцами же организованная, существует в Гаване для этого дела.

Революция Кастро и имела внутри такую моральную подкладку, как бунт, причем потомков испанской аристократии — внимание! — против той роли, которую им отвели в этой модели. И напоминаю, что Меир Лански, создатель Лас-Вегаса и основной тогдашний инвестор уже в Гавану, он уже после кастровской победы еще полтора года сидел в Гаване, пытаясь как-то договориться с Кастро. И знаете, на чем они не сошлись? Меир Лански говорил: хорошо, ладно, бордели мы уберём. Ну, оставьте казино. А Кастро сказал: нет, и казино тоже. Нет, валите. И, в принципе, всю эту индустрию в полном составе обнулил.

Поэтому именно этот

антикубинский настрой жесткий, особенно республиканской части США — это же месть тем, кто был предназначен судьбой для того, чтобы ими наслаждались богатые американцы.

А они в такой наглой форме отказались от этой счастливой участи.

ПЩ. Бунт рабов.

АЧ. Да. Представьте себе, если бы на острове Эпштейна случился бунт этих детей, девочек и прочих против Эпштейна сотоварищи. Вот примерно оно. И дальше 60 лет блокады и все остальное.

ПЩ. Под разговоры о свободе.

Здесь очень важно подчеркнуть, что это очень отражает эту тему. Если мы говорим про веру и символ, то в этом и есть свобода. Свобода в этом и состоит. Очень важно понимать, что когда люди говорят там о свободе, вот на этом уровне, в отсутствии которой упрекают, они говорят о вот этой свободе. И для этого свободы. Не для самого акта ради акта, а для свободы не быть ограниченным в своем акте. Вот это принципиальный момент.

Принцип sapere aude именно про это, что моя свобода не ограничена внешним или чужим желанием. Она ограничена только пределом моей воли.

Тут по-хорошему можно задуматься — ну вот, воля твоя столкнулась с реальностью, ограничена, но тут уже стадия отрицания: и как они посмели ограничить мою волю? Потому что тут, конечно, включается, что — я-то избранный, мне можно.

ИК. Еще один момент интересный. Павел, а почему эти люди, которые хотят почувствовать свою избранность, хотят почувствовать свою власть, хотят почувствовать себя уберменшами, в таком несколько упрощенном варианте реализуют это, в каких-то низменных проявлениях, если брать общечеловеческую этику? Грубо говоря, у меня есть власть, у меня много денег. Почему мне нужно ехать…

ПЩ. Нету! Это очень важный момент.

ИК. Нет, у многих они есть.

ПЩ.

То, что у вас есть много денег, вообще не значит, что у вас власть есть.

Как раз этот остров очень хорошо показывает разницу.

АЧ. Я еще сильнее скажу.

Даже то, что у вас есть власть, совершенно не факт, что у вас есть власть. Потому что ты вроде президент какой-нибудь, а на самом деле мурзилка.

ПЩ. Дуров думал, что у него власть есть. Из нынешнего.

ИК. Хорошо, почему именно такие формы?

ПЩ. Потому что предел. Слушай, может, там еще больше есть, просто мы не знаем. Но смысл в том, что форма должна быть такая, которая максимально радикально переходит границу того, что является…

ИК. Нормальным в общечеловеческом понимании.

АЧ. Да.

ПЩ. Да. Да. То есть переход тонкого и нетонкого мира.

Пример наркомана, из другой области, примерно похож. Тебе нужен радикальный шаг. То, что именно радикальность шага — ты обретаешь возможность, потому что через радикальность ты становишься над этим, собственно этим уберменшем и становишься. Ниже ты остаешься просто тем же унтерменшем, но побольше. Ты становишься большим унтерменшем.

ИК. Это я понял.

ПЩ. Это не количественный переход, это качественный переход.

ИК. А почему радикальность со знаком минуса, скажем так, грубо говоря?

АЧ. Что значит минус? Что такое знак?

ИК. Ну, я имею в виду опять же, если брать…

ПЩ. Это у тебя православные рецидивы происходят.

АЧ. Да, да.

ПЩ. Минус, плюс какой-то.

АЧ. Раскрепостись. Минус, плюс.

ПЩ.

Нет минусов и плюсов в этой системе. Минус один – отсутствие власти, плюс один – наличие власти. Всё.

ИК. Угу. Понятно.

ПЩ. Нет, вообще не очень понятно. На самом деле это очень православному человеку не очевидно. Их реально сложно понимать. Но в этом так и есть. Там ничего, кроме этого, нет. Это та самая голая власть.

АЧ. Давай я попробую. Что Иван спрашивает? Он спрашивает, а нельзя ли получить власть, например, если что-нибудь хорошее сделать?

ИК. Да.

АЧ. Не детей есть, а наоборот.

ИК. Аскетом стать, просветления достичь.

ПЩ. Можно. Но нет, кстати, иронично — получишь. Причем аскет получает власть гораздо большую.

ИК. Вот и я про это.

ПЩ. Если мы посмотрим на всю традицию. Но он ее получает не через свою волю. Он ее получает через то самое отношение, соединение своей воли с божественной волей. Это реально прямая альтернатива. И тот — путь власти, и тот — путь власти. Но один путь, на русском мы бы сказали — самовластия, а другой — путь самоволия. В одном случае ты свою волю опустошаешь, а в другом случае ты, наоборот, свою волю максимально выплескиваешь. Это два принципиально разных пути.

Это и есть тот самый принципиальный выбор Эдемского сада, уж если на то пошло. Вот ты спрашиваешь, почему Адам из рая ушел?

АЧ. В смысле? Не ушел, выгнали.

ПЩ. Потому что мы способны выбрать и то, и другое, если по-простому.

СУ. Это тоже про островную психологию. Давайте я буду вводить свои примеры, я готовился. Она отражена в массовой культуре. Это, конечно же, книга «Повелитель мух». Это тоже об острове. Как подростки, — вот это странное состояние, вроде взрослые, но еще нет — вырождаются. Там четко видно, как этот Джек создает банду, так же как Эпштейн. А с другой стороны, там есть адекватные подростки, которые пытаются противостоять, тем не менее их всех эта волна [смывает]. И там, кстати, образуется религия, вспомните.

ПЩ. Чистая религия с жертвоприношениями.

СУ. С жертвоприношениями. Свинья становится символом, некая идея о некоем звере, который живет на этом острове. Сначала их объединяет общая цель, борьба с неким зверем, а потом они переходят — так лучше мы будем охотиться на своих же — то есть, переходят к людоедству.

С моей точки зрения, «повелитель мух» и произошел в глобальном масштабе.

АЧ. Я держу в рукаве еще пару комментариев к сказанному Павлом. Вот он тут про тарологов помянул. У меня-то тут есть на этот счет как раз довольно-таки форматированный ответ. Что

монотеистическая революция – это переход от магического уровня религиозности к более [высокому]. Это фазовый, качественный скачок.

Почему? Потому что пока этих богов много, смысл не в том, один или пять, смысл в том, что пока богов много, с каждым из них можно договориться. Ему что-то, он тебе за это что-то. Силу получить, способность.

В этом же была логика, в том числе и жертвы.

Вся магия, в том числе знакомая нам бытовая магия, это логика расторговки с высшими силами. Ты мне — я тебе.

Я тебе буду поклоняться, а ты мне что-то дашь, что даст мне преимущество или выживание.

СУ. Пис дил.

АЧ. Да, он самый. Сделка. Слово «дьявол» мешает, потому что сделка может быть и с Аполлоном, и с Венерой, и с кем хочешь, хоть со Асклепием, чтобы помогал тебе людей лечить.

СУ. Да и нельзя сказать, что Аид – бог зла. Просто он специфический, вот он такой.

АЧ. Характер у него мрачный.

А с трансцендентным богом невозможно договориться. Невозможно «ты мне — я тебе».

Вот он тебе список правил выкатил, как надо жить, 10 штук. Как хочешь, но соблюдай. Предмета нет ни для споров, ни для оспаривания какого-нибудь отдельного пункта. «А можно седьмой исключить?» Ни для тем более каких-то там расторговок. «А давай я буду вот так, а ты мне — вот это».

И каждый раз, когда ты, наоборот, монотеистического бога извлекаешь, убираешь — либо как это Ницше сделал, либо как это сделала вообще в принципе модерновая и, в частности, советская антирелигиозная материалистическая пропаганда — сознание неизбежно откатывается назад, в магический уровень. Именно поэтому мы наблюдаем странный феномен, когда вчерашние вроде бы рациональные советские люди, обсуждавшие физику с химией и прочую математику, внезапно начинают.

ПЩ. Воду заряжать.

АЧ. Да, заряжать воду в телевизоре, ходить к гадалкам и прочее. Это так работает.

Это базовая механика. Убрали монотеистического бога — получили пантеон магических божеств.

СУ. Отлично. И вот мы как раз подошли к моему изначальному тезису. Это оно и есть. И этим новым богом-регулятором, божествами-регуляторами стали медиа, я считаю. Это, кстати, в «Американские боги» хорошо показаны.

ПЩ. Это жрецы. Медиа – это жрецы такого рода. Причем низкие жрецы. Жрецы для быдла. Не высшие жрецы.

АЧ. Я бы не сказал, что низкие.

СУ. Нет, там же разные есть. Там есть медиа совсем закрытые.

АЧ. Простите, медиум, старое слово.

СУ. Не зря они однокоренные слова.

Соответственно, эти медиумы новые заняли эту функцию, перехватили.

Наши люди заряжали банки не потому, что они верили в банки, а потому, что они верили в телевизор.

АЧ. Да.

СУ. Вот что очень важно.

АЧ. Конечно, да.

ПЩ. Интересно.

АЧ.

Так правильно, телевизор же занял в хате то место, где раньше иконостас был.

СУ. И тогда главврач Маргулис телевизор отменил.

Что произошло? Обращаем внимание, что после победы, как они посчитали, в холодной войне, можно уже подрасслабиться. Именно тогда, это 80-е и 90-е, обратите внимание, как раз и активность Эпштейна — это тоже 90-е годы, начинается. Это прорыв в масс-медиа и полная легализация порнографии и фактически проституции.

Еще, конечно же, подстегнуло это все электронные СМИ и интернет. Но все-таки раньше появились платные, так называемые взрослые каналы, от чего все наши туристы… У Задорнова куча по этому поводу юморесок.

ПЩ. Семен, а еще раньше, все-таки давай полную реконструкцию. Тогда принципиальная фигура — это Хью Хефнер с его «Плейбоем». И это как раз 60-е. Тут тогда интересно смотреть на великую конвергенцию, куда все начали конвергироваться.

СУ. Да-да-да. И вот смотри. И вот произошло — Хагуров это разделяет. У него книга «Девиантология — социология зла». Он на примере культов зла прослеживает, как это в истории было.

Медиа стало медиумом и жрецом, его стало все больше и больше. Легализация потайного.

Всегда порнография — это было то, что прячется. Вот оно — где-то. Показать.

АЧ. Ну, кстати, и все сексуальные девиации сюда же.

СУ. Потом пошло — одно, второе, третье, четвертое, пятое.

ПЩ. Ну, опять, извините, это в нашем контексте монотеистическом, а еще конкретнее — в православном. А тебе какой-нибудь нормальный критик скажет: это все ваше репрессивное поведение. А вот посмотрите, какие прекрасные оргии были в Древнем Риме. А вообще такой эпизод из Священного Писания.

Что произошло, когда Моисей пошел на гору получать заповеди? Помните эпизод?

АЧ. Он там застрял.

ПЩ. А евреи…

В Библии написано: народ стал есть и плясать. А на самом деле, если по контексту, оргию там они огромную устроили.

Свальный грех перед золотым тельцом. То есть ритуальная свальная оргия. Очень традиционная для всего дохристианского мира практика общения с Богом, с божествами, именно свальный грех. Храм Астарты — это храм храмовой проституции. Туда приходят и перед изображениями кумиров тем самым занимаются.

Тут опять тогда подтверждение тезиса, что

поскольку у нас где-то в XIX веке Бога убили для элит, но население как-то верило, то примерно через год, через сто лет это начало сходить на нет,

и с 60-х начинается массовое развращение населения уже. Та самая сексуальная революция, «Плейбой», кабельные каналы, потом то, что Семен начал рассказывать.

Но если это происходит на массовом уровне, то в этом мире источником власти будет остров Эпштейна.

Потому что ты пока там в замочную скважину порнографию или комиксы на экране читаешь, а я это вживую делаю. Ты расчлененку на экране смотришь, а я — вживую.

СУ. Вот тоже очень хороший исторический опыт, который отражен у Гиляровского. Как молодая советская власть боролась с источниками разврата в Москве. Я про «Москву и москвичей», про Хитровку. Только — сносить к чертовой матери.

АЧ. Вместе со зданиями.

СУ. Да, просто под ноль. Это невозможно никакими [другими средствами]. Без оперативного вмешательства уже не помогает. Потому что эта индустрия до такой степени разрослась, что все это как Хитровку надо сносить просто.

ПЩ. На OnlyFans покусился, Семен. У тебя же население первое взвоет. Они WhatsApp-то не пережили.

АЧ. В 20-е население тоже выло, кстати. Потому что был уж очень резкий переход. Еще вчера эти люди ходили голыми на митинги под красными флагами и проповедовали — долой буржуазную семью и прочий весь набор этого всего. И вдруг буквально эти же люди этими же ртами взяли и начали жесточайшим образом восстанавливать все то, против чего они боролись всю свою предыдущую политическую биографию.

ПЩ. Давай заметим, почему это происходит. Происходит, в кавычках, не от их хорошей жизни, как раз столкновение какого-никакого государственнического инстинкта или негосударственнического.

АЧ. Да это не инстинкт! Паш, это уже не инстинкт. Они просто понимали, что — вот еще немного, и просто вообще и обществу, и всему остальному конец.

ПЩ. Давайте принципиально подметим разницу, как

вся эта индустрия секс-туризма и вся индустрия онлайн-историй принципиально паразитарна.

Эта система принципиально существует только через пожирание самой себя и окружающего мира.

Принцип этого sapere aude, или «да будет воля моя», принципиально паразитарен. Чтобы моя воля была, мне надо постоянно пожирать чужую волю.

Господин не может существовать без раба в этой системе. Ему постоянно надо заниматься тем самым пожиранием.

Но проблема в чем? Когда ты это замыкаешь в замкнутом контуре, то, разумеется, рано или поздно система коллапсирует внутрь. Собственно, в чем была, как я понимаю, особенность этой эпохи Эпштейна: давайте расширим систему до такого масштаба, что коллапса не произойдет. Если у нас весь мир — один большой остров, то почему-то магическим образом… В общем, нам хватит. А там — либо портал откроем, либо на Марс полетим. Я думаю, что-то там примерно такое было по ощущениям.

ИК. Лихо.

АЧ. Ну, я бы тут еще вот что добавил. Что там еще и постгуманизм появляется. Пост-, транс- и все остальное прочее. И сдвиг этики от гуманистической к биосферной.

Гуманистическая этика – это как раз то, что мы тут описали на предыдущем такте, что хорошо для людей. С той поправкой, что поскольку людей слишком много, то дальше надо различить представителей вида Homo sapiens на имеющих права человека и не имеющих таковые.

И дальше конкурс критериев, по которым это делается. Понятно, да?

А в биосферной этике совершенно не факт, что благо человека по отдельности и даже человечества в целом является высшим моральным императивом.

Вот — мы теперь не за человечество, мы теперь за всю биосферу. Рыбков в океане, Большого кораллового рифа, медведей в Арктике, пингвинов.

Обратите внимание, что там же, на острове, тусовалась, среди прочего, вся эта эко-био-тусовка. Главные генералы борьбы за любовь к природе и против глобального потепления. А если эко-био, то что? Очень просто, жизнь человека утрачивает свою сакральную ценность. Чем больше людей сдохнет, тем в принципе лучше рыбкам, ёжикам.

ПЩ. Уточню, Алексей. Не человека, а людей.

АЧ. Хомо сапиенсов. Но

просто людей самих по себе, как людей с правами человека так мало, что от них, наоборот, в биосфере сплошная польза.

ПЩ.

Они могут продолжать летать в Давос на своих частных самолетах и рассказывать про изменение климата.

АЧ. Конечно.

ПЩ. Это очень хорошо укладывается.

АЧ. Конечно. Более того, они действительно же пользу приносят климату. В том числе и тем, что сокращают популяцию этих самых Homo sapiens, которые климат этот портят самим фактом своего существования.

ИК. Дышат.

АЧ. Да-да-да. Увеличивают количество СО2 в атмосфере. Поэтому – да, их нужно утилизировать просто. Тоже же логика. Причем, заметьте, даже тут уже безотносительно религиозного контекста, она по-своему моральна.

ИК. И очень даже логична.

АЧ. Да-да-да. Ведь если вся биосфера крякнется.

ПЩ. Ну как логичен Свифт, это логика Свифта, Алексей, это чистая логика Свифта.

АЧ. Конечно, да. Ну, я говорю, если биосфера крякнется, то нам всем точно хана.

ПЩ. Напоминаю, это утилитаризм Бентама. Если кому интересно потом почитать, бентамский утилитаризм, это все сюда. Это те самые англосаксы придумали.

АЧ. Чтобы русских людей обижать, да.

СУ. И давайте я еще… У меня в этих беседах больше заготовки. Я сейчас через. советскую античность зайду. Конечно же, главный регулятор, как по Высоцкому: «на свете лучшей книгой считаю кодекс уголовный наш». Это главные регуляторы, которые говорят, что такое хорошо, что такое плохо с точки зрения ответственности.

Но был еще второй очень важный регулятор. Я напоминаю, что за морально-нравственным обликом советского человека очень внимательно следили товарищеские суды. Это интереснейшее явление. Они не имели каких-то уголовных последствий, и чаще всего были призваны к тому, чтобы остановить человека, когда он еще не перешел грань. Чертом не стал, черту не перешел. Чаще всего это были истории, связанные с распутством, внебрачными связями.

АЧ. Пьянством.

СУ. Пьянством на производстве. Ну, оно еще пока не стало…

АЧ. Хулиганством.

СУ. Хулиганством. Но таким, за которое еще не посадят, но которым надо постыдить. Это вопрос взывания к совести, то есть через стыд.

АЧ. Да-да-да, вот спасибо, Семен.

СУ. Это, например, хорошо описано в моей любимой книге «Угрюм-река». Раньше это выполняли, когда в воскресенье — в церковь.

АЧ. Общая исповедь.

СУ. И там вам расскажут с намеком, может быть, не называя, это хорошо [видно] на судьбе Прохора Громова, когда он начал становиться чертом, и как его пытались. ограничить сначала внутри маленького сибирского общества, а потом он вырвался в Петербург.

ПЩ. Ключевое слово – «воззвать к совести».

СУ. Я сейчас просто завершу эту мысль. А потом он вырвался в Петербург от своих, где его еще удерживали, и ушел во все тяжкие. Феномен товарищеского суда — у этих людей с острова Эпштейна не было явно такого, у олигархии, у миллиардеров нет товарищеских судов.

Но наши предки пытались таким образом как-то [осуществить] эту саморегуляцию. Уголовный кодекс — это уже когда человек совершил преступление. Ну что толку с того, что Эпштейна, мы видели, посадили, первый раз осудили в 2008 году? Но при этом к нему же не перестали обращаться. И это уже конец, это уже край. Это ликвидация последствий. Нужны же причины, нужно попытаться человеку не уйти по этой скользкой дорожке. Мне кажется, это важнейшая вещь – коллективный регулятор.

ПЩ. Семен, коллективный регулятор твой стоит на предпосылке о существовании у человека совести, как некоего внутреннего закона, который несводим к нему самому, к его ощущениям, к его разуму, а к некой объективной моральной истине. Совесть, она про это.

АЧ. Еще и стыда, давай.

СУ. Стыд еще. «Напился, сломал деревцо, стыдно людям смотреть в лицо» — знаменитый плакат.

ПЩ. А если не стыдно? Товарищеский суд не работает, если не стыдно. Это первый момент.

А второй момент. Совесть в данном контексте призывать — она всегда существует в этом этическом контексте. Остров Эпштейна тебя бы призвал в твоей, в кавычках, перевернутой совести за то, что ты не сделал. Ты не перешел черту, ты лохом себя сделал, и за это мы тебя застыдим, зачморим, в лохи запишем. Вот это тоже очень важно понимать.

В этом контексте, как страшно ни звучит,

остров Эпштейна – это такой товарищеский суд этой нашей мировой элиты. Просто какая элита – такой и товарищеский суд.

Какая этика – такой товарищеский суд.

АЧ. Такой кодекс строителя коммунизма.

СУ. Суд – это все-таки где судят.

АЧ. Так подожди, они и судят, если внимательно смотреть на переписки, просто за другие грехи.

СУ. Так не себя они судят, они только других всех судят.

ПЩ. Нет, себя очень четко.

АЧ. В том числе и своих.

ПЩ. Выписывают и вписывают.

АЧ. Да, в том числе и своих, из своего круга. Они очень даже включают в свои и исключают из своих. Причем исключают из своих вовсе даже не за те мероприятия развлекательного характера, за совсем другие проступки.

СУ. Погодите, еще раз. Схема тут работает как? Есть уголовный кодекс и будущий уголовный суд. Пока человек не попал на уголовную ответственность, у него еще есть право. А у них не было той крайней…

ИК.

Уголовный кодекс — для лохов.

ПЩ. Они из тех людей, у которых нет уголовного кодекса.

Уголовный кодекс не действует там, где есть власть.

Но она нигде так не действует.

За власть не судят, за власть убивают.

Власть — там разборки про жизнь и смерть, а не про суд. Судебные практики во власти нигде никогда не применялись, ни в какой системе. Они могли постфактум использованы быть, чтобы придать этому какую-то законность, но на практике вопрос власти — никогда не вопрос о суде. Он всегда как раз вопрос об уголовном кодексе, но он гораздо больше вопрос о товарищеском «суде», то есть о статусе, понятиях, вписке, невписке, принадлежности, непринадлежности.

Интересно, что как раз власть, как место, освобожденное от страха государства во многом, как раз единственный суд, который там остается — это подобие того, что ты назвал товарищеским. Но дальше вопрос, какую этику этот суд блюдет. И остров Эпштейна нам эту этику показывает. Но это мой тезис.

ИК. Интересный момент прозвучал, что за власть не судят, за власть убивают.

АЧ. Конечно, да. Так в этом-то и проблема, кстати, чисто правовой казус в истории с Мадуро.

ИК. Это цена, грубо говоря, ее обладания.

АЧ. Если начинать его судить, то непонятно по каким законам.

ИК. Та же история с Саддамом и так далее.

АЧ. Ну, да-да-да.

Поэтому с чисто правовой точки зрения его гораздо проще убить, чем придумать правовой механизм, в соответствии с которым его можно в американском суде судить. Ну, либо вернуть обратно.

ПЩ. Да, это очень комично выглядит. Пока процесс выглядит просто очень комично. Реально непонятно, за что его судить. То, что его привлекают за незаконное хранение оружия по американскому закону, это…

СУ. А так как он был главнокомандующий, то это коллективное владение оружием всей Венесуэльской армией.

ИК. Примерно так.

ПЩ. Понятно, что бред. Всем все понятно, но с точки зрения закона это бред, потому что, конечно, закон с точки зрения этих кодексов, он для этих людей нигде никогда не предназначен. Неважно, республика, или монархия, или демократия, или прочее, оно не для этого.

Даже социалистическая твоя система — нет. Повторюсь,

закон — постфактум. Сначала проигрыш во властной игре, по сути, смерть как властного субъекта, а потом тебя уже можно судить.

АЧ. Правильно, да. Сначала партбилет сдал, а уж потом пошел под суд.

ИК. Павел, можно еще такой вопрос? Интересовал меня в контексте дела Эпштейна. Американская общественность как на это все смотрит, реагирует? Не с какой-то там правовой точки зрения, а вот именно, может быть, как раз-таки с этической точки зрения. Для них это норма, не норма, они ужасаются? Для православного человека может быть, как-то это действительно дико звучит.

ПЩ. Мне кажется,

основная реакция на данный момент, если честно — растерянность. И непонятно, что с этим делать.

У лучших людей.

А растерянность рождает, как ни парадоксально, определенный игнор.

То есть, операции разные психологические, внутренние, причем самоотключение внимания. Начинают искать, кому это выгодно. Это Клинтоны против Трампов или Трампы против Клинтонов? А было ли это так? А может быть, Эпштейн вообще в Израиль уехал? То есть вместо того, чтобы проводить разговор по сути, как мы сейчас делаем, это, заметьте, вообще мировая реакция, в этом плане тождественна.

Общая мировая реакция на списки очень рассеянная и довольно беззубая. Непонятно, что с этим делать.

Потому что too big to fail. Если это серьезно развивать, то нам тут всем надо коллективно в монастырь на покаяние идти.

Потому что — как мы так живем и по всем лас-вегасам, таиландам и прочим вещам ездим, что нами такое правит? Получается, соответствует нам. Наша же этика тогда является подобием [их этики].

Непонятно, что делать. Реакция первая растерянная, растерянные формы психологического отрицания. Это поразительный сам по себе факт, потому что как conspiracy theory, QAnon, оно годами крутилось, но когда все это вскрылось – да, так и есть, никто не знает, что с этим делать.

Тут отдельно можно порассуждать об определенном символическом месте теории заговора. На самом деле,

теория заговора тем и полезна, что она как бы обезвреживает потенциально опасную новость, переводя ее в категорию безумия.

А теперь оно оказалось не безумием, оно есть на самом деле, а решимости и вообще понимания, что с этим делать, нет.

По-хорошему, тебе надо этот весь остров, как я говорил, отправлять на Индигирку коллективную, или на американскую ее версию. А не отправишь.

АЧ. Ты говоришь, считать яко не бывшим? Такое вытеснение происходит?

ПЩ. Мне кажется, да. За редкими исключениями. Например, Такер продолжает сидеть на этой теме. Но массовая реакция — скорее реакция вытеснения. Я вижу реакцию вытеснения прежде всего. Это реакция растерянности.

СУ. Не замечают?

ПЩ. Может быть, временная. Посмотрим, каким будет афтершок.

АЧ. Вытеснение — это не про незамечаемость. Это другое.

СУ. У тебя появляется другой предмет, который замещает тот, который тебя сейчас.

АЧ. Это аутотренинг ёжика перед зеркалом: «Я не пукну».

СУ. Ну, я это и вкладываю – что пропадает оно из моей зоны внимания.

ИК. Это интересно, правда, мне кажется.

ПЩ. Очень мало, есть несколько авторов. Из самых известных вам — Такер Карлсон. И есть разные — мейнстримные, не мейнстримные — Джей Дайер и Кэндис Оуэнс, как бы к ним ни относиться. Но в целом это исключение. Массовая реакция идет скорее в вытеснение. Нет готовности реально говорить, что это такое.

Максимум, на что это переходит, это внутрипартийные разборки. Как эту историю можно использовать против того, против другого, но без разговора по сути. Вот такая реакция. Но она мне здесь очень понятна, потому что я по всему миру такую же [вижу]. Заметьте, очень важно.

Прошло много недель, но мы в целом видим неподобающее величине события молчание власть имеющих по всему миру.

От арабского шейха до китайской компартии, от богоспасаемого отечества до…

Я молчу про духовные организации, неважно — Рим, Москва, Ватикан, Фанар, Мекка — где они сидят. В целом там молчание глобальное.

СУ. Потому что

если быть честным в этой ситуации, то постановка вопроса одна только — четвертование всех, кто в этом участвовал.

ПЩ. Давай так, это в идеале, но как минимум фирменная рубрика с Семеном «по понятиям», поправь, если я неправ — зашквар, за один стол не садиться.

СУ. То, что с этими людьми нельзя вообще никаких дел иметь, это первое. А второе, что наказание единственное справедливое за все это — лишение физической жизни. Потому что они взяли на себя право лишать, во-первых, других людей жизни, а во-вторых, покупать, торговать жизнями.

В уголовном кодексе это организация массовой проституции. И все, кто в этом участвовал, это всё преступники особой тяжести, все – Клинтон-шминтон, прямо все соучастники, обратите внимание. Именно поэтому линия обороны по Эпштейну как ведется? Что он – да, извращенец был и растлитель, но проституцию он не организовывал. Потому что все-таки уголовный [кодекс за это карает].

Они всё как бы добровольно — это главная хитрость капитализма. Если добровольно продалась, вроде и не проститутка.

АЧ. Чека нет.

СУ. Какие претензии? Просто в гости приехала.

ПЩ. Налоги не уплачены. Можно привлечь за неуплату налогов.

СУ. Да. А тут надо ставить вопрос по всей строгости. Как с Енукидзе. Вот прямо по всей строгости, с высшей мерой наказания. Потому что

единственное, что ценят такие люди, которые ни во что не верят и у которых нет никаких святынь, это свою личную жизнь.

Больше никаких ценностей у них нет.

ПЩ. Тут мы возвращаемся к вопросу о суверене. Мой основной тезис, который я сейчас продвигаю, что

я символически вижу главное в этой истории, как бы страшно это ни звучало, предъявление своего суверенитета. И ответом на него может быть только контрсуверенитет.

Кто их привлечет?

АЧ. Вот, а вот с этим есть проблема. То, на что ты говоришь — молчание. Хорошо, а кто должен быть тот суверен, который говорит: я, суверен, сейчас как суверен разрешу эту чрезвычайную ситуацию. Дональд, который сам там по уши, формальный начальник?

ПЩ. Смотри, в чем трагедия.

Если такой контрсуверен не появляется, то ты автоматически признаешь их суверенитет.

Как это работает.

ИК. Легализуешь. Самое что забавное во всем этом, Павел сказал, что даже религиозные институты молчат. Ватикан и так далее.

АЧ. Религиозные, они же не в логике суверенитета.

ПЩ. Ну, это большая их проблема.

ИК. Я про другое. Вспоминая, какие законы в тюремных институтах, то как раз-таки они-то, получается, на этой земле только они одни могут с этих людей спросить, если они туда попадут.

АЧ. Мне-то как раз кажется, что в религиозной сфере это не патриархи и папы должны выступать. Это должны выступать праведники. Те самые старцы, аскеты, те, кто именно не в иерархии власть занимают, а как раз идут духовным путём и по-другому. Вот такие должны говорить — старцы, юродивые.

ИК. А они молчат.

АЧ. Если и не молчат, мы об этом не знаем.

СУ. Отмалчиваются.

ПЩ. Здесь как раз медиа-история Семена работает.

СУ. Пока смелый молчит, трус отмалчивается [прим.: Когда храбрый молчит, трусливый помалкивает], — это у Довлатова. Отмалчиваются. По-хорошему, если через мою идеологическую систему убеждений, заявление должно быть такое, как минимум у Китая: ваш остров Эпштейна – это порождение вашего финансового капитализма. Где, вы считаете, можно все купить и продать. Что все вообще продается. И так как вы являетесь главными суверенами финансового капитала всемирного, вы посчитали, что вам можно купить и продать всё, включая человеческую жизнь. Твари вы просто.

АЧ. Это не заявление. Правильное заявление в этом духе надо делать ещё жёстче.

Каждый, кто продолжает настаивать на сохранении роли доллара как мировой резервной валюты — соучастник педофилии, каннибализма и прочего.

СУ. Согласен.

ПЩ. Как ты понимаешь, в таком контексте первым придется с себя начинать.

АЧ. Да!

ПЩ. И здесь мы переходим к самому неприятному аспекту этого всего, блин, острова, что придется внутри себя…

ИК. Грешны-то все.

ПЩ. Этот остров вычищать.

СУ. Может просто произойти, как с Афоней. Там тоже был товарищеский суд, а ему плевать было на него. Ну, потому что если осуждение потом не переходит к наказанию, то и что с этим осуждением?

ПЩ. Но наказание требует суверенитета. Нет, твой тезис про контрсуверенитет условного Китая — это из другой этической системы. Но, по сути, любая этическая система, которая сегодня претендует на то, что моя власть не от sapere aude и не от острова, должна заявить. Могут быть даже осуждения по разным логикам. Последовательный — в логике Семена — Китай может по своей логике осудить меня. Меня, конечно, больше всего волнует логика отечества, которая тут, конечно, ограниченно…

Давайте с прикладного. Ты с этими людьми триллионные планы обсуждаешь. У тебя планы на 12 триллионов — вот эти люди, вот эти деньги ты хочешь, ты вот с этими людьми торгуешься за судьбу земель. Это к вопросу о праве реальном.

АЧ. Кстати, эта проблема была и у Сталина. Потому что некоторые ортодоксальные марксисты, выжившие после всех бурных событий 30-х, таки задавали вопрос. А что это наш вождь сел делить мир с империалистическими хищниками в Тегеране, Ялте, Потсдаме? Хотя не за то ли боролся Ленин, чтобы всех этих империалистических хищников, которые на карте режут мир как пирог, снести мировой пролетарской революцией?

Это был тезис, и он, как ни странно, очень тихо, но даже у нас здесь внутри звучал. Я уж молчу, как он звучал у недобитых троцкистов по разным мексикам и испаниям.

ПЩ. Суммируя, для меня главный вызов, на что я буду смотреть в дальнейшем, не на медийные блестки этих всех конкретных тех или иных файлов, с чего начинал Алексей, но для меня самое важное в этой истории (я понимаю, что Россия – страна, в которой надо жить долго, тут быстро ничего не делается, ожидать быстрых реакций — это не сюда) — на длинной дистанции смотреть, появится ли точка контрсуверенитета.

На самом деле для меня, если искать что-то позитивное во всем этом – это точка возможностей.

Любая власть, которая сейчас скажет, что у нас власть не от этого, покажет, откуда у нее власть, и будет адекватна этому заявлению, получает огромный ресурс в этой картине.

Огромный ресурс. Ту самую позитивную свободу.

Нынешняя же проблема России главная — в чем? То, что негативная свобода у нее есть, например, в конфликте с Украиной — она может сказать: мы не хотим, чтобы у нас была эта угроза, такая угроза… Сегодня Лавров заявлял: мы не потерпим нацистских оснований украинского государства.

Это, с философской точки зрения, негативная свобода. Но в чем слабость России, о которой мы говорим тоже на всех эфирах? Она до сих пор не сформулировала, а для чего вы этого не хотите. Почему? То, что вы этого не хотите, это замечательно, вам это очень неприятно, но почему нас должно волновать, что вам неприятно? Почему? Для чего? Это называется позитивная свобода, позитивная коннотация.

Вся история острова создает огромный вакуум. Эта растерянность свидетельствует о вакууме для позитивной свободы, для постановки об этом вопроса. Вопрос, кто окажется способным ее взять.

Ну, на уровне суверенных. Вот это для меня вопрос, за которым я лично буду следить.

ИК. Кто скажет, что это грех, и мы так не живем.

ПЩ. Знаешь, честно, можно и так. Но, понимаешь, элементарная фраза «Мы считаем, что этим грехом — не по-божески это, не по-человечески — преступают все законы. Почему нам нужно, чтобы этих оснований на наших соседних территориях не было, чтобы рядом с нами щупалец этого острова не было», — это аргумент. Как ни крути, это аргумент. И он понятный аргумент.

АЧ. Давай я попробую то же самое языком, близким к языку Семёна изложить. Имеется в виду, в марксистской ипостаси, а не в «чисто по понятиям». Хорошее тоже упражнение.

Мировые империалистические хищники, пресыщенные сверхдоходами и всем прочим, не зная уже чего им еще хотеть, окончательно превратились в паразитов на теле человечества. И по сей причине мир не может с этим мириться. Хватит это терпеть. Доколе? И все здоровые, хочешь — прогрессивные — силы человечества должны объединиться безотносительно всех своих различий во взглядах на все остальные вопросы в том, чтобы устранить все основания власти, монополии, гегемонии, чего угодно именно этой шоблы над всем остальным глобусом.

СУ. Как это произошло с Гитлером в свое время.

ПЩ. Да хотя бы над самим собой для начала. Над самим собой и сопредельными хотя бы, для начала.

АЧ. Вот примерно в таком режиме.

ИК. Как мы хорошо примирили православных и советских.

АЧ. А что, это просто разные языки описания, в общем-то, одного и того же.

СУ. Луначарский об этом и Богданов еще сто лет назад все разобрали. И потом Фидель тоже об этом постоянно говорил.

ПЩ. Но базовый смысл в том, что — совсем если упрощать, надо другим совсем языком для самой молодой нашей аудитории —

проблему острова Эпштейна, сейчас обращенную к миру, можно, наверное, свести так. Да, мы такие, а вы-то какие? Вы-то что, другие?

А если вы другие, то вы покажите, какие вы другие и ответьте за базар, что вы другие.

Вот в этом весь тезис. На самом деле, в этом главное.

Эпштейн говорит: да, мы такие. Так и чё?

Это то же самое. Предыдущий порядок стоял на презумпции «там вам будет стыдно, но всё-таки мы предполагаем ваше желание» — в той рациональности, в которой мы считали, мы в ООН подписали.

Это вообще вызов для современного политика, такого, который на православном языке называется теплохладным. Он вообще не знает, что делать с этой гениальной фразой «да, и чё?»

Что делать с теми, кого пристыдить нельзя?

Семен правильно говорит, что с ними делать, но для этого надо своим собственным суверенитетом тем самым обладать, о который столько копий [сломали]. Суверенитет здесь проявляется именно в этой способности, когда просто стыда недостаточно. Вот и все.

ИК. Финалимся? Павел, давайте с вас начнем.

ПЩ. Я повторюсь, для меня главное, что

это не остров, это зеркало. Это прежде всего зеркало, обращенное ко всему миру, к каждому человеку отдельности и к миру в целом.

К человеку, в частности, потому что каждый раз, когда мы онлифанщице донатим, в Пхукет ездим развлекаться как надо, или в Египет по прочим разным развлечениям, мы уже на этом острове.

И не надо себя в этом обманывать. Несколько дверей нас от него так или иначе отделяют.

Каждый раз, когда мы делаем выбор – «я сам тут себе право, и не учите меня жизни, а я тут сам себе решу, что такое хорошо, что такое плохо», я делаю шаг к этому острову.

