Подкаст Алексея Чадаева, Семёна Уралова
Иван Князев. Друзья, всем привет! Приветствую наших дорогих зрителей. Сегодня вторник, и в эфире, как всегда, в это время, стрим подкаста «Чистота понимания». Я напомню, что это площадка, где мы глубоко и подробно разбираем самые актуальные темы и добиваемся чистоты понимания самых разных событий.
Это площадка для умных и образованных людей. Кто еще не смотрел, посмотрите наши предыдущие стримы и выпуски. Обязательно сделайте это. Спасибо всем, кто подписался на наши паблики. Кто еще этого не сделал, подпишитесь.
Конечно же, спасибо всем, кто ставит лайки и оставляет комментарии. Меня зовут Иван Князев.
Приветствую наших ведущих. Алексей Чадаев, политолог, журналист. Алексей, приветствую.
Алексей Чадаев. Приветствую.
ИК. И Семен Уралов, политолог, журналист, писатель. Семен, здравствуй.
Семен Уралов. На посту, привет.
ИК. Друзья, обязательно подпишитесь на телеграм-каналы наших ведущих. Дорогие зрители, мы ждем вашего мнения и ваших вопросов, в том числе и по теме сегодняшнего стрима.
Ну а тема у нас сегодня – курортно-транспортный терроризм. Над московским небом, над московским регионом в целом на выходных сбили свыше 90 дронов. На фоне атак аэропорты более 20 раз приостанавливали работу. Но, в принципе, это происходит регулярно в последнее время, чуть ли не каждый день. Тут даже и считать смысла нет. Где-то раз 10 закрывали Шереметьево, план «ковер». По 5 раз Внуково, Домодедово, Жуковский 3 раза.
Десятки рейсов переносятся, задерживаются. Ну и, кстати, также десятки поездов были задержаны из-за повреждения контактной линии в Ростовской области. Поезда дальнего следования встали, электрички. 17 поездов были задержаны в Крым и из Крыма в понедельник. Ну, в общем, если не транспортный коллапс, то уж точно серьезные перебои и приносят они серьезные убытки перевозчикам.
Ну а люди томятся в аэропортах, на вокзалах. Приятного мало. Матрасы, кстати, начали давать в Шереметьево тем, кто больше 10 часов ждет вылета. Питьевой водой снабжают людей, для инвалидов отдельные помещения выделили. Ну, в общем, подстраиваемся как можем к текущим условиям.
А на постУкраине эту тему, кстати, уже оседлали вовсю. Медийка подхватила ее, разгоняет, что у русских, мол, там апокалипсис. Разгоняют, как обычно, в режиме зрады-перемоги, пока перемога у них: мы за копеечные дроны такой ущерб России наносим.
Такой транспортный терроризм, бандеровщина, бандеровские методы, как обычно, получаются. Но что с этой ситуацией делать нам надо? Вот это и хотелось бы сегодня, братцы, обсудить. Кто что думает? Алексей, Семен, прошу вас. Ребята, кто начнет?
АЧ. Давайте я, пожалуй, потому что у нас же до кучи на фоне всего этого еще и министр транспорта сменился.
Министерство возглавил Андрей Никитин, с которым я последние годы много работал, именно в его качестве новгородского губернатора. А с предыдущим министром случилось то, что случилось. И для Андрея Никитина это суровое испытание, что он в разгар этой всей ситуации возглавляет Минтранс.
Я про это написал у себя на канале. Здесь действительно есть такой момент. Сейчас я очень точно попробую сформулировать, дорогие слушатели. Тут важно не ошибиться в формулировках. Короче,
все наши существующие системы безопасности направлены на обеспечение безопасности физических объектов.
Есть угроза, например, атаки дронов на аэропорт, важно защитить этот аэропорт, чтобы дроны в него не прилетели, и с аэропортом ничего не случилось. И вся система направлена именно на это. Но ситуация, в которой наша транспортная отрасль оказалась, показала, что,
можно вообще не атакуя объекты или делая сами по себе атаки минимально результативными или нерезультативными, тем не менее добиваться очень серьезных инфраструктурных проблем для всей логистической отрасли.
Сколько Старовойту вменяли? Три миллиарда хищений. По оценкам разных экспертов, за три дня того еще транспортного коллапса в Шереметьево экономика потеряла порядка 20 миллиардов. В шесть раз [больше]. Две цифры рядом поставить — в общем, понимаем. Это произошло не за год, а за три дня.
И можно, именно пользуясь штатными алгоритмами системы, добиваться ее паралича, в общем, даже не нанося ей серьезного физического вреда. То есть, что происходит? Военные, ПВОшники, когда что-то летит в направлении аэропорта, объявляют план «ковер». Объявляют они его по большому счету за 6 часов до предполагаемого прилета условного дрона в сторону аэропорта. План «ковер» означает, что аэропорт не имеет права ни принимать, ни отправлять рейсы.
С этого момента, пока дрон не собьют и план «ковер» не будет отменен, аэропорт заблокирован, дисфункционален. Теперь — не очень хочется это говорить — любой кулибин самопальный может сделать фанерную модельку, обернуть ее фольгой, присобачить к ней движок и отправить ее откуда-нибудь в сторону какого-нибудь аэропорта. Она просто должна размерами плюс-минус совпадать с этими «Лютыми» или «Бобрами», которые сейчас летят.
После этого можно звонить диспетчеру ОрВД и говорить: видели дроны? А дальше радар покажет действительно, что что-то похожее на дрон куда-то такое летит, и все, пожалуйста, вам транспортный коллапс. То есть: усилие – результат. Как мы видим, экономика играет огромную роль.
В связи с этим у меня следующий тезис. Собственно, то, о чем я написал у себя в блоге.
Модель защиты должна защищать не столько объекты, сколько процессы.
Наша задача — перестраивать в этой новой реальности, в этой новой ситуации процессы таким образом, чтобы ключевым объектом защиты был не аэродром Шереметьево, а поток, пассажиропоток и грузопоток, идущий из точки А в точку Б.
Что это, например, означает? Это, например, означает, что, если действительно аэродром заблокирован должны быть механизмы быстрого перевода рейсов на другой аэродром, это касается тех, которые туда летят. И должны быть какие-то решения для тех, кто летит оттуда. Здесь я не хочу погружаться в детали именно авиационной специфики, но самое главное то, что эта логика безопасности должна смениться с объектовой на процессную. Это мой стартовый тезис.
ИК. Я просто, Алексей, сразу пытаюсь понять, какого рода эти процессы могут быть и насколько много всего придется перестроить, начиная, как мне кажется, с каких-то протоколов, протоколов той же работы ПВО. Протоколов работы аэропортов.
АЧ. Правильно, алгоритмов.
Противник, который устраивает этот террор и освоил эту тему, опирается на наши штатные алгоритмы противодействия, которые он хорошо изучил.
И он, по сути, их и включает.
Знаете, есть виды ядов, когда человек гибнет не от самого яда, а от иммунного ответа на этот яд. И у болезней такое случается, когда сам иммунный ответ, заложенные в человеке механизмы реагирования на угрозу, оказываются для него смертельными. То же самое с этой большой системой.
Мы должны главное понять, что наш противник пытается нанести нам максимальный ущерб именно пользуясь нашими же штатными механизмами защиты и безопасности, прекрасно их изучив и максимально на них опираясь в своих сценариях. Вот это мой тезис.
