Социология здорового общества | [Теракт в Крокусе: реакция общества и политизированного меньшинства]

[Играет Аким Апачев и Дарья Фрей – Мы]

Семен Уралов. Здравствуйте, уважаемые подписчики. Под песню Акима Апачева «Мы» мы с Темыром Айтечевичем Хагуровым начинаем нашу «Социологию здорового общества». Несмотря на то, что на календаре 1 апреля, в этом году совсем не до шуток. Да и не только в этом. 

Мы проводим еще один уровень рефлексии, или даже пострефлексии события, безусловно отразившегося на всем обществе. И в рамках когнитивной войны, которую мы изучаем (кто не слушал лекции Темыра Айтечевича в Кубанском университете – советую), и с точки зрения девиантологии – смещения нормы. 

Музыка у нас всегда имеет значение. Прежде чем мы перейдем к собственно рефлексии события, я хотел бы понять, почему, Темыр Айтечевич, вы выбрали эту композицию? Тем, кто [слушает нас] в записи, я советую ее послушать. Это современная культурная пропаганда в хорошем смысле этого слова. Я точно могу отметить, что была фиксация на «мы», чего мы давно не видели. Это очень важно. Темыр Айтечевич, добрый вечер! Почему вы выбрали к сегодняшнему разбору эту композицию?

Темыр Хагуров. Добрый вечер, Семен Сергеевич. Добрый вечер, уважаемые слушатели. 

Трагические события в «Крокус Сити» и реакция общества на них (то, что мы сегодня будем обсуждать) опять очень остро поставили вопрос о гражданской мобилизации. Об ощущении единения и готовности сражаться перед лицом внешних угроз, не впадать в растерянность, в страхи, а консолидироваться и сражаться с этими угрозами снаружи и внутри. Это, наверное, лейтмотив вызова, стоящего сегодня перед обществом. Песня, собственно, об этом. Там есть апелляции к опричнине времен Иоанна Грозного, к консолидации. Нотки и параллели со временем Грозного не случайны. Тогда сложилась концепция государства российского, где все сословия и классы служат общему государственному делу, а классов привилегированных и паразитирующих не существует. Трагедия в «Крокус Сити» также напомнила сюжеты с коррупцией. Песня со всех сторон актуальная в текущей ситуации и в вызове, стоящим перед обществом.

СУ. Принято. Я бы тоже рекомендовал всем, кто профессионально интересуется политикой (а пропаганда и идеология неотделимы от политики), изучать творчество Акима Апачева. Это современная культурная пропаганда. Надо смотреть на эти слепки и обязательно слушать тексты. В этих текстах автор пытается донести [свои идеи] через диалоги с другими идеологическими авторами. Рефрен о том, что «дальше действовать будем мы» – это явно культурный диалог с Виктором Цоем. Правильно, Темыр Айтечевич?

ТХ. Да, совершенно верно. Этот мотив там тоже есть.

СУ. Еще 30–40 лет назад призыв «дальше действовать будем мы» Цоя был во многом анархическим. Он не был антигосударственным; другой вопрос, что его таким сделали демократы первой волны, особенно на выборах 1989-го года. Мы видели, что даже в 2020-м году музыкальные композиции Цоя были взяты в Белоруссии. Это очень четко было видно, как музыкальный рефрен, лестница, переброшенная ступенька в прошлое, в конец 80-х.

Я очень люблю идеологию и пропаганду в культуре, особенно в музыке и в поэзии. Мне интересно разбираться. Я когда с этой песней ковырялся, увидел культурный ответ поколения, выросшего на призыве Цоя, который прочитывался отчасти как анархический. Ответ теми же словами, но которые читаются уже не как анархические, а, как я бы это назвал, «имперские». От латинского impero, «субъектность». Получается интересная сорокалетняя динамика развития одного и того же слогана. Конечно же, посередке было переломное культурное явление – это появление феномена Данилы Багрова «Брата 2». Там сказали бандеровцам: «еще за Севастополь ответите». Через 20 лет это из культуры стало реальностью, и прозвучал новый рефрен. Я так вижу сорокалетнюю историю одного призыва и одного слогана. 

ТХ. Очень четкое замечание насчет имперского лейтмотива. Цой, как и в этой песне Апачев, озвучивал запрос общества на перемены и готовность действовать во имя этих перемен. Другое дело, что тогда не очень было понятно, какими должны быть эти перемены. Все понимали, что надо что-то менять, но в какую сторону? Ожидание этих перемен было обмануто, обмануто жестоко для существенной части населения. А сейчас ориентиры и угрозы более явные. Опыт этого сорокалетнего обмана и обманутых ожиданий тоже есть – песня звучит более концентрированно и определенно. Весь соглашусь.

СУ. Тут такое дело насчет обманутых ожиданий: мне кажется, что через семь лет всё стало понятно. Когда рокеры, ломавшие систему в 1989-м, 1990-м году как один оказались на сцене в поддержку Ельцина, стало понятно, что они поднялись на сотню, а то и две сотни номенклатурных ступенек. Как я иронизирую – Кинчев пел в «Алисе» о том, что каждый в душе Сид Вишес, на деле Иосиф Кобзон, а через 30 лет, когда начался конфликт на Донбассе, оказалось, что Иосиф Кобзон – это личность, а все мелкие рокеры санкций побоялись, сидели тихо и не отсвечивали. Очень интересно себя проявило поколение, бунтовавшее в нашем детстве. Мне лично было 10 лет, когда [прошли эти] демократические выборы, кризис нашей большой страны – 1989-й год. Наблюдал, но субъектом совершенно не был.

Темыр Айтечевич, я предлагаю двигаться к событию. Чтобы сначала мы прошлись общими мозгами – ваше восприятие, что это было и на что стоит обратить внимание в событии и его реакции общества. Пострефлексия. А потом пройдемся по пластам, как всегда: общество, государство, какие нормы изменились.

ТХ. Само событие разобрано достаточно подробно, и на ваших каналах, и на других ресурсах. Мы имеем дело с неклассическим террористическим актом. Как правило, классический террористический акт – это преследование политических целей (если брать терроризм так, как его понимали в ХХ веке). Здесь речь шла об убийстве как можно большего числа мирных граждан и травмировании общества. Это элемент нового типа гибридной войны – войны, использующая терроризм так же, как используют танки на поле боя. Это тот тип войны, к которому любое современное общество готово очень плохо. Наше тоже готово не лучшим образом, хотя реакция поддержки, реакция волонтеров, людей, сдававших кровь, помогавших развозить пострадавших после теракта – это, безусловно, заслуживает положительных оценок.

Само событие, с моей точки зрения, – это элемент гибридной войны нового типа, угроз нового типа, к которому современное техно-хрупкое общество готово плохо. В первые часы после теракта часто звучали вопросы: «Как так могло произойти? Почему не позаботилась служба безопасности?» Но этот сценарий может быть реализован практически в любом городе, в любом крупном торговом центре, на любом массовом мероприятии. Сами объекты и форматы форм социальной активности, с ним связанных, принципиально уязвимы для террористических угроз такого типа. Это долгосрочный вызов. Он требует переосмысления инфраструктурных и организационных решений.

Мне, как социологу, была интересна реакция общества. Понятно, что она была очень разной, но какие-то крупные блоки этих реакций можