Словарь когнитивных войн |Трансформация войны. Глава вторая. Внеклассовое чтение

oper.ru

Dzen

RuTube

ВКонтакте

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Тема: Разбор книги Мартина ван Кревельда «Трансформация войны»

Дементий. Я вас категорически приветствую, с вами Дементий, это снова «Внеклассовое чтение». И мы продолжаем, со мной Семён Уралов, будет нас пугать.

Семён Уралов. Да, будем пугать, но не я, а всё-таки Мартин ван Кревельд, которого мы разбираем. Это голландский еврей, профессор Иерусалимского университета. Можно сказать, что это крупнейший исследователь именно войны. И эта книга во многом объясняет, почему Израиль так воюет, если у них такие [эксперты].

Д. Почему он так себя ведёт.

СУ. Почему Израиль так себя ведёт. Очень специфический исследователь. Но я считаю, что нам нужно обязательно понять, потому что…

Д. Как раз на злобу дня, что сейчас творится.

СУ. Да, и второе. Напоминаю, книга написана, ещё когда был жив Советский Союз. Это у нас вторая часть о том, как западные мыслители видят дальнейшую войну, почему именно война является одной из важнейших задач всего западного мира, и вообще — основой всей философии. [Автор] на протяжении всей книжки доказывает это очень цинично…

Д. Хищники.

СУ. Хищники, это именно хищники. И вот, мы треть [книги] уже разобрали, я думаю, что за три урока мы разберём её полностью. Следующая глава «Что такое война». Мы разобрали, что, как она произошла, а вот — что это такое. 

Он опирается на теорию Клаузевица, что война — это «акт насилия в его крайней степени»:

Теории Клаузевица следует рассматривать неотрывно от исторического контекста, в котором они были созданы. Как и другие представители его поколения, он пытался понять успех Наполеона.

Они не могли понять, каким образом человеку из низов, который не был включён во все эти сложные расклады, удалось сдвинуть такие огромные массы.

Д. Дерзкий корсиканец.

СУ. Да. Вот что это такое? Они, конечно, были этим всем потрясены. И вот начинается эпоха абсолютного цинизма, [автор] пишет, что

Клаузевица раздражали «филантропические» представления о том, что война может (или должна) быть ограниченной и вестись с минимумом насилия.

Вот он цитирует:

В таких опасных вещах, как война, худшие ошибки делаются из милосердия.

И что

довольно уже нам слушать пустые байки о генералах, побеждающих без кровопролития.

То есть к середине XIX в. западная мысль уже пришла к тому, и сейчас мы до этого дойдём, что насилие нужно ставить на конвейер. Это то, что развилось потом при Гитлере.

Ну, например, это было реализовано и в личной жизни Клаузевица, он сам «был страстным патриотом Пруссии; как раз во времена его писательской деятельности, агитатор и «отец гимнастики», он говорил своим соотечественникам, что

всякий, кто обучает свою дочь французскому, делает из неё проститутку.

То есть мы должны помнить, что середина-конец XIX в. — это период, когда каждая европейская нация объявляла себя венцом творения, откуда, собственно, и развился нацизм европейский. Cобственно, работа «Vom Kriege» Клаузевица была главной идеологической работой, которая всю европейскую мысль политическую убеждала в том, что война — это вообще высшее занятие, что это новая индустрия, что к ней нужно относиться не как к какому-то неизбежному злу, ещё чему-то, а это, в общем-то, вершина.

Д. Дело это житейское.

СУ. Да, да. Соответственно, что делать с насилием? Согласно Клаузевицу,

закон войны основан на незаметных, едва достойных упоминания ограничениях, которые насилие само на себя налагает.

То есть насилие безгранично. Вот это, собственно, философия новой войны, в которую мы и вползли в XX веке. 

Ну, а как с точки зрения того, что такое война, как устроена тогда история с военнопленными? Кто они? Была интересная история с самим Клаузевицем, когда он сам был военнопленным. Интересная история произошла «двумя неделями после злополучного сражения при Йене, когда его подразделение, ведя арьергардный бой под Пренцлау, оказалось отрезанным французской кавалерией». Вместе с прусским принцем Клаузевица «доставили в Берлин. Пока молодой Клаузевиц дожидался в приёмной, принца допрашивал Наполеон. После этой встречи оба молодых дворянина дали слово чести, что не будут участвовать в войне, и были отправлены домой. Через месяц им было приказано следовать в место заключения во Францию». Путешествие длилось, власти за ними присматривали, но дворяне были повсюду свободны и как бы могли появляться в лучших светских кругах, «Клаузевиц даже воспользовался возможностью посетить Гёте в Веймаре». То есть вот такой был у них плен. Потом они отправились через Швейцарию, остановились «у злейшего литературного врага Наполеона Мадам де Сталь». В то время Клаузевиц был капитаном. То есть, вот такая прекрасная война и прекрасное отношение к военнопленными.

Если бы он попал в плен, например, на 40 лет раньше, «жизнь его сложилась бы иначе. Скорее всего, с ним бы хорошо обращались», а если бы он пообещал, что не будет убегать и не будет больше брать в руки оружие, то ему бы даже могли позволить поддерживать связь с родственниками, но отпустили бы только после уплаты выкупа, потому что раньше офицеров рассматривали как коммерсантов, бизнесменов. То есть, вы пошли на войну за деньгами, значит, вы должны иметь деньги.

Д. Вы товар, мы вас продадим.

СУ. Но этот дворянский взгляд очень быстро закончился. И конец XIX века характеризуется переходом к тому, что к военнопленным начинают относиться совершенно по-другому. Ну, сейчас мы до этого дойдём.

С чем было связано вот это особое отношение к военнопленным в Средние века, когда оно формировалось, и позднее — в XVII-XVIII веках? Как [автор] объясняет, уже в XVIII веке война была двух типов: либо она была в поле, где, в общем-то, всё понятно; либо осада городов. И

осада редко доводилась до кровопролития. Даже турки, которым религия не позволяла оставлять врагу место, на котором находилась мечеть, в конце концов поняли, что, в общем, лучше жить, как собака, чем умереть, как лев.

Обратите внимание, какая лексика используется.

И атакующая, и защищающаяся сторона могли довольно точно просчитать время операции. Стало обычной практикой сторонам договариваться, что если “подмога” не прибудет в течение определённого времени, гарнизон сложит оружие. Капитуляция фиксировалась в тщательно продуманном юридическом документе. В каждом отдельном случае условия такого договора были разные, но очень часто командующий гарнизона обещал сдать крепость, оружие и припасы целыми и невредимыми. Взамен на это его войску разрешали покинуть крепость и уйти, куда они пожелают. Иногда приходилось давать слово, что больше не будут воевать.

Они подписывали так называемую belle capitulation («красивую капитуляцию») и обо всём договаривались.

Эта модель войны без войны была поломана, только когда изобрели супероружие — артиллерию, которая всё поменяла. Она всё поменяла. И с тех пор начал меняться характер войны. Например, в 30-летнюю войну, которая была гражданской,

английский король Генрих V приказал своим воинам убить пленных, что было исполнено с некоторым нежеланием, поскольку означало для них лишить себя будущего выкупа.

И рыцари даже отказались сами это делать, доверив это лучникам-простолюдинам, потому что это не наше это дело. То есть, это, в общем-то, неправильно.

Но по мере того, как армия начинала наполняться, всё больше масс туда вовлекалось, и конфликты становились [более масштабными], всё больше вовлекалось невоенное население, то менялось и отношение к пленным. То есть, пока это было аристократическое соревнование, и к пленным было такое отношение, как в спорте.

А как относились к некомбатантам или так называемому мирному населению? Тут я отметил очень неповторимый израильский стиль, который сейчас имеет отношение к реальности:

…восстание палестинцев на западном берегу реки Иордан и в секторе Газа продлилось бы лишь несколько дней, если бы израильская сторона решила, что всему есть предел. Они могли, если бы решили оставить без внимания международное общественное мнение и переступить через собственную сдержанность, поступить с демонстрантами и теми, кто кидаются камнями, как с настоящими врагами. В этом случае танки и самоходная артиллерия были бы выведены из базовых складов, где они хранятся. Погибло бы огромное количество палестинцев, но большинство хлынуло бы через границу в Иорданию. Если не считать возможные международные осложнения, это было бы сделано ценой лишь незначительных потерь со стороны Израиля, а возможно, и вообще без потерь. Выгоды для Израиля, по крайней мере в краткосрочном плане, были бы огромны. В этом смысле позицию Израиля можно назвать образцом сдержанности…. 

Понимаешь, да?

Д. Вот это да! «Мы их всех убили, потому что они все плохие»? В каком году он пишет это?

СУ. Это 1992-й год, уже всё было завершено.

Д. А сейчас всё в телевизоре.

СУ. А сейчас всё в телевизоре. Такие вещи нужно читать. Сначала это появляется у мыслителей и философов, потом это появляется у учителей. Учителя это потом передают ученикам. Ученики теперь в Газе ссут на пленных и убитых арабов. Вот что рождается из этого труда. Поэтому мы должны понимать, как устроена голова у иерусалимских исследователей войны и как они всё это видят.

Дальше [автор] объясняет, что отношение к некомбатантам строилось, начиная с библейских времён так, что с женщинами и детьми можно было всегда обращаться хорошо или плохо, но они не являлись частью «общества». То есть никаких прав у них не было. Поэтому чаще всего мужчины уничтожались, а женщин и детей можно было забрать с собой.

[Автор] объясняет, что у евреев

это изложено в библейской книге Второзаконие. В ней предписывалось, что сыны Израиля, одержавшие победу в войне, могут войти к любой понравившейся женщине и взять её в жёны. Однако они должны были дать своим прекрасным пленницам месяц времени, чтобы те могли оплакать своих погибших родственников. Женщин, которые не нравились своим захватчикам, надлежало отпустить. Продавать их или жестоко с ними обращаться запрещалось.

Женщин и детей Трои ждало рабство, «несмотря на то, что пленных использовали для сексуальной эксплуатации, о браке, как правило, в этом случае не могло быть и речи». То есть, это лежало в основе. Они же по законам живут, Второзаконие и т. д. Вот они и действуют согласно Второзаконию.

Д. «Это не я».

СУ. И философы всё объясняют. Всё нормально.

Это мы посмотрели на израильскую философию военщины. С 1200 г. до н. э. по 1648 год, так как битвы тогда проходили либо в полях, либо в виде штурма городов, армия с теми самыми некомбатантами практически не встречалась — только либо на марше, либо во время фуражировки. Это хорошо было показано, помнишь, в фильме «Плоть и кровь» с Рутгером Хауэром. Там же как? Вот армия сама по себе. А люди, которые иногда с ней пересекаются, их как бы нет. Армия живёт своей жизнью.

Обязательная практика – это, конечно же, разграбление городов. [Автор] напоминает, что это практика усмирения и что последний раз европейский город грабили в 1812 г. Это сделал англичанин Виллингтон с испанским Бадахосом, который был прямо под корень разгромлен.

Но, тем не менее, пытались работать с правами некомбатантов, то есть мирных людей. В 1767 году появился труд Эмериха Ваттеля «Droit des gens» («О праве народов»), в котором изложены представления об отношении к жителям оккупированных территорий как к детям — мол, они не граждане, никаких прав у них нет, но они подлежат заботе. И их можно наказывать, соответственно — ну, надо же как-то военным объяснить, почему не всех надо убивать. Ну, правильно же, да? Вот так это они объясняли. 

Но это всегда палка о двух концах. И тут я хочу процитировать этого еврейского философа войны, когда он говорит про нацистов. Смотри, как он объясняет:

Нацисты считали убийцами тех, кто нападал на немецких солдат, не нося оружие в открытую и не имея на одежде отличительных знаков. Более того, с точки зрения действующего в то время международного права закон был на стороне нацистов.

Поэтому — чего такого?

Отчасти в силу того, что после войны всем стала очевидна абсурдность этого положения, <…> международное право стало постепенно меняться. На конференции в Женеве в 1977 году было решено наделить «борцов за свободу» правами и статусом комбатантов.

Ну, в общем, как он сам говорит, с одной стороны, любое правительство настаивает на том, что

доморощенные повстанцы — это никакие не борцы за свободу, а бандиты.

А с другой стороны, вот он прямо говорит,

неясно, пошли ли кому-то на пользу эти изменения, кроме самих террористов.

Из того, что я здесь у него прочитал, [следует вывод]: убивать всех, кто нападает на твою армию, — это правильно. Еврей говорит, что с точки зрения права закон был полностью на стороне нацистов.

[Автор] также напоминает, что

из документов генерального консультанта Армии США, сделанных во время Второй мировой войны, видно, что за изнасилование казнили больше военнослужащих, чем за какое-либо другое преступление, особенно если военнослужащий был чернокожим.

Вот такие права и такое отношение к некомбатантам.

Следующий раздел [книги], который мы разберём, «Законы войны: оружие».

По каким законам работает оружие? [Автор] напоминает, что списки видов оружия, которое объявляли по той или иной причине «нечестным», применялись ещё в античности. Самый яркий пример — это лук. Лук считался оружием слабых людей в Греции. Парис, который похитил Елену, его любимым орудием был лук, его поэтому называли «трус», «слабак» в «Илиаде». И поэтому [настоящие] герои, например, Аякс, они [сражались] с мечом, лук – это оружие слабого.

Д. На ножичках.

СУ. На ножичках, да.

Но вот при этом, смотри, как интересно, а вот те, кто был всегда прямыми конкурентами греков — персы (помнишь?), вот у персов, наоборот, идеал мужественности состоял в том, что мужчина должен держаться в седле, стрелять из лука и говорить правду. Стрельба из лука – это у них была основа. 

Д. Ну, наверное, потому, что это, во-первых, сложно, я видел это: надо скакать и при этом двумя руками стрелять.

СУ. Нет, ну, вообще, стрельба — это не просто. Но если в Греции презирали лучников из тех соображений, что это не мужчина, поскольку не вступает в прямой бой, он как бы прячется, то у персов была другая философия.

Д. Афганские моджахеды говорили, что русский солдат-десантник — у него сердце из камня, но с ним можно воевать, потому что он воин. А американцы трусы — с самолётов скидывают бомбы.

СУ. Ну вот, это про философию.

Это же, кстати, нам и открывает во многом, наверное, ответ на вопрос, почему так развились именно вот эти все технологии дроновые, шахиды, в Иране. То есть, это, видимо, в культуре заложено. Ковёр-самолёт, он же не из ниоткуда возник, не просто так же взялся, да? Наверное, это ещё вот оттуда, вот эта культура дистанционного именно оружия.

Интересно, что вот в Греции ни один уважающий себя гоплит и легионер не опустился бы до применения лука. То есть луки отдавали полуварварским народам, которых даже называли «ауксилия» (вспомогательные войска) и вообще не считали за людей.

Ну, вот, например, уже в Средние века

Второй Латеранский собор в 1139 году пытался наложить запрет на использование самострела, считавшегося слишком жестоким.

На самом деле нелюбовь к луку была обусловлена тем, что он был дешёвым, его могли использовать крестьяне, и это нарушало вообще весь элитный расклад.

Д. Ну, вся сказка про Робина Гуда, она же на луке построена.

СУ. Да-да, конечно.

А вот, например, потом изобретение огнестрельного оружия вообще

предоставило простолюдину возможность убить рыцаря с расстояния, поставило под угрозу существование средневекового мира и способствовало завершению этого исторического этапа.

И вот, например, итальянский кондотьер — то есть налётчик, ЧВКшник — Вителли, живший в XV веке, ослеплял пленных аркебузьеров и отрубал им руки, потому что считал их оружие неблагородным. Кто из аркебуз стреляет, их просто именно унизительно уничтожали. 

Ну, соответственно, с оружием никогда не могли ничего сделать, лук долго вытесняли, считали презрительным, но всё равно дистанционное оружие победило. То есть многие годы, столетия, тысячелетия пытались сохранить культуру ближнего боя. Но дистанции победили. И после этого мы, в общем-то, знаем, что началась эпоха дистанционных войн. С Наполеона началось использование артиллерии, и оружие стало уже совсем разрушительным. 

Первые шаги в сфере регулирования нового оружия были предприняты в 1868 г. в Санкт-Петербурге, а завершился этот процесс 1907 г. в Гааге.

Отделили «справедливые» методы войны от «подлых». Начался этап, когда пытались запретить использование начинённых взрывчаткой зарядов весом менее 400 грамм. Запретили сбрасывать взрывчатку с воздушных шаров. Ну, какие-то такие вещи.

Д. Непонятно и смешно. На ум приходит: результат войны — убить. А как это?

СУ. Боялись.

Д. Значит, топором можно, а обухом нельзя?

СУ. Вот в этом и прикол, да, что не могли понять. Ну, вот, например, история была с химическим оружием, так называемой «зловонной бомбой». Никто не знал, что с ней делать. Например, идея использовать «зловонную бомбу» на самом деле возникла в гражданскую войну в Америке. Единственное, что помешало её применению, — борьба закончилась слишком рано. А вот «немецкому химику еврейского происхождения, лауреату нобелевской премии Фрицу Хаберу из-за его знаний и опыта в этой области было поручено произвести газообразный хлор. Газ закачивали в стальные контейнеры и выпускали, когда ветер дул в нужном направлении». Это та самая знаменитая атака на Ипре, после которой договорились, что будут всё это запрещать. Но, тем не менее, всё делали.

Д. Газик пустили.

СУ. Поэтому книга подробно объясняет, что все эти конференции о разоружениях, о запрещениях — это просто фальшпанель.

Д. Собрались, поговорили и разошлись.

СУ. Химическое оружие широко применялось. Например, итальянцы использовали его в Абиссинии и британцы — в индийских деревнях до 1937 года.

Что ещё про запрет оружия? [Автор] объясняет, что

различие между химическим и другим видами оружия существует исключительно в сознании человека. Это обычай, подобный многим другим, и в нём не больше и не меньше логики, чем во всех остальных.

Человек, который изучит эту книгу, он подумает, что ничего, газом можно травить, ничего страшного.

Д. Помнишь, Саддам ведь пострадал за это?

СУ. Да.

Д. Вбежали в палаты — а нет демонов. И нет снарядов. А Саддама уже на эшафот.

СУ. Да, показательная история.

Д. Как здорово применять то, что сами придумали!

СУ. [Следующий параграф] — «Обычаи ведения войны».

Здесь он объясняет обычаи и традиции войны. Вот цитата:

область международного права и обычая, касающаяся пленных, некомбатантов и оружия, обширна, она лишь часть огромной сферы различных обычаев и традиций. До сегодняшнего дня люди, отправляясь в войну, не только не отбрасывали сдерживающие факторы, но, наоборот, всячески старались регулировать войну, <…> например, евреи библейских времён и гомеровские греки обставили вооружённый конфликт правилами, согласно которым он объявлялся и завершался.

Ну, то есть, война — это благородное дело, его нужно не только начинать, но и завершать. [Автор] объясняет, что

некоторые правила пытаются предотвратить разрушение церквей, библиотек, памятников, культуры и даже целых городов.

Но как ни договаривались, наверное, кроме храмов общей веры, ничего не получалось.

Теперь про французов. [Автор] объясняет про зверства немцев уже на Западном и на Восточном фронте:

То, что мы можем наслаждаться красотами Парижа, отчасти заслуга французов, объявивших в 1940 г. Париж открытым городом, и эта декларация была понята немцами, которые согласились с таким статусом и соблюдали его. А когда в 1944 г. Гитлер распорядился разрушить парижские мосты и сжечь сам город, главнокомандующий силами вермахта Дитрих фон Хольтиц не торопился выполнить приказ.

И [автор] объясняет, что

законы войны существуют не для того, чтобы облегчить совесть немногих мягкосердечных людей <…>. Первоочередная и главная функция законов войны – защищать сами вооружённые силы.

Поэтому все навязывают законы войны с тем, чтобы сберечь, в первую очередь, свои силы. Никаких универсальных правил нет. Это всё полное фуфло. И [автор] это, в общем-то, и доказывает и честно [об этом] заявляет. Да, у них же цель какая? Вытеснить 2 миллиона за пределы Газы.

Но эти законы [ведения войны] не просто так. Надо объяснять, для чего нужны самой воюющей стороне эти законы по ограничению? Одним из возможных результатов может быть то, что армия превратится в толпу. Поэтому эти законы нужны, в первую очередь, для дисциплинирования армии. Это не потому, что кто-то сильно заботится о каких-то мирных или ещё о ком-то.

Д. О штатских.

СУ. Да, штатских. Они и будут жертвами.

[Автор] объясняет:

Когда солдаты не могут доверять друг другу и своему командиру, это ведёт к деморализации и развалу армии. Подобное произошло во Вьетнаме, и количество случаев, когда солдат находился в самовольной отлучке, достигло десятков тысяч; по некоторым оценкам, до 30% военнослужащих принимали сильные наркотики.

Это разложение, которое произошло во Вьетнаме.

[Автор] доказывает нам, что с древних времён войны учитывали интересы только воюющих сторон. А мирные где-то рядом проходили. 

Теперь глава «Как ведутся войны». В продолжение [автор] напоминает, что

ведение войны обычно называют стратегией <…>. Это слово происходит от греческого stratos — «армия», или, точнее «войско». Strategos — это «военачальник». А stratagema — это «уловка».

Стратегия — это так или иначе набор уловок. Само слово «стратегия» — это неологизм. Он возник где-то во время Великой Французской революции, где-то XVIII-XIX вв.

Если тактика — это непосредственно оперативная вещь, то стратегия — это всё, что касалось и до непосредственно ведения военных действий, и после. Это сама мысль. [Автор] напоминает, что стратегия — это не просто упражнение для ума.

Прежде всего речь идёт о мобилизации всех умственных и физических сил и превращении их в железный кулак. Этим кулаком можно как угодно маневрировать, но в конечном итоге цель всего — обрушить его на противника, уничтожить того физически и сломить его волю.

То есть стратегия — это умение концентрировать все силы в один кулак. И вот он разъясняет, что такое стратегия. Отдельная глава называется «Стратегия: создание силы». Цель стратегии направлена на создание силы. Поэтому когда мы анализируем что бы то ни было, связанное с войной и миром, мы всегда должны в голове удерживать: что они концентрируют, какой центр силы. Потому что война — это ещё и путь обмана. Нужно же понять, где концентрируются силы.

О чём говорит автор? Он разъясняет то, как появились тактические формирования центурии манипула, как в Риме довели это до совершенства:

Со времён битвы при Рафе в 217 году до н. э. и до битвы при Мальпаке в 1709 г. полевые армии, намного превосходившие численностью 100 тысяч воинов, существовали, по всей видимости, лишь в легендах.

Всю историю человечества до XVIII в. войны велись небольшими группами, речь шла о тысячах. И только в XVIII в. мы впервые перешагнули этап, когда речь идёт уже стала идти об очень больших массах. И с тех пор изменился принцип управления этими вещами.

Стратегия. Какие факторы мешают? Понятно, что наша задача — сконцентрировать силы. [Автор] объясняет, какие именно можно применять меры. И что мешает? Согласно основным теориям [Клаузевица], есть два препятствия — неопределённость и трение.

Неопределённость. Мы, простраивая нашу стратегию, никогда не знаем, какие будут шаги с противоположной стороны]. Поэтому нужно постоянно стратегию менять.

А трение — это то, что на земле будет совершенно не та история, как мы нарисовали себе. 

Д. На картах.

СУ. На картах.

[Автор] приводит пример, это «знаменитый план Шлиффена в Германии, который был подробно разработан за несколько лет до начала Первой мировой войны. Когда же в последнюю минуту Кайзер предложил внести изменения в план», чтобы использовать новые возможности, начальник Генерального штаба, племянник знаменитого Мольтке, который составлял это всё, он сказал, что всё, изменить уже ничего невозможно. Всё уже просчитано до такой степени. А там же план был такой, что они перебрасывают все дивизии на Западный фронт, громят французов. Потом быстро перебрасывают на Восточный, громят русских. И всё рассчитано, вплоть до того, как поезда будут идти по каждой станции, как будут грузить, сколько там обмундирования. У немцев всё было просчитано, уже нельзя ничего изменить. Всё уже катится [по накатанной].

С чем это связано? Выросли просто задачи. Если во время франко-прусской войны, это 1870 г., одна дивизия потребляла примерно 50 тонн припасов (дивизия — 50 тонн), то уже через 30 лет показатель вырос до 150 тонн. А к 1942 году припасы, находящиеся в Западной пустыне Египта, составляли 300 тонн. А союзники вообще исходили из того, что дивизии нужно 650 тонн. 

Д. Это полное снабжение? Патроны, медикаменты, топливо, ГСМ?

СУ. Да, по кругу. 

Д. Да, в принципе, наверное, должно быть так.

СУ. Прикинь: одна дивизия — и какая вокруг неё структура. Собственно поэтому трение в ХХ в. только усилилось. Оружие стало более скоростным и мощным. Но эти огромные массы и главное — системы снабжения, которые оборачиваются сотнями тонн.

Прикинь, сейчас у нас проходит спецоперация, и какие тонны этого всего нужно обеспечить! 

Согласно Клаузевицу, единственное, что может помочь вооружённым силам справиться с трением, — это опыт.

Без опыта вы ничего не добьётесь. То есть достаточно простые вещи, но он объясняет людям.

Следующий параграф — «Стратегия: применение силы». 

Каким образом применять силы? Клаузевиц объясняет, что главное — это сосредоточение сил и концентрация. Концентрация сил может иметь две формы: сосредоточение в пространстве и сосредоточение во времени. В пространстве — значит, что некоторые участки фронта оголённые, а силы стягиваются все на какой-то один участок. Автор приводит примеры древних войн и ещё он приводит интересные случаи, я тут себе отметил, из истории Израиля. И при этом иногда бывают неудачные [случаи] применения сил.

Он приводит

пример с атаками военно-воздушных сил США на немецкий шарикоподшипниковый завод Швайнфурте летом 1943 года. Первый налёт был успешным, но американцам не удалось добиться того, чтобы выпуск немецкой боевой техники прекратился <…>. Повторный рейд застал Люфтваффе уже приведёнными в боевую готовность, в результате чего четверть атакующих сил американцев была уничтожена.

То есть они хотели сконцентрировать силы, чтобы [уничтожить] конкретный завод, который именно шарикоподшипники производят — не по танкам бить, а по ключевому [объекту]. 

Как писал Клаузевиц, искусство подготовки к войне имеет такое же отношение собственно к войне, как искусство оружейника, изготавливающего шпаги, к искусству фехтования.

То есть люди, которые готовят, и те, которые потом исполняют, делают разные [вещи].

Ну и,

когда вся военная машина приводится в действие и начинает приносить ожидаемые результаты, обнаруживаются такие неприятные моменты, как её недостаточная манёвренность, трения и неопределённость, с которыми нужно будет справляться.

То, что мы наблюдали в начале спецоперации, когда люди многие рвали себе волосы: «Что происходит?!» Это обычная история, которая происходит в каждой войне, — это трения. 

Так, что я ещё здесь отметил? Вторая проблема в стратегии — что необходимо построить как можно более крупную машину, но с габаритами, позволяющими маскировать её от врага. То есть у вас она постоянно движется, но ваша задача – перманентно маскировать. И вот эта часть о том, как ведутся войны.

Пример:

…во время войны 1967 года (Шестидневная война), военно-воздушные силы Израиля, насчитывающие около двухсот единиц современных боевых самолётов, столкнулись с объединёнными военно-воздушными силами арабских стран, превосходящими их по численности примерно в два с половиной раза. И вот, утром 5 июня одна волна…

Обратите внимание, фраза:

Утром 5 июня одна волна сияющих истребителей за другой нанесли серию разрушительных ударов по аэродромам Египта, обнаружив за три часа более двухсот самолётов. Но пока эта операция была в самом разгаре, только четыре самолёта, что составляло лишь два процента их общего количества, оставались на домашних авиабазах, чтобы охранять тылы Израиля от возможных воздушных налётов со стороны Сирии, Иордании и Ирака. <…> На протяжении всей истории сторона, лучше других способная сосредоточить силы, <…> всегда достигала успеха.

Поэтому стратегия и концентрация сил, говорит [автор], важны не только в пространстве, но и во времени.

В стратегии важны две вещи: умение концентрировать силы во времени и в пространстве. То, что ты не можешь компенсировать во времени, ты можешь компенсировать в пространстве. Интересный пример он тоже приводит:

Уникальные характеристики стратегии требуют от людей личных качеств, необходимых для того, чтобы чувствовать себя уверенным в хитросплетениях всех манёвров и уловок.

Вот, например,

Юлия Цезаря с симпатией называли «лысым распутником». Король Франции Генрих IV имел обыкновение бросать знамёна поверженных врагов к ногам своей любовницы Габриэлы Д’Эсте. Молодой герцог Мальборо соблазнил любовницу самого короля Карла II Нелл Гвин, и однажды ему пришло убегать через окно, чтобы не быть пойманным. Ещё один, а именно Наполеон, любил жульничать в картах, равно как и совершать марши незаметно для противника. Одновременно с этим он обладал исключительными организаторскими способностями. Мольтке также был исключительно талантливым организатором; его распоряжения были образцом ясности и чёткости; однако в его характере присутствовала хитринка <…>.

О чём он говорит? Что в ходе войны возникает особый тип людей, которые ломают привычные для мирной жизни стереотипы и реализуют эти возможности. 

Но надо же всё объяснить? Ну, хорошо, война штука циничная. А во имя чего ведутся войны? Какие они? Ну вот, [автор] объясняет, что есть война по политическим мотивам. Война по политическим мотивам всегда ищет какие-то поводы. Если мы рассматриваем войну как продолжение политики, то любая политика всегда приведёт к войне, хочешь ты этого или не хочешь. И на это он настраивает, что рано или поздно мы все будем воевать, хочется нам этого или нет.

Но есть неполитические войны. Политические войны, они вроде понятны. Есть одна сторона конфликта, есть другая. И они находят повод, ради чего они, так сказать, схлестнулись. Но есть и неполитические войны. И [автор] напоминает, что

начиная с Гуго Гроция, если не Макиавелли, западная политическая мысль определяла войну как инструмент в руках государств, <…> не признающих над собой никакого суда и никаких законов.

То есть война — это самое суверенное право, наше самое высшее право, которое есть, — это право объявлять войну.

Д. Пойти соседа убить.

СУ. Да. Это наше право, вот как они это видели на Западе. Это же западный взгляд. Общество понималось как живая пирамида. Весь мир — это живая пирамида, которая состоит из множества частей. Наверху Бог стоит. Непосредственно за Богом — Папа Римский. Ну и дальше…

Д. Авторитетные люди. 

СУ. Да. А дальше уже, собственно, в этой пирамиде находились короли, дальше светская власть. И поэтому война начала считаться «продолжением правосудия, а не политики». То есть война, поскольку это высшее божеское распоряжение, и определяет, кто прав. А Папа Римский в этом смысле — арбитр. Он же выше этого всего находится. А короли пусть между собой конфликтуют. Ну это как-то надо объяснить? Это уровень неполитической войны. 

Правоведы уже в Средние века расходились во мнениях, какая война [является] справедливой, а какая — несправедливой. Они определили три признака справедливой войны:

  1. Первый признак: война «должна вестись публичной властью и не частными лицами», то есть королями, маркизами и т. п. 
  2. Второй: «она должна быть вызвана “справедливыми намерениями”, а именно — стремлением отомстить за оскорбление, покарать кого-то или добиться возмещения ущерба». Ну, то есть повод какой-то должен быть.
  3. И третий: «размер причинённого врагу ущерба должен примерно соответствовать причине, из-за которой ведётся война», то есть он тебе район разграбил, ты ему можешь в ответ…

Д. Око за око.

СУ. Ну, плюс-минус, да. Но вот

единственное, чем не могла быть война – это проявлением неприкрытого «интереса»,

то есть просто «я хочу или не хочу». Но как только боевые действия заканчивались, в силу вступал закон возмездия. То есть, отказавшись предоставить то, что по справедливости требовалось от него, враг превращался в преступника. [Другими словами], если над тобой [одержали] победу, а ты не предоставляешь то, что ты должен, тогда ты преступник, тебя можно казнить.

Д. Тут же грохнуть и забрать.

СУ. Да, и на этом всё завершалось. Таковы были правила войны.

Но в Средние века всё меняется. В Средние века люди, которые [участвовали] в войне, они уже начали разделяться. Были bellatores (воины) или pugnatores (бойцы). Позднее из них выделились chevalier (кавалерия), то, что называется Ritter, knight (рыцарь, от древнегерманского knecht), то есть выделились сословия. И тут важная вещь: если в античности война была делом многих профессионалов, то теперь это стало уделом единиц. То есть за оружие стали иметь право браться только рыцари, простолюдинам это было запрещено.

Там даже [приводится пример] истории, как люди из низшего сословия взяли оружие. В «Хронике первых четырёх Валуа» XV в. «описывается история одного французского солдата, происходившего из низшего сословия, который во время сражения убил графа Сент-Пола. Вместо того, чтобы быть награждённым своими командирами, он тут же был ими повешен». Это всё меняется в Средние века.

В Средние века использовали два разных слова для обозначения двух видов войны. Одну означали войной рыцарей против рыцарей, а другую – войной рыцарей против всех остальных людей. 

Д. «Мы за всё хорошее против всего плохого».

СУ. Вот та вторая, она не считалась войной,

война против тех, кого мы сегодня называем «гражданским населением», вообще не считалась таковой; это был своего рода заменитель войны, известный под названием «querre guerroyante»

(воинственная война). Это не война, это что-то вроде наказания. Им было в западло считать это войной.

Д. Ну, конечно! Что, притягивать гражданских, убивать, грабить?

СУ. Да. Ну, это же вопрос внутренних ценностей и как ты к ним относишься.

Ну, и, соответственно, второй тип неполитической войны – это религия. Тут мы выяснили — вопрос справедливости, как они искали себе поводы. Ну, и, соответственно, там главная штука – священная война.

Существует два типа священных войн – либо «против народов, которые были особо отмечены Богом как Его враги», и войны для достижения какой-то священной цели. В священной войне ещё с библейских времён «обязан был участвовать даже “жених, которого она застала во время свадьбы”». То есть, священная война – это та война, в которую все массы затягивались, это что-то большее. То есть, мы видим, что есть война как развлечение элит, или занятие элит, которые видят её таким образом, а есть война, в которую втягиваются массы, это священная война.

Священная война, конечно же, достигла своей вершины с крестовыми проходами, когда они перенаправили вооружённые массы разные. Там же были и рыцари, и простолюдины, был даже детский крестовый поход.

И вот движение было Pax Dei (За мир Божий). Это была попытка «обеспечить то, чтобы с христианами обращались не так, как с еретиками и язычниками. Впоследствии возникло движение Treuga Dei (Перемирие Господне), участники которого пытались ограничить продолжительность боевых действий. В итоге было разрешено вести бои только с понедельника по среду. Церковь даже интересовалась оружием, применяемым на войне; в конце концов именно Второй Латеранский собор, а не какой-либо рыцарский суд, в 1139 г. запретил использование арбалета как оружия, применяемого только против язычников». То есть, мавров стрелять можно, в своих [единоверцев] – нельзя. Но тут мы видим как раз ситуацию, когда вышло всё из-под контроля, и Ватикан как центр регулирования политического пытается, чтобы внутри между собой [христиане] особо не конфликтовали, а вот вовне – давайте все туда. 

Д. То есть, если силу некуда девать, то давайте все туда.

СУ. Ну, на Востоке, на самом деле, тоже не особо отличалось. Вот [автор] напоминает, что

Коран делит мир на две части – dar al Islam (дом ислама) и dar al Harb (дом меча), которые находятся в состоянии непрекращающейся войны.

Ну, и там тоже есть свои войны, джихады. И вот [автор] напоминает, что Аль-Мавради

разделил войны против мусульман <…> на три класса. Один вид представлял собой джихад против вероотступников (ahl al ridda), другой — против бунтовщиков (ahl al baghi), третий — против тех, кто отрицал авторитет духовного лидера (al muharabin).

То есть, тоже очень похожая история.

Но немного делили по-другому добычу на Востоке:

одна пятая часть принадлежала калифу, одна пятая – пророку (на практике это уходило на благотворительность), а остальное получали воины.

И в отличие от Запада, правила раздела добычи на Востоке устанавливались религией, калиф сам не мог изменить правила. То есть на Востоке правила религиозной войны были очень чётко прописаны, и это было достаточное понятие, как выживать. 

Далее параграф, в котором описывается «неполитическая война»: война за выживание. Ну, это, собственно, война, которая выросла у нас в партизанское движение, мы знаем её как партизанские, в первую очередь, движения. [Автор] здесь описывает, что впервые с этим Наполеон столкнулся в России, в Испании тоже было сильное [партизанское движение].

Но я специально здесь выделил… 

Д. Извини, тоже, кстати, французы считали, что партизаны наши — это нечестно.

СУ. Нечестно. Это другая война. Вот это пример из Израиля. Я тоже себе отметил:

Ещё один хороший пример войны как борьбы за существование показал Израиль в 1967 году. Окружённые численно превосходящим их противником, который никогда не скрывал своих намерений покончить с государством Израиль, как только ему представится такая возможность, израильтяне долгое время пребывали в тревоге. Когда в мае того года президент Египта Насер направил шесть дивизий на Синай, отклонил миротворческие инициативы ООН и закрыл Тиранский пролив, правительство и народ Израиля охватила паника. Когда Сирия и Иордания объединились в коалицию с Египтом, паника усилилась. Считалось — неважно, ошибочно или справедливо, — что второй Холокост неизбежен. Долгое время было модно, и не только в Израиле, сравнивать египетского диктатора с Адольфом Гитлером. Теперь же думали, что он и его союзники поставили себе цель уничтожить государство, истребить еврейское население Израиля и изгнать остальных.

Д. Первый раз слышу такое объяснение.

СУ. Философы!

И, соответственно, [автор] напоминает, что чем больше льются реки крови и тратятся средства на войну, тем настоятельнее становится требование, что всё это должно быть чем-то оправдано. Первоначальные и сравнительно скромные цели разрастаются всё больше и больше.

То есть по ходу войны приходится оправдывать, придумывать всё новые и новые [объяснения].

И вот он напоминает, как это было в США:

В конце концов, когда Генри Киссинджер возглавил Совет Национальной Безопасности США, он опубликовал статью, в которой говорилось, что США были во Вьетнаме просто потому, что были.

Д. Толковое объяснение.

СУ. Да, толковое объяснение.

Ну, в общем, он объясняет, что даже если вы ввязываетесь в какую-то непонятную войну, её нужно объявлять войной за выживание. И всё нормально.

Д. «Ой, белка! Она вроде хочет на нас напасть». Помнишь? Это самое главное — выкрикнуть первым фразу, что они хотят на нас напасть.

СУ. Да, но потом он вскрывает цинично… Я говорю, прелесть этой книги в том, что она цинична и практична. 

Параграф «Метаморфоза интересов». 

[Автор] напоминает:

Начиная с Маккиавелли и заканчивая Киссинджером, «интерес» был термином, отстаивающим ту цель, ради которой ведётся война. «Интерес» – это Ковчег Завета в храме политики.

Вот, чтоб никто не думал там, ещё что-то, ещё что-то. Ищите интересы.

«Интерес» всегда мотивировал человека со времён зарождения человечества. Например,

каждый воин североамериканских индейских племён стремился лишь увеличить количество coups (фрагментов вражеских тел или оружия) и получить трофеи (человеческие скальпы), которые в остальном были совершенно бесполезны

— как кубки, которые выигрывают. То есть совершенно бесполезные вещи. Ну, что тебе от этого скальпа? Но это сам факт — то, что мы разбираем в рамках всего, повышение авторитета, в том числе. Поэтому на войне исторически большинство племён, которые практиковали каннибализм, делали это не из-за голода. А

убитых воинов не съедали немедленно, они должны были играть роль основного блюда в празднествах, посвящённых победе.

То есть, целью является не убийство, а …

Д. «Сегодня вечером будем есть cтейки».

СУ. Да. Ещё [автор в качестве примера говорит] про жертвоприношения:

Чем храбрее пленник, тем более он ценен. 

Но цель, во имя чего ведётся война, — это, конечно же, «установление контроля над территорией». Вот, например, «у кочевых и полукочевых племён <…> отсутствует само понятие территориальности». То есть взгляд на территорию у нас сформировался позже, потому что очень долгие годы люди считали: ну, зачем какая-то другая территория? «Поэтому, если вооружённые конфликты и имели территориальную основу, то в связи с правами доступа к пастбищам, источникам воды и т. п.», то есть возникала ситуация, когда нужно ещё было выгнать кого-то оттуда. Не просто с ними повоевать, а их выгнать.

«Похожие представления преобладали и в классической Греции» в эпоху городов-государств, когда греки друг друга грабили, и с этого всё и началось.

Д. Дружба народов, с этого и началось.

СУ. Да. Соответственно, в XVII веке уже появилась, собственно, концепция, которая объясняла войну тем, что появилась уже идея самого государства, что есть некое государство. Раньше было как? «Государство – это я», ну, монархи какие-то, да. И вот, начиная с Людовика XIV и заканчивая Адольфом Гитлером, географическая экспансия и объединение стали самой главной целью и объяснением всех конфликтов. Тот мир, внутри которого он живёт, ему 300 лет — столько же, сколько и национальному государству. И внутри этого война, в общем-то, стала привилегией государства. Уже перестали ставиться вопросы о справедливости или несправедливости войны. Всё, это право, и закончилось это всё. 

Тут можно добавить о создании призывной армии массовой, которую Бисмарк довёл до совершенства в Германии, потом все заимствовали, и мы вползли в эпоху массовых войн, потому что 200 лет назад ещё войны были уделом меньшинства.

Д. Да, даже вспомним исторические ролики Клима, он всё время говорил, там какие-то сотни тысяч. Нет! Тысяча — тысяча пятьсот. Потому что проблема найти их, накормить их, перемещать их.

СУ. Да, конечно. И вот в ХХ веке эта философия войны тотальной постепенно становится уже несущей философией.

Мы уже разобрали две трети книги, у нас остаются такие основные главы: «Почему люди воюют» (где объясняется, почему это нормально) и «Войны будущего» (рассуждение о том, как мы будем воевать). Я повторяю, книга написана ещё в 90-м году, но она как раз про то, где мы сейчас находимся. Вот эти новые тринитарные войны — это то, что ведёт сам Израиль, то, что стало уже практикой.

Мы видим, как, в общем-то, воспитываются милитаристы, как всё научно объясняется. 

Д. Можно ли в завершение урока сказать такую фразу, известную всем: «Хочешь мира, готовься к войне».

СУ. Ну, в общем-то, да. Но здесь [автор] скорее говорит: «Хочешь мира, жди войны» и «Война неизбежна». То есть это ещё круче!

Д. «Это моё право».

СУ. Да, право сильного. Поэтому мы видим, что Израиль действует ровно по этой книжке. Тут они объявляют войну на выживание, тут они объявляют войну священную, дальше у них идёт война тотальная. Вот, профессора Иерусалимского университета готовят милитаристов.

Д. Ну, я тут вспомнил, что евреи действительно умный народ, всё по себе.

СУ. Я думаю, что в следующем уроке мы [книгу] уже до конца разберём, [поговорим] как раз о том, почему люди воюют и как видят войны будущего, то есть наше нынешнее.

Д. Спасибо, Семён, эта серия очень интересная. Все интересные, но эта — особо интересная, потому что она на злобу дня. Страшная книга! Ничего себе!

СУ. Ну, знать надо её, да.

Д. Надо обязательно знать! Спасибо. До новых встреч.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Was this helpful?

2 / 0

Добавить комментарий 0

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля помечены *