ИК. Конечно, надо будет подумать, как же это менять, но тут, мне кажется, действительно должны работать специалисты, потому что, я думаю, мы сейчас не сможем ответить на этот вопрос. Да, Семен?
АЧ. А перед тем, как дать слово Семену, я, с твоего позволения, ему же задам вопрос. В его любимой профдеформации.
Семен, смотри. У нас же, как только начинаются эти все процессы с коллапсом транспортным, тут же поднимается волна возмущения, хейта и ненависти в адрес начальников, которые ничего не делают, которые не реагируют или реагируют не так и так далее. Это же тоже механизм реакции, пусть и не описан ни в каких протоколах, но он стандартный, типовой.
Для нормальных, обычных людей, которые просто летят куда-то по своим делам, которым пофигу, что где-то есть какая-то война, что где-то есть какие-то силы, которые осознанно хотят нанести нам какой-то ущерб. Для которых нет никого, кроме системы, которая должна делать свою работу, самолета, который должен их отвезти, раз они купили билет, и начальства, которое очень плохо всем этим управляет, в результате чего он должен сколько-то часов сидеть в аэропорту или на вокзале и ждать своего вылета. Вот что ты про это думаешь?
ИК. А я, с вашего позволения, братцы, немножко усилю, Алексей, твой тезис в том плане, что мне кажется, что расчет-то как раз-таки на реакцию людей, а не на деньги, не на экономику. Ну, ладно, там компании подужмутся, там и пятое, и десятое, а вот расчет, по-моему, именно на реакцию людей.
Семен.
СУ. Это то, что называется «массовое сознание», потому что это массовый вид транспорта, который связывает одновременно кучу народа. И когда он оказывается в кризисной ситуации, [человек] начинает писать комментарии, звонить родственникам, активно быть в буче этого всего и воспроизводить [волну].
Конечно, мы даже самооблучились. И давайте отрефлексируем сами для себя. Как наше сознание, мы же вроде профдеформированные, а тем не менее. Мы когда обсуждали — земля пухом – самоубийство министра, и сейчас мы воспроизводим, что он как бы обвиняемый.
Он даже еще не успел быть в свидетелях. Но вся история с Курской областью, раскапывание всех этих фондов, его бывших замов, связала в кучу, что – да, начальство виновато однозначно. И пошли эти все интерпретации.
А на каком фоне это все происходило, я напоминаю. Параллельно у нас другая рука на «внутреннем когнитивном рынке» продавала перемогу про запуск, старт аэропорта Геленджик. Правильно? Вокруг этого была радость — вот, посмотрите! Была даже интрига по этому поводу закачана.
Попытались в традиционной форме мирной жизни поставить прививку или «провести антикризис», как в пиаре называется.
АЧ. Профилактику.
СУ. Профилактику, антикризис, такие вещи. И мы увидели, что не работает в этой ситуации. Старые пиар-методы, которыми любили прививочки ставить в нулевых — десятых, не работает. Потому что это принципиально новая реальность, направленная остриём на провокацию конфликта общества с государством.
Транспорт – это одна из тех сфер, где общество, безусловно, зависит от государства. На всех уровнях,
хоть ты за рулём едешь, всё зависит от того, есть ГАИ, нет ГАИ или бандиты на дорогах и какое состояние дорог. Без государства человек транспортно заперт в своих четырёх стенах, максимум в населённом пункте. Он никуда не может деваться.
Человек, попавший в замкнутое пространство…
Почему важны именно аэропорты, вокзалы — потому что включается массовое состояние.
У человека, попавшего в тяжёлую ситуацию — мы постоянно это в когнитивных войнах разбираем — стресс начинает усиливаться. Аэропорты, вокзалы превращаются в пульсирующую [массу] ненависти, гнева, недовольства.
АЧ. Заметь, Семен, тебе в лузу. Публика, которая там собирается, это же не коллективы. Это именно случайным образом совпавшие по времени люди. Одни куда-то вылетают или выезжают, другие, наоборот, прилетают или приезжают. Они только что друг друга увидели и, по идее, предполагали, что больше и не увидят никогда. Но вот они оказываются вместе в одном помещении, и дальше — у кого там что с психикой.
СУ. Да. И это состояние передаётся. Ты видишь страдания людей, особенно кто на этом акцентирует, и [работает] замкнутое пространство. Нужно понимать, что аэропорты и вокзалы сейчас превращаются в пульсирующие массы зрадопереможные, где людей постоянно качает на этих качелях.
И обвинять их [нельзя], это уже физиологическое состояние — посиди 20 часов в замкнутом пространстве. Я как-то завис однажды на сутки — на сутки! — в Крыму, там вылеты отменяли. Мама не горюй, ничего хорошего. С одной стороны, мы видим, какие процессы [происходят].
С моей точки зрения, самое интересное — про обвинение начальства. Любая кризисная ситуация воспринимается, что «мне должны». И что я вижу самое меня расстраивающее? Я вижу очень мало самоорганизации среди тех людей, которые оказались в этой кризисной ситуации.
Знаете, это очень хорошо видно, когда в вагон загружаются люди гражданские, и когда в вагон загружаются люди военные. У гражданских загрузка в вагон железнодорожный занимает — сколько мы знаем — 15, 20, 30 минут. А люди организованные — раз, два, три, четыре, пять! — посадка пять минут.
АЧ. Кстати, кстати.
СУ. И в эти кризисные ситуации… Есть объективная ситуация под названием — ты обозначил — бандеровщина, то есть методы террора. Она объективная. А есть ситуация субъективная, то есть
как ведет себя общество и каждый отдельно взятый индивидуум. Он занимает позицию «вы мне все должны», «вы сволочи», или он занимает активную позицию, пытается самоорганизоваться.
Например, была ситуация со спекулянтами. «Ой, вода по 450 рублей!» А кто-то пытался на месте вообще ситуацию разрулить? Это же ЧП. Это не просто спекулянты. Ну, понятно, что они хотят наживаться. Но я напоминаю, что в такие сложные ситуации спекулянты приравниваются к вредителям. А в условиях жестких должна быть очень жесткая ответственность.
Вот самоорганизации я мало увидел, опять же, через слепок медиа и соцсетей.
ИК. По поводу пиара. Я прошу прощения, сейчас совсем чуть-чуть, вспомнилось. Увидел в телеграм-канале какого-то военкора, уже сейчас точно не вспомню, как один из пассажиров, тоже, видимо, долго сидел, и была показана его реакция. Что он сделал? Его понятно, вся эта ситуация немножко довела. Он то ли с матом, то ли не с матом, в общем, с легкой иронией говорит: «Блин, замучили эти бандеровцы. Задоначу я нашим ребятам на дроны, на ПВО, на перехват». И скрин приложил: отправил 500 рублей.
СУ. Негативную эмоцию с помощью монетизации снял, негативный эффект. Я сейчас немножко о другом говорю.
ИК. Я про правильную реакцию. Он задонатил нашим бойцам.
СУ. Нет, это реакция эмоциональная для снятия эмоционального раздражения. А я напоминаю, что для борьбы с когнитивной войной должна быть интеллектуальная реакция, в которой эмоциональная — это один из из контуров, но должна быть еще и деятельная.
Тебя загонят в зрады-перемоги, если у тебя не будет деятельности.
Она же в голове происходит. А в замкнутом пространстве, в аэропорту, ты сидишь. Ты даже если хочешь [двигаться, не можешь]. Как Штирлиц, который ходил по камере и ежика рисовал, помните? Ты в таком состоянии находишься.
Единственный способ организовать деятельность там… Я сейчас приведу пример. Вот был бы мой хороший добрый товарищ Вартан Альбертович Табакян, начальник лагеря в Артеке, Иван знаком с ним. Детям сразу надо организовать какие-то игры, чтобы они не ныли. По возрастам разбить, прямо там же. И начать с ними какую-то самодеятельность. А что делать? Извините, друзья. Нам тут сидеть 20 часов. Или они нам устроят истерики.
Дальше — что надо делать? Следующее — старых с малыми соединить. Чтобы тем старикам, которые страдают от этого, поручить эту деятельность и разбить: здесь вы в классике играете, здесь в резиночки. Вспомнить нормальные коллективные виды дворовой физкультуры ничего не мешает. И кроме матрасов нужно бы еще…
А что делать, друзья? А другого выхода нет. Иначе аэропорт с вокзалом… Тем более сейчас лето. Каждый аэропорт с вокзалом является окруженной, безопасной территорией. Даже если люди оказались внутри, ну пустите их, где больше площади. И надо занимать людей. Нравится, не нравится, надо строить небольшой пионерлагерь для людей, находящихся в стрессе. И всем нужно придумать занятия.
Я больше всего расстраиваюсь из-за того, что не нашлось энтузиастов такого типа. Даже это нездоровое состояние с помощью здоровой деятельности, с помощью горизонтальных связей, которые ты видишь прямо здесь и сейчас — не надо куда-то ехать, чтобы увидеть — да там задружится весь аэропорт через пару часов деятельности.
ИК. Полностью согласен. Еще петь можно. Был на каком-то мероприятии.
СУ. И петь можно, конечно. Видов деятельности неимоверное количество.
АЧ. Ой, а вы оптимисты. Видимо, потому что просто мало летаете в жизни. У меня как-то был год, в течение которого я насчитал 98 перелетов, за год. И очень хорошо понимаю публику в аэропортах, там все друг друга ненавидят. Мамы с детьми, особенно летом. Дети орут и бегают. Те, кто пытается заснуть в ожидании рейса, ненавидят этих мам, что они своих детей не могут упромыслить.
Кто-то толкается. Кому-то срочно надо покурить, а курилки нет. Кто-то нажрался в ближайшем баре, пока ждал и стресс снимал эмоциональный перед полетом. И дальше случается. Помните, не так давно была новость, какой-то тоже ехал, непонятный тип. Взял ни с того ни с сего двухлетнего ребенка и об пол шмякнул, тот еле выжил.
Там очень напряженная атмосфера и все всех не любят.
Я уж молчу, что аэропорт – это пространство, где люди еще и очень жестко разделены по классовому принципу. Есть бизнес-залы, куда простых людей не пускают. Есть рестораны, куда идут те, у кого есть деньги, потому что там все в 2-3 раза дороже, чем просто в городе.
И есть зона ожидания, где все остальные, которые купили билеты, им куда-то лететь. В основном эти все события — их касаются. Тех, которые сидят в залах ожидания, у которых нет денег пойти в ресторан или даже в капсульный отель, которых там в количестве, и которых тем более не пустят никогда ни в какой бизнес-зал.
Хотя в Шарике [Шереметьево] за предыдущий коллапс, по-моему, и в бизнес-зал набилась толпа народу с проходкой в бизнес-зал, и даже там были очереди, отсутствие свободных мест и люди, сидящие в проходах. Но тем не менее.
Тема с разделением людей на классы в самолете, по-моему, специально придумана, чтобы увеличивать в обществе взаимную ненависть и социальную дистанцию.
Специально, когда ты слышишь из раза в раз этот рефрен – «приоритетным правом на проход обладают пассажиры бизнес-класса, владельцы карт альянса такого-такого, и пассажиры с детьми» — ты, у которого нет ни того, ни другого, ни третьего, стоишь в очереди и тихо ненавидишь, или громко ненавидишь их всех.
А кроме того, есть часто летающие пассажиры, которые адаптировались давно к этой всей реальности. А лето – это как раз время, когда летят те, кто летает раз в год, кто весь год копили деньги на этот полет, в какой-нибудь там отпуск. Для которых уже стресс — сам факт нахождения в этом пространстве и вся эта огромная шумная толпа вокруг них, эти все голоса на разных языках, английском, китайском и так далее. Это реальность уже как бы психиатрическая.
Напоследок могу сказать, что та
война, которую мы сейчас ведем, в которую вовлечены, не только гибридная, но и сетевая. А у сетевых войн какая основная особенность? Что чем более значим узел сети, тем более он уязвим.
Чем больше концентрация процессов находится в одном месте, тем более высока вероятность атаки, потому что тем значимее приз для противника.
С этой точки зрения любое массовое скопление людей… На фронте вы видите, как просто физически обе стороны отучили друг друга от стандартных армейских дел типа построений, награждений, вообще собираться по многу.
Но дело в том, что
тыла-то никакого нет, в тылу все то же самое.
Любое место, где одномоментно собирается много народу, будь то музыкальный фестиваль, будь то вокзал, будь то просто людная площадь или перекресток — это потенциальное место атаки просто потому, что людей много и потенциальный результат для террориста огромен.
СУ. Давайте для чистоты понимания зафиксируем важную историю про транспорт и нашу цивилизацию. Воздушный транспорт — один из самых новых, это XX век. До этого это было из разряда наших фантазий, сказок, пожеланий, ковры-самолеты и все такое. Россия, напоминаю, это речная цивилизация. И это кардинальное наше отличие от Западной Европы.
Прямо принципиальное отличие. В конце 80-х мы подцепили американскую модель, мы пересадили всё на большие траки, в том числе грузоперевозки, имеется в виду — на огромные автомобили. А в авиатеме мы ушли — то что Алексей [говорит] про сетевое, это моя домашняя заготовка, чем отличается нынешняя авиационная модель от той, которая существовала у нас ранее.
У нас ранее была модель не этих огромных хабов. Кто еще успел полетать в Советском Союзе, [помнит,] все аэропорты были очень скромненькие. Почему? Потому что не было принципа, что ты летишь из Новосибирска в Иркутск через Москву, например. Сейчас уже такого нет, но я помню, в 2000-х еще такое бывало, что из сибирского города в сибирский было проще и дешевле прилететь через Москву частенько.
АЧ. Семен, и сейчас так.
ИК. И сейчас то же самое.
АЧ. И сейчас так. Ничего не поменялось.
СУ. Тогда это прям остро стояло. Сейчас все-таки цена авиабилета упала по сравнению с тем, как это было 20 лет назад. Люди стали больше летать. И плюс добавились льготные билеты на Дальний Восток, субсидированные билеты в Крым, когда работали аэропорты, стало более доступно. Плюс авиакомпании набрали в лизинг кучу западных самолетов.
А какая до этого была модель? Хабов нет, активное сообщение между соседними регионами, где есть большая, и еще и малая авиация. Вы когда раньше прилетали в любой областной центр, вы видели, что рядом с основным аэропортом еще есть аэропорт малой авиации, который вас может доставить.