Сейчас это событие снимает с нас эту удобную пелеринку, когда можно ограничиться обычными словами. Например, «ну, я просто за традиционные ценности», «ну, я просто за абстрактное добро», «ну, так же нельзя». «Можно», — тебе говорят. Можно, можно. Все можно. Можно все, что ты можешь сделать.

Настало время честного выбора. То, что я говорю, что остров — зеркало, это еще оптимистичный сценарий. Я все-таки полагаю, что где-то философски не все еще стало одним этим большим островом. Хотя сегодняшние рассуждения Семена очень хорошо продемонстрировали, что он гораздо больше, чем нам кажется. Вполне возможно, что остров уже почти с земным шаром слился. С точки зрения оснований, власти теории, власти медиапотребления, вопрос весь в масштабах.

Но я здесь остаюсь эсхатологическим оптимистом, поэтому я остаюсь на позиции зеркала, на позиции воли, на позиции выбора. И я здесь желаю каждому зрителю услышать благую весть и встретиться с тем источником, который даст вам основания хотя бы на уровне своего сердца дать суверенный отпор приглашению и билетику в «люди», в кавычках, [в рамках] нашего разговора. Как-то так закончу.

ИК. Спасибо. Семен.

СУ. У меня очень краткий итог. Меня вся эта история лишь укореняет в мысли… Знаменитая фраза Розы Люксембург, которая стала потом слоганом: «социализм или варварство». Я убежден, что новые психологии рабовладения — это откат в варварство, это те самые оргии. То, что в вашем теологическом языке «безбожие», то есть отсутствие Неба, для меня это варварство.

Оно проистекает из того, что финансовый капитализм… Драйзер очень хорошо показывает, как Каупервуд начинает терять границы, пока он молодой финансист, и когда он становится уже магнатом. И третья часть «Стоик». Он работает над собой, но все равно. Через возможность, через обладание деньгами…

Работник – это новая форма раба. Когда человек возносится и с помощью капитала в своей социальной деятельности может вести себя как господин по отношению к работникам, это потом начинает переноситься на все другие сферы. Не может человек обладать сверхкапиталами. А особенно развращает финансовый сверхкапитал, который дает иллюзию обладания абсолютной властью на всей земле.

Тут меня прижали, я перееду на другой остров. Деньги же перетекают, это же не заводы, которые здесь привязаны. Вот такое для меня это варварство, дичайшее просто.

ИК. Спасибо.

АЧ. Прежде чем давать свое резюме, я сначала прокомментирую резюме Семена.

Сама дилемма социализма или варварства живет тоже в онтологии некоторого прогресса, в онтологии, не побоюсь этого слова, Фергюсона: дикость, варварство, цивилизация. Что мы тут цивилизацию строим, а значит, уходим от плохого и темного и мрачного варварства к светлому, разумному, гуманному, цивилизованному.

А в моей онтологии это вообще не так. И более того, никогда не так. Во-первых, мы тут с вами варвары. Кроме того, что унтерменши. Родились в варварской стране. Всю дорогу жили не там, молились неправильно. И вообще

на нас можно было бы внимания не обращать. Проблема в том, что тут, во-первых, нефть вкусная и оружие ядерное.

Поэтому термин «варварство», он про нас.

С точки зрения острова, мы тоже являемся досадной проблемой, которая непонятно зачем есть. Пока сложно ликвидировать, то есть превратить в ликвидность. Но люди работают над этим.

Это про нас с вами, про варваров. Кстати, здесь опять-таки, пожалуй, что слово «варвары» вспомню в контексте платоновского «Пира». Как раз-таки как они возмущаются тем, что принятая у эллинов любовь мужчин к молодым мальчикам вызывает столько неприятия и нетерпимости, отвращения у варваров.

Как раз слово «варвары» в оригинальном тексте использовано именно так. Ну, варвары же. Что они понимают в правильных видах мужской любви? За пределы этого прогрессистского и цивилизационистского контекста надо бы выйти, чтобы.

ПЩ. Алексей, можно я усилю?

АЧ. Да-да-да.

ПЩ. Прости, Семен, я поддержу здесь Алексея. Я бы усилил. Для меня

в этом дискурсе цивилизация — это и есть остров Эпштейна.

Сама идея цивилизации в построении этого острова, он же Вавилонская башня, он же гностическо-дуалистические секты, сама идея цивилизации. У нее есть внешний лоск, но в сердце ее всегда должен находиться этот остров, из которого она рождает свое право. Это вообще принципиально.

Я понимаю, что ты не это имел в виду. Это тонкий момент. Но тут важно заметить, насколько наш язык все время загоняет нас в эту ловушку. «Зеркало» во многом и про это тоже, что мы так молимся на эту цивилизацию. Но — вот она такая. Вы точно хотите на это молиться? Если что, я считаю, что мы скажем «да», и они свое право подтвердят этим. Надо понимать.

АЧ. Где Вавилонская башня, там, положим, и вавилонская блудница. Но — попробую тоже надеть на себя шляпу человека с острова. Я уже сегодня риторически несколько раз в эту игру играл. И скажу так, что – ну, в принципе все эти ваши авраамические религии, начиная с Моисеевой, это же просто зависть кочевников-варваров, которые бродят по этой нищей голой пустыне, им жрать вечно нечего, они регулярно от голода дохнут и приходят, чтобы им просто пожрать дали, к нам в город, к богатому, цветущему, процветающему, культурному, изощренному, прекрасному нашему острову.

Все они из этого чувства проистекают.

ПЩ. Из простого: у нас старлинк есть на нашем острове, а у вас нет.

АЧ. Да, у вас есть ваша ханжеская моралистика. То нельзя, это нельзя, туда не ходи, сюда не ходи, с этими не спи, у тех не воруй.

ИК. После павловской пастырской речи, такого финала, ты сейчас…

ПЩ. Контрапункт.

АЧ. Поэтому все с вами понятно, со всеми этими вашими религиозными бреднями. Нормально так, да?

ИК. Надо будет потом перемонтировать и Павла поставить на финал, а то наша аудитория…

АЧ. Подожди. Давай я теперь свое уже резюме из своей собственной роли выдам, чтобы совсем уж читателя не шокировать, зрителя, слушателя. Как по мне,

все было понятно уже плюс-минус по базовому противоречию, расколу, разлому еще в 2022-м, когда СВО началась.

Это же точно не про русских с украинцами. Даже не про Россию и Запад. Даже не про Глобальный юг и какой-то там Глобальный север. Непонятно, кстати, почему Запад против Юга, а где Север с Востоком?