Это в меньшей степени было актуально для центральной России, где маленькие области, но уже, например, Крым или Одесская область – имеются в виду регионы, где это можно себе позволить. Я не знаю, было ли в Тамбовской. Я знаю, в Черкасской, например, не было, во Владимирской не было.
АЧ. Извини, я не так давно читал расписание полетов в Новгородской области 1974 года, из областного центра в райцентр и между райцентрами. Я чуть не заплакал.
Можно было сесть на простенький «кукурузник» пятнадцатиместный и улететь из условных Сольцов в условные Боровичи. То, чего сейчас нет.
СУ. Я подобное видел в разных регионах. А еще в Оренбургской области я видел остатки античной цивилизации в городе Бугуруслане, сохранившееся авиаучилище, которое готовит как раз летчиков малой авиации. Но вообще Оренбургский край очень авиационный, Гагарин сказал: «Оренбург дал мне крылья», это наш авиационный край.
И вот осталось, я сам лично видел в Бугуруслане. Но это единичный [случай], это прям античность. Ты приехал на остатки чего-то такого — на Мангуп забрался и увидел остатки Византии — я видел это 10 лет назад в Бугуруслане.
Эта система что воспроизводила? Это воспето в прекрасном фильме с актером, который на старости превратился в мерзавца, это «Мимино». В чём сюжет? Лётчик малой авиации мечтает попасть в авиацию большую. И тогда включается в обществе элемент здоровой соревновательности.
А когда есть только большая авиация, тогда какое развитие? Либо попасть в нашу корпорацию, либо перепрыгнуть в западную. Я это очень хорошо видел на примере авиации Air Astana.
Кто летал казахскими авиалиниями государственными, понтов — выше крыши, все вышколено, вылизано. Фамилии летчиков либо русские, либо британцы, какие-то иностранцы. Школы нет.
Ты можешь за сколько угодно хулиардов купить себе боингов с чем угодно, а будет на выходе Air Astana. Вопросов нет — сервис отличный. Когда в Аэрофлоте выдавали пластиковые [приборы], а там даже в экономе выдавали железные вилки, приборы. Носочки Air Astana выдавал. Такие понты, которых не было в Аэрофлоте. Но летчики — приглашенные, потому что школы нет.
Наша система двухуровневая, с одной стороны, позволяла избежать — нет узловой [структуры], о чем Алексей говорил, узла. Мы перебросили, все летает. В том числе малую авиацию раскидали, кого надо, если надо кому-то по соседству. А второе, она воспроизводила постоянную квалификацию. Нужны были такие, как Мимино.
Ты сначала в аэроклубе… Откуда Покрышкин взялся? Из аэроклуба. Только так и берется. Поэтому тут у нас двойная проблема.
АЧ. Конечно, Семен. Правильно, правильно. Вот смотри, что я имел в виду — защищать процессы? Вот действительно, у тебя — окей, план «ковер», это военные, с ними ничего не сделаешь у них фуражка на голове, летать нельзя из, допустим, Шереметьево.
Ну и отлично — не отлично, но вопрос-то как решается. Вот у тебя есть условный парк действительно небольших воздушных судов, которыми ты перебросил всех этих людей в условное Домодедово, чтоб не по пробкам, не в автобусах. А оттуда они улетели резервными бортами, которые тоже есть и там, и там в количестве. Все равно по своим стандартным билетам.
Такие нужны алгоритмы, по идее. Но сейчас это фантастика. Гораздо бо́льшая фантастика, чем полет на Марс имени Маска. В наших реалиях.
У нас малой авиации нет как класса. Причем ни бортов, ни пилотов, ни терминалов, ни норм и правил.
Кстати, большая авиация всеми силами сопротивлялась и продолжает сопротивляться самому факту ее существования. И тот сценарий решения этой проблемы невозможен.
ИК. И еще одни плоды мы пожинаем — определенных процессов, которые происходили. Ведь, заметьте, друзья, сейчас курортный сезон. А маршрутная сеть у нас развита и устроена таким образом, что большинство рейсов на те же курорты, опять же, идут через Москву. А я помню, как, например, в Калининграде отжималась — не отжималась, приплющивалась — местная компания, у которой была своя собственная маршрутная сеть.
Тут не только Калининград, можно много других городов привести, откуда прямо из городов летали. Я не знаю сейчас, сколько бортов летает из Новосибирска, из Толмачево, из Красноярска или из других городов в ту же Турцию, Египет и так далее. Все же через Москву. А почему? А потому что у нас укрупнялись определенные компании, которые не давали выходить на рынок никаким другим.
АЧ. Тут дело не в том, что сами компании укрупнялись. Тут важная вещь, которую нужно сказать не только про транспорт.
У нас государство, власть — не одно и то же, но в данном случае несущественно — предпочитает работать с сомасштабными себе сущностями.
Вот министр или замминистра вызвал главу крупной действительно логистической компании в кабинет и с ним договорился. «Ты обеспечиваешь такой-то пассажиропоток, а я тебе обеспечиваю такие-то правила, такие-то субсидии, такие-то возможности» и так далее.
А если представить себе, что таких компаний, например, сотни, министр или замминистра не понимает, что ему делать, как ему с ними со всеми договариваться. Потому что самоорганизации имени Уралова в среде этих самых компаний не густо. Вот, они самоорганизоваться в какой-то там профсоюз и разговаривать с властью не могут и не умеют. Они друг друга воспринимают как конкурентов исключительно, и только.
То же самое — банки. Им проще работать с одним большим, понятным, предсказуемым Аэрофлотом или там S7, чем с мелкими компаниями, которые сегодня есть, а завтра, может, и нет, а завтра владелец забухал или с регионом не договорились. И так плюс-минус умирали все эти региональные перевозчики.
Умные губернаторы до последнего держали и, кстати, некоторые держат. Я в прошлом году был на Сахалине, я видел, как губернатор держится за региональную свою авиакомпанию, которая, кстати, уже сейчас летает по всему Дальнему Востоку из Южно-Сахалинска.
Казалось бы, там и народу-то всего ничего, полмиллиона населения на весь остров. Но опять-таки в силу того, что это остров, для них существование собственной авиакомпании – это вопрос жизни и смерти. И они это понимают, но у них еще и, к счастью для них, деньги есть.
Поэтому они ее держат на плаву и даже развивают, всячески осознанно в нее вкладываются. Есть еще несколько регионов, которые — вот так. А в большинстве эти компании, которые когда-то были, они умерли, разумеется. По той причине, которую я описал подробно.
СУ. Да, либо их поглотили, как — отличные были Orenair [Оренбургские авиалинии]. Я в Оренбурге тоже много жил, работал. Там авиационный узел и обучение, и асы, профессионалы там. Его в интересах укрупнения грохнули.
Потом я один раз на практике своей летел из Симферополя в Новосибирск и попал на Як — советский еще — 40, в который входишь с тыла.
ИК. 42.
АЧ. Это разные два, и 40-й, и 42-й.
СУ. Он выполнял рейс. Я уже не думал, что такие бывают, как «трамвайчик». Он сначала долетел до Ижевска и потом только долетел до [Новосибирска].
Это абсолютно нормальная история, я знаю, что в Сибири, на Дальнем Востоке такие трамвайчики — это абсолютно нормальная вещь, как маршрутка. Он летает между соседними городами, ну ничего, ты лишний час проведешь в воздухе.
Тут тоже давайте съедим таблетку для памяти очередную. Вот четвертый сезон с начала СВО. 2022, 2023, 2024, вот 2025 год пошел. 2022 год, я напоминаю, что было? Тогда было начало СВО. 2023 год — Крымский мост, я напоминаю, пик всего этого. 2024 – это история про Курскую область, как раз к курортному сезону.
Сейчас мы имеем план «панматрас». Все хотят наших на матрасы положить в аэропортах. Это кампания. Что можно предположить?
Повёрнутость на том, что путём отчуждения общества и государства в России за счёт создания ему дискомфортных условий — это базовая гипотеза западных социологов, политтехнологов. Русский не от этого раздражается.
Не от того, что ему испортили [отпуск].
Он раздражается из-за того, что неадекватно реагируют те, кто должен правильно реагировать, и из-за спекуляции. А в этом смысле они, конечно, цели не достигнут. И цели будут в первую очередь, конечно же, политэкономические, огромный ущерб и управленческий хаос, потому что такие проблемы вызывают разбалансировку в системе власти.
Надо всегда найти виноватого, кому-то это поручили, кто-то не справился, ну и пошло-поехало, все на нервах, все на истерике, никто не занимается развитием, все занимаются пожаротушением.
Если ты такую целую отрасль как транспорт переводишь в режим постоянного пожаротушения, не решаются задачи более стратегические.
Нам нужно готовиться к тому, что в пределах тысячи километров от постУкраины, плюс-минус, авиация будет находиться в таком состоянии.
АЧ. Ну, и, кстати, не только авиация. Ты же помнишь, опять-таки, в порядке таблетки для памяти, с чего начали и по сей день пытаются — жечь релейные шкафы на железных дорогах.
СУ. Да. Если посмотреть на карту — у нас же подробности не сообщили, что произошло в Ростовской области — это узкое горлышко, куда все поезда, которые идут, что на Крым, что на Краснодар, они [двигаются] вдоль Украины, новая железная дорога.
Раньше почему все через Харьков ходило? Потому что так проще было и быстрее. Попасть на юг России было проще через Харьков. Она тоненькая-тоненькая, объездная. Там 160 километров, по-моему. Это тоже будет постоянно.
Это новая реальность, с ней надо смириться, мне кажется. В общем смысле,
признать, что это новый формат нашей мирной жизни, и в нем жить.
АЧ. Слушай, ну между «признать» и «смириться» все-таки большая разница.
Я признать готов, а смириться — не очень. Мне как раз кажется, что эти новые обстоятельства требуют действий.
И когда я говорю «действий», вот в чем я с тобой совершенно согласен, не только от начальства. То есть сидеть и ждать, когда товарищи начальники между собой разберутся и раздадут всякие-разные указания.
Если бы мы в 2022 году исходили из этой логики, не было бы Дронницы, много чего бы не было, что сейчас. А мы бы просто не стали тогда ждать, пока начальство допетрит до чего-то такого. Мы взяли ноги в руки и поехали людей учить летать на мавиках весной 2022 года.
И к тому моменту, когда начальство до чего-то допетрило и начало уже какие-то свои мероприятия — оно у нас медленное, начальство, неторопливое, я бы даже сказал, рептилоидное, по скорости реакции, но рано или поздно раскачивается.
Но к тому моменту уже были практики, которые оно подхватило и начало, опять-таки, в меру своих способностей масштабировать. Сейчас беспилотие уже даже врагами признается у нас точно не хуже, чем у противника.
СУ. Я тебе тоже сейчас верну, Алексей Викторович. Это, я считаю, твое легкое самооблучение. Ты приводишь аналогию с Дронницей, где собрались изначально люди самоорганизованные. Это изначально их объединяло.
А в случае с вокзалом и аэропортом мы имеем дело с массой. Для преодоления кризиса нам нужно, чтобы в этой массе сначала вызвались те самые люди самоорганизованные. «Есть ли врачи?» — помните, когда кризисы какие-то происходят? Нужно, чтобы в этой массе возникло… Нужны массовики-затейники.
Еще не дошла ситуация, чтобы возникла в отдельно каждом взятом аэропорту или на вокзале своя Дронница.
Так что это мой контртезис тебе.
ИК. Джазбанд летит или нет? Можно сыграть.
АЧ. Я-то как раз понимаю, что, видимо, это тот случай, когда надо инициировать этот процесс. Когда волонтерство нужно не только на фронтах, где действующая армия, но и вообще везде, где есть эти действительно массовые скопления людей и где есть возможность действительно оказать помощь, спасти и так далее. Или, по крайней мере, облегчить жизнь и ситуацию большому количеству людей.
Да, мы не можем сейчас одномоментно вернуть малую авиацию и защитить процессы. Но что мы точно можем, мы действительно можем в том режиме, в котором мы помогали фронту, сейчас помочь тылу.
ИК. И мы это умеем. Братцы, вспомните, когда люди при всяких ЧП и тому подобное, когда таксисты взвинчивали цены, много было желающих и прямо писали: еду туда, подвезу. И подвозили бесплатно. Кого в аэропорт, кого еще куда. Мы это умеем на самом деле.
СУ. Скажем так, нам это не чуждо, а для того, чтобы мы этому научились, это нужно всегда практиковать. Я так предлагаю. Когда очень острые ситуации, в нас это пробуждается. А тут ситуация полуострая.
АЧ. В том-то и дело. Она мало того, что полуострая, она еще и антропологически сомнительная. Все-таки бо́льшая часть этих летних страдальцев в Шарике и в других местах – это люди, летящие отдыхать. То есть люди, у которых есть деньги на то, чтобы купить билет, путевку, кстати, часто даже не в Россию, или во всяком случае на море.
С чего мне им помогать? Я, извините, ни на каком отдыхе уже черт знает сколько времени не был. И на морях был исключительно в тренировочных лагерях беспилотчиков. А вот чтобы в отпуске и пузо греть это до войны, извините. Чего это я?
ИК. У нас даже об этом в комментариях пишут, в комментариях к сегодняшней трансляции — вот, мол, отдыхают сволочи, летят куда-то.
СУ. А это в нашей базовой концепции того, что
есть несколько Россий. Есть Россия мирная, вот такая. Есть тыловая, есть мирная. Они живут похожей жизнью, но разной.
Она по форме одинаковая, а по содержанию – разная. Для те, кто живет тыловой жизнью, такие негаразди [(укр.) — неурядицы] — это вообще ерунда. Они счастливы именно тем, что у них есть возможность попасть в отпуск в этой ситуации. Для меня вообще вопрос людей, которые если адекватно политически всю эту ситуацию понимают — куда они прутся?
Я в одном из роликов видел истошный вопль женщины о том, что у неё сгорают билеты в Венецию. Это было, конечно, для меня верхом.
АЧ. А с другой стороны, когда я у тебя был в гостях, тоже поразился зрелищу. И никак не напишу про это пост, но это тоже впечатляет.
Крымский берег. Береговые укрепления, затянутые масксетями и разной проволокой, пулеметные вышки, то, другое. Серьезно всё, все ждут. И вот прямо мимо этих вышек, прямо мимо этих затянутых масксетями опорных пунктов укрепленных и солдатиков с пулеметами, идут мамы с колясками в шлепанцах к морю, потому что они приехали отдыхать.
Над их головами летит авиация, периодически грохает какое-то ПВО, периодически летают какие-то дроны. Это, конечно, неприятно и досадно, потому что мешает отдыхать. Но, тем не менее, мешает не сильно, потому что можно все равно расставить свой мангал, отправить детей купаться, открыть уже наконец пиво или что покрепче и по полной программе получить все-таки свое заветное «лето, солнце, море, пляж», все, что просили.
Это заставляет с одной стороны восхищаться нашим народом-богоносцем и его титаническим спокойствием, а с другой стороны — остолбенеть, выражаясь эвфемизмом.
СУ. А у меня тоже, я поделюсь, было ошеломление, тоже по поводу того, как наши люди отдыхают, несмотря ни на что. Это 2015 год, как раз ДНР. Она тогда была значительно меньше, чем сейчас. И Мариуполь был под Киевом.
Тогда выехать было сложно, очереди огромные. У людей была куча проблем тогда с документами, потому что ещё паспорта не выдавали ДНРовские. В общем, гемор.
И осталось два курорта. Вообще-то ДНР была непризнанная республика с выходом в мировой океан. Я напоминаю. Такой не было еще — непризнанной республики с выходом в мировой океан.
Был порт Новоазовск, это порт, и Седово. Седово, кстати, родина, оно и называется в честь арктического полярника нашего, первооткрывателя Седова. Отличный музей Седова в ДНР, кто будет — зайти и посмотреть, очень интересно, еще с дореволюционных времен.
А Донецк — город богатый, очень разные люди. И вот в Седово, в котором никто никогда не отдыхал. Всё Седово — это всего пара баз туристических, малюсенький бережок Азовского моря. Там волна маленькая. А туда – навалило! Начальников, коммерсантов.
Такие машины были запаркованы в Седово! Там еще тебе километр идти, и какой-нибудь гелик, за ним крузак с охраной, и он стоит в таких колдырях, и человек под охраной идет, чтобы отдохнуть, несмотря ни на что. Я этим феноменом интересовался, для меня тогда это было очень важно, это важный был опыт жизни в Донецке, почти год. Почему это?
Я там чуть-чуть консультировал, с разными людьми, из разных прослоек общался. Типа, в чём [суть] поведения? Мы поехали как раз с коммерсом. Он был донецкий коммерс — дубаи, лондоны, в те времена. Но сделал выбор в тот момент, в 2015 году, в пользу республики.
И вот он собрал весь свой офис, там около 15 человек: «Мы едем в Седово». Он какими-то супер-пупер каналами снял буквально три дорогих номера на 15 человек. Жили как студенты.
Но это был патриотический акт того, что ДНР будет отдыхать на своих курортах, никуда не поедет. Они взяли лучшего мяса на Крытом рынке. Это была демонстрация того, что мы хоть раньше где только ни отдыхали, но в этом году мы будем у себя в республике, всем назло.
Я не знаю, что дальше. Я не был на курортах Азовского моря, Седово. Но 2015 год — это был самый патриотический. Иллюзий тогда еще было очень много разных.
Так что я тут с тобой согласен, Алексей,
наш человек — это уникальный человек.
АЧ. Да, он отправится на отдых всем смертям, войнам и армагеддонам назло.
Готов погибнуть, но с бутылкой пива в одной руке и шампуром в другой.
ИК. Это точно, это точно. Алексей…
СУ. Знаешь, что еще? Чтобы смотреть в сторону Царьграда. Это я тебе как идеалист. Не просто с пивом, а — в правильную сторону смотреть.
ИК. Да. Алексей, не могу не спросить. Мы сейчас поговорили, разные психологические паттерны поведения людей, противостояния этой угрозе, этой ситуации. А с военной точки зрения у нас что-то меняется в том, как мы перехватываем, например, летящие к нам дроны?
Я сегодня, по-моему, где-то видел, что турки презентовали какие-то мобильные стрелковые ПВО там с какими-то новыми радарами и так далее. У военных-то в этом плане… Тебе как главному дроноводу. Что-то меняется в плане противодействия такой угрозы?
АЧ. Так, все, надел шляпу дроновода. Я больше не политолог, я дроновод, значит, докладываю. А, у меня тут неправильная картинка, «Рупор Мордора» написано. У меня был другой, такой же. На нем было написано очень точно «Дрон дрону — дрон». Ну, как человек человеку — брат, товарищ, друг, волк, заяц, в зависимости от.
Что это значит? Это значит, что лучшим средством борьбы с дронами являются дроны. И самые удачные решения по антидронке — тоже из сферы беспилотия. Обратите внимание, как на фронте, который фронт-фронт, какой успех приобрело это FPV-ПВО. Когда дешевыми FPV-шками сбивают дорогих разведчиков.
Причем это делают и украинцы, и наши. То есть, летит хороший разведчик с дорогой камерой, Shark, Furia, что-нибудь там, и в нее влетает дрончик за 100 тысяч рублей — и все, и нету их обоих. Так вот, бо́льшая часть устройств, которые в нас летят каждый день, в принципе сбиваемы такими дешевыми дронами в стиле «дилдолет», и ПВО. Он просто в силу внешних форм приобрел такое в среде характерное погоняло.
Но для этого нужно в первую очередь его найти. Для того, чтобы его поразить, нужно сначала узнать, что он вообще в тебя летит и где он именно находится. Эти «Лютые», «Бобры», <…> и прочие украинские, которые сейчас летят, эйрборны, они летят низко.
Почему? Потому что если они будут лететь повыше, их уже будут ловить радары большой нашей ПВО. Поэтому летят они низко. стараясь, наоборот, максимально прижаться к земле. И в этом смысле, когда, например, те же хохлы боролись с нашими «Геранями», у них, как ни странно, основной системой раннего обнаружения стала бдительная бабушка.
Бдительная бабушка, которая знает, куда позвонить, если она услышала шум мотора с неба, и примерно в ту сторону дальше выезжает мобильная бригада с ЗУ-шкой, установленной на грузовик. И, кстати, в какой-то момент они добились действительно того, что процентов 90, чтобы не 95, этих «Гераней»сбивалось. Сейчас чуть-чуть поменяли алгоритм, и эффективность «Гераней» обратно выросла. Но это уже — в ту сторону, в нашем случае
По идее, надо добиться того, чтобы мы узнавали о том, что в нас что-то летит не тогда, когда оно уже приближается к Московской области, а тогда, когда оно пересекло границу. Но для этого та огромная граница, которая между нами и ими, а также учитывая, что они, например, умеют летать через Белоруссию и разные другие нетривиальные сценарии, для этого она должна быть снабжена большим количеством дешевой сенсорики.
Дешевой, потому что иначе такой огромный километраж, тысячу километров границы, просто в космические деньги встанет оборудовать. То есть натыкать вдоль границы воздушных шариков, аэростатов, на которых стоит любой датчик, акустический, тепловизионный, оптический и так далее, и все это собрать в систему — это в принципе технически решаемая задача.
Но самое главное, что все это должно работать в комплексе.
Обнаружение, идентификация, наведение, захват и удержание цели, и поражение. Весь этот набор задач должен кто-то решить.
И вот здесь ключевое слово «кто-то», потому что на данный момент у нас нет структуры, ответственной за оборону от этих летающих беспилотников.
Минобороны говорит, что — это не наша задача, мы воюем. Росгвардия говорит, что это тоже не ее задача, потому что — мы про охрану, а не про оборону. ПВО как отдельного рода войск у нас нет после товарища Сердюкова. ликвидирован. Он является частью ВКС. Присоединен к.
Короче, все смотрят на самого главного начальника, на кого же он пальцем тыкнет, кто будет у нас главный ответственный за ПВО. Единственный, кто не стал смотреть, это Сергей Семенович Собянин, как бы мы к нему ни относились. Он просто взял много московских денег, собрал все возможные решения, которые были, вложился, и поэтому — обратите внимание, все попытки какой-то серьезный вред нанести Москве заканчиваются где-то на дальних подступах.
Даже в Кремль прилетало и в Москва-Сити прилетало, но не стал дожидаться Сергей Семёнович. А все остальные сидят и ждут.
ИК. Подожди, а как он это сделал?
АЧ. Ну, этих деталей я не буду раскрывать, с твоего позволения.
ИК. Хорошо.
СУ. Я думаю, имеет место синергия субъекта федерации и федеральных органов власти, они все находятся в Москве, поэтому тут, наверное.
АЧ. Не без этого. Не без этого. Как раз учитывая, что все федеральные органы власти очень сильно зависят от московской мэрии, которая может им доставить много как приятностей, так и неприятностей, они не будут игнорировать просьбы, исходящие из московской мэрии.
СУ. Получается, что
Москва, как всегда, ускорила политическое время и сократила необходимые социально-деловые связи для достижения цели.
То, что другим губернаторам нужно будет какое-то время, чтобы пройти этот путь, в Москве все, как всегда, ускорили. Так получается.
АЧ. Да-да-да, то-то и оно. А на федеральном уровне все сидят и смотрят, кого же назначат ответственным. Чтобы самому взять на себя — у нас такое вообще не то, что не принято, а это даже и прямо опасно.
ИК. Посадить могут.
Я правильно услышал, что речь идет все-таки опять о создании дронных войск?
АЧ. В данном случае, во-первых, не войск, а скорее именно системы защиты. Это не то же самое.
Дронные войска – это в составе Минобороны, войска беспилотных систем. Это на фронте. А кто территорию-то будет защищать? Нет, это именно система безопасности, причем она не может быть ни чисто военной, ни чисто гражданской, просто по логике. Потому что она будет вынуждена объективно решать набор вопросов, начиная действительно от идентификации и уничтожения объекта подозрительного и заканчивая вопросами безопасности и комфорта пассажиров, застрявших в аэропортах в связи с отменой или переносом рейсов.
И это по отдельности не могут сделать ни военные, ни какая-нибудь Росавиация, ни, понятное дело, дирекция никакого аэропорта.
СУ. У нас так МЧС родилось, я напоминаю. В советской модели это сильно хромало. Была отдельно у нас пожарная служба, но только пожарная. А потом постоянно войска перекидывались, МВД. Вечно этим внутренние войска занимались. Это странные войска. «Хоть ВВшник тоже мент, мент ВВшнику не кент». Они вроде служат, но их все время по внутренним делам напрягали.
У меня пара знакомых как раз в позднее советское время служила. Пошли эти кризисы. МЧС — это была реакция.
АЧ. Так что, можно снимать шляпу?
ИК. Ага.
СУ. В Гриффиндор!
По идее, получается, это чрезвычайная ситуация. У нас есть институт работы с чрезвычайными ситуациями. Может быть, расширить сферу МЧС, так получается, на эту тему?
АЧ. А вот на эту тему тоже есть дискуссия большая между МЧС и Росгвардией. Рано я шляпу снял. Опять-таки докладываю.
Действительно, когда тебя атакует дрон, это чрезвычайная ситуация или теракт? Это стихийное бедствие?
Или это все-таки осознанное, целенаправленное вредительство с целью посеять панику, причинить ущерб и так далее. Если это первое…
Кстати, сейчас губернаторы так и докладывают: вот, упали обломки. Как: «прошла гроза, ливень, град побил посевы или случилось наводнение». А еще вот – «обломки упали, зажгли сарай, к сожалению, не обошлось без жертв» — то есть вот это все.
Как по мне, концептуально неправильно относиться к этому как к стихийному бедствию именно потому, что за этими всеми «обломками» стоит осознанная злая воля противника, который стремится причинить нам максимальный ущерб, спровоцировать на определенные реакции, определенные действия и так далее. Реагировать на это как на ЧС — нет, конечно. В том-то и дело.
Тогда мы сами себя загоняем в эту ловушку. Мы придумываем алгоритм, а противник, воспользовавшись этим же алгоритмом, придумывает сценарий, при котором он нам причинит наибольший ущерб.
В том-то и дело, что это тоже война.
Но такая война, которую не может вести армия в ее старом смысле слова, с военными, с генералами, фронтами, штабами и всем остальным прочим.
Семену удалось раскрутить понятие «когнитивная война». А это не война в обычном смысле и не когнитивная война, хотя имеет отношение и к той, и к другой.
СУ. Тут же не то, что раскрутить, не раскрутить. Я сейчас как раз книгу пишу, систематизирую это все. И снова поднял методички натовские за последние 10 лет. Они это все разбирают на примерах, они и теракты называют элементами когнитивной войны. Разбор конфликтов в Газе предыдущих они тоже это называют «с элементами когнитивной войны».
Это у них такая отличная ширма, за которую можно спрятать очень неприглядные вещи. С одной стороны, там есть направление – то, что мы называем влияние на общество и сведение с ума, особого состояния. А с другой стороны, это половичок, под который можно очень много всего замести.
Как они бандеровщину спрятали? «Антибольшевистский блок народов» — придумали такой бренд. И туда всех — лесных братьев, бандеровцев, невзирая ни на что. И вот у нас — новый бренд. В данном случае это самая прямая [война] и есть.
АЧ. Во-во, Семен, давай тогда зафиксируем это, и Семен, и Иван. Смотрите-ка, есть понятие «терроризм». Доброе, старое, давно известное и очень хорошо обфлажкованное, в том числе и правовым способом.
Соответственно, все, кто занимается терроризмом, это нехорошие люди, редиски. ИГИЛ – это террористическая структура, поэтому все здоровые силы мира должны… И трудно отбрехаться. Ты что, поддерживаешь террористов? Не надо поддерживать террористов. Но при этом
сам террор как технология невероятно эффективен. Именно по соотношению затрат и результатов.
И поэтому
действительно интересная когнитивная операция — как вести террористическую войну, не называя ее террористической войной, и уходя от обвинений в том, что ты ведешь террористическую войну. А ты, типа, делаешь когнитивные операции.
Кстати, эта ситуация с аэропортами особенно [подходит]. Смотрите, никого не убили, вообще. Даже никуда не попали вообще. А при этом ущерб противнику, нам в данном случае, нанесен зримый, огромный, значимый. И продолжает наноситься. И общественная реакция — ровно такая, которую закладывали те, кто это все и планировал.
СУ. И вот тут я… Отлично ты подвел к моей последней заготовочке. С чего начинали, история про реакцию на тех, кто находится внутри. Конечно, было бы правильно ещё литературу раздавать. Например, посидели бы люди в этой ситуации, и Артура Хейли «Аэропорт» почитали, это было бы [полезно].
К сожалению, нет [книги]русского писателя про жизнь аэропорта, но Хейли прекрасный американский реалист, это было бы полезно. Там рассказывается, как работает аэропорт, и [как ведут себя] люди, попавшие в похожую ситуацию.