Вообще линия разлома выглядит по-другому. Она выглядит так. Вот наш вид чудесный, homo sapiens, человек называется, он уже закончил свою историю как вид, или еще потрепыхается, небо покоптит?

Потому что есть отдельная категория существ, которые себя уже точно из этого рода выписали. И ограничениями, связанными даже не с этикой — это все слова — я бы сказал, с базовыми правилами популяции себя более не связывают. На уровне как раз-таки ДНК.

Соответственно, раз

появился этот тип, неважно, что они биологически такие же люди, как и мы, важно, что во всех остальных отношениях они уже не люди.

Вот что самое главное.Что человечество столкнулось с экзистенциальным вызовом, которого не было с каких-то очень древних времен. Читайте Поршнева про суггестию и контрсуггестию. Суперанималы, вот это все.

СУ. Нацистская Германия была точно такая.

АЧ. Нет, нет, нет! Нет, потому что нацистская Германия, конечно, шла в эту сторону, но там все еще оставалась идея человека. Человек делится дальше на сорта, что есть более качественные люди и менее качественные люди. И порядок новый наступает тогда, когда более качественные оказываются наверху и правят менее качественными.

На саму идею человека, ну и соответственно человечества, товарищ Гитлер все-таки не дерзал посягать.

А здесь, очевидным образом, за пределами вообще, еще раз повторяю, базовых правил популяции произошел переход. Мы признаем, что этот переход произошел, он был сделан.

Мы имеем дело с врагами рода человеческого не в религиозном смысле этого слова, как часто называют нечистую силу и прочую сатану, а в самом, что ни на есть, прямом биологическом.

У нашего вида появился в природе нового класса биологический враг.

СУ. То есть, это мутация, правильно?

АЧ. Да. Да. Вот на этом языке. Если не устраивают все эти высокоуровневые описания, юридические, теологические, философские и так далее. На голом биологическом языке это выглядит так.

СУ. Это мутанты.

АЧ. Да.

СУ. Страшные люди.

АЧ. Это мутация. Причем мутация, возникшая в результате ряда процессов, один из которых как раз твой любимый финансовый капитализм. Но

мы имеем дело с состоявшимся фактом мутации, перехода.

Биологический враг.

Если этот самый биологический враг нашего вида закрепится и будет существовать, в долгосрочной перспективе нашему виду грозит гибель. Он нас уничтожит.

ПЩ. Ты так говоришь об этом… Давай так, моя минутка. Враг рода человеческого, мутант. Просто трансчеловеки, они же трансгуманисты. Ты называл их мутантами, а они просто трансгуманисты. Переводят человеческое состояние в иное состояние. Но то, что трансгуманизм выглядит так, именно вот там.

АЧ. Я специально использую язык именно биологии, причем популяционной биологии, эволюционной биологии. Для того, чтобы очистить описание от любых контекстов, которые могут восприниматься как пропагандистские. Чтобы не было здесь конспирологических поисков чьей-либо пропаганды. Отстраненная, холодная, почти медицинская диагностика происходящего. Только медицинская не на уровне индивида, а на уровне популяции.

С популяцией случилась беда. У нее появился враг нового класса, против которого, заметьте, у нее, как это часто бывает в экосистеме, нет адекватного оружия. Для борьбы с этим новым врагом.

Напоминаю. Была целая мегафауна, большие животные. Слоны всякие, тигры, саблезубые, мамонты. Когда у этой всей мегафауны появился в какой-то момент нового класса враг, это группы обезьяноподобных существ с примитивными каменными рубилами, но с высокой способностью координировать атаки, эта мегафауна, несмотря на все свои бивни, клыки, сабли, зубы и когти, была съедена в очень короткий по эволюционным меркам период. Просто съедена и перестала существовать. Большая часть видов физически вымерла. Меньшая осталась в виде заповедных раритетных единиц, экземпляров.

ИК. Там хуже. А другая — придомашненная, яйца, мясо дает и все остальное.

АЧ. Нет, это уже не мегафауна. Это уже чуть поменьше.

ИК. То, что от нее осталось.

АЧ. Да.

Вот то, как это бывает в природе. Сейчас уже мы столкнулись с этим явлением.

Враг рода человеческого, враг очень мощный, враг очень опасный. И враг абсолютно нового типа.

Враг, против которого у нас нет инструментов, просто потому что его инструменты сильнее наших. И вот давайте мы уже как люди попробуем собрать,

а что у нас есть в пещере-то нашей, размером с шарик, для того чтобы от этого врага отмахаться?

ИК. Хороший вопрос.

ПЩ. Я как мракобес сразу могу сказать.

На их мутантов у нас есть богочеловек.

ИК. Это да. Да, похоже, только это единственное и есть.

АЧ. Как это? Крестом и молитвой.

СУ. Есть у нас советская античность, где успешно решали проблемы мутации. Мне нравится — «мутанты», «мутации».

Это уже за пределами этого эфира. Это же мутация уголовной этики, проникновение через массовую культуру. А в Советском Союзе — ни разу. Ну что, куда, в какой массовой культуре? Не-не-не, не сбрасывайте со счетов. Тот же Фидель, обратите внимание, [какие применялись] методы. Сами же приводили сегодня примеры — и бордели, и казино. Так что — есть как бороться.

АЧ. Ну, в общем,

если покопаться, у нас в пещере еще много чего лежит.

СУ. Да.

АЧ. Можно еще у товарищей из Ирана поконсультироваться. У них тоже в гнезде Хасана Ас-Саббаха что-нибудь лежит интересное наверняка, спрятанное.

СУ. В Корее.

АЧ. Да.

СУ. Конечно.

АЧ. Так,

если по миру пошукать, что-нибудь да найдем. Но угроза серьезная, кроме шуток.

Вообще ни разу не смешно.

ИК. Дай бог.

Братцы, спасибо. Спасибо вам большое. Интереснейший разговор был, интереснейшая беседа.

Павел, огромная благодарность, как всегда, вам. Павел Щелин, политический философ, был с нами на связи онлайн. Наш постоянный ведущий Алексей Чадаев, политолог, журналист. Благодарю. Семен Уралов, политолог, журналист, писатель.

Конечно же, благодарю всех наших зрителей. Друзья, ставьте лайки этому выпуску, пишите комментарии. Найти чистоту понимания можно в Рутуб, в Ютуб, в ВК мы также есть. Ну и не забывайте, по вторникам у нас стримы в 21.00.

Всем спасибо, до встречи.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Было ли это полезно?

8 / 1

#алексей чадаев #иван князев #остров эпштейна #павел щелин #политическая теология #политтеология #семен уралов #чистота понимания