Но почему важно проявить оказавшимся внутри чудеса самоорганизации? Это идеологический вопрос. Мы помним, что общество постУкраины живёт за счёт того, что радикальное меньшинство кормят, с одной стороны, тем, что ему отдают на съедение часть общества постУкраины, а с другой стороны, кормят эмоциями перемоги.
Радость от того, что в России что-то обрушилось в плане экономики, как люди страдают, дает виртуальную перемогу.
АЧ. Чем больше людей у нас страдает, тем больше у них пищи, тем им лучше.
СУ. Да, получают радость от страдания других людей. Самое конченное нацифицированное меньшинство, которое является сейчас привилегированным. А если оно увидит людей самоорганизованных, которые, несмотря ни на что, переживают трудности, то это их загонит в зраду, а это и будет хоть и маленькая, но победа в когнитивной войне.
Адекватные люди на постУкраине, которые наши, увидят, что не подкормили вовремя меньшинство.
А когда находящегося в этом состоянии человека вовремя не кормишь зрадой-перемогой, его ненависть сместится на тех, кто не дает ему вовремя корма этого эмоционального.
Поэтому это вклад каждого. Вот мой финальный тезис в нашу сегодняшнюю тему.
ИК. Да, Семен, хорошая точка бы получилась, но не могу не задать Алексею в продолжение вопрос.
А что мешает нам официально классифицировать это как террор и называть это террором на всех уровнях?
АЧ. В первую очередь именно тем, что как бренд этого террора, так и бренд борьбы с ним, он примерно там же, где бренды спорта. Они в руках, назовем это так, глобалистов. В этом смысле тут пресловутая двойная мораль очень по полной программе действует.
Одни и те же действия, совершаемые своими сукиными сынами и не своими, классифицируются очень по-разному, в зависимости от того, кто их совершает.
И даже если мы будем до посинения всем говорить чем это отличается от того, что делает ИГИЛ, они говорят: не-не-не, ребят, террористы это — вот там. Нехорошие эти люди, против которых Израиль справедливо и оправданно ведет свою священную войну в Газе, в Иране, в Ливане и еще где-то там. Вот это террористы.
А украинцы — это, извините, борцы за свободу. Они, да, борются за нее теми способами, которые им доступны. Когнитивную войну ведут.
СУ. Rebels. У них есть пара понятий, они с помощью чего ведут когнитивную войну. Это смена понятий. Наша в первом сезоне беседа про русский политический язык. Кстати, развить, наверное, стоит ее тоже. Это Пучков очень часто напоминает. Одно дело — ты murderer. А другое дело — ты killer.
Наш иноагент, позор, мой тезка — я за ним следил, полный одногодка и тезка, Семен Слепаков, иноагент, так получилось, имя-отчество у нас одинаковые — у него песня «Мой сосед, Иван Иванович — киллер». Это чистая девиантология, о чем Хагуров нам рассказывал. Домашняя ситуация, и вот мой сосед, Иван Иванович — киллер. Исконное понятие murderer, убийца то есть тот, кто совершает [убийство].
А киллер – это он на работу сходил, сделал kill и вернулся назад с чемоданчиком с работы.
АЧ. В русском языке киллер – это просто за деньги когда.
СУ. Да, это у нас. А для терроризма у них придумано слово rebels, то есть «повстанцы». Когда без франшизы, то terrorists. А когда с франшизой, то rebels. Но когда террористы получают франшизу, они начинают зависеть от того, кто выдал франшизу.
Как это мы видели на примере Саддама. Сначала он был rebel против Ирана, а потом он стал terrorist против Кувейта.
АЧ. Ну и обратное мы видели совсем недавно в Сирии. Еще вчера чувак был terrorist, а сегодня — вот, смотрите, пожалуйста.
ИК. Ну что, тогда буквально еще пару вопросов. Алексей, тебя спрашивают.
Есть ли дешевые решения по сенсорике, будут ли они представлены на Дроннице?
ИК. Короткий вопрос.
АЧ. Мы работаем над этим. Мем из эпохи «under construction», мужик с лопатой. «Мы работаем над этим».
Но на Дроннице я сенсорику не буду показывать, потому что Дронница все-таки про леталки больше, чем про сбивалки.
ИК. Понятно.
В текущей ситуации нам поможет малая авиация между райцентрами?
Здесь, как сказать, если бы она была, она бы помогла. Мне кажется, так можно ответить наверное?
АЧ. Если бы была она, и если бы еще была правовая экосистема и инфраструктура, которая бы позволяла ее задействовать. Но даже в нынешних условиях в принципе, наверное, вертолетная история возможна.
Нам-то что нужно? Нам нужно перераспределить потоки. Если мы не можем улететь из Шереметьево, надо улететь из Домодедово или Внуково. А если и то, и то невозможно, надо использовать аэродромы в соседних городах, куда пригоняются запасные борта и туда же привозятся пассажиры.
Опять-таки, в некотором смысле это техника. И более того, то же самое можно делать вообще без вертолетов и самолетов, а можно делать по земле, но это еще гораздо более геморройно, учитывая пробки, трафик и все остальное прочее.
ИК. Так, еще один вопрос. Не очень я понял, что имеется в виду.
Всем привет. У меня вопрос про последний месяц. Почти каждый день запрещают что-нибудь, и это всех вгоняет в уныние.
АЧ. Это очень просто. Для этого надо надеть шляпу политтехнолога и бывшего советника председателя Госдумы. У меня ее нет под рукой, но я попробую без нее объяснить. Все очень просто.
Год остается до думских выборов. Депутатам надо напомнить человечеству о своем существовании. Но при этом откуда вообще у них берется манера запрещать? Очень просто. Если ты пытаешься внести законопроект, который требует каких-нибудь изменений в бюджете, ты в 100 случаях из 100 получишь отрицательный отзыв правительства. Правительство считает любые изменения в бюджете своей монополией.
А какой способ внести такой законопроект, даже неважно, будет он принят, не будет, но чтобы, по крайней мере, о тебе заговорили, и который при этом не требует дополнительных денег из федерального бюджета? Это очень просто — что-нибудь запретить.
Поэтому поток запретов у нас всегда, как климатические [явления], как в ноябре или декабре внезапно начинает выпадать снег, точно так же по мере приближения к федеральным думским выборам у нас внезапно всегда возрастает поток запретов, принимаемых парламентом.
ИК. Какая прелесть. Понятно.
Все, братцы, спасибо большое за сегодняшний вечер. Порадовал меня последний тезис, он многое объясняет.
Благодарю наших зрителей. Друзья, смотрите наши подкасты, подписывайтесь на «Чистоту понимания». У нас много содержательного, много всего интересного, интересных разборов, уникальных оценок происходящего. Ставьте лайки обязательно под этим стримом. Это поможет по продвижению нашего канала. Пишите, комментируйте.
Обязательно подпишитесь на телеграм-каналы наших ведущих. Я благодарю Алексея Чадаева, политолога, журналиста. и Семена Уралова, политолога, журналиста и писателя. Следующий записной выпуск подкаста «Чистота понимания», как обычно, в четверг ждите.
В телеграм-каналах наших ведущих будет анонс, так что не пропустите. Ну и до встречи. Спасибо всем.
СУ. До встречи.
АЧ. Пока-пока.
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
9 / 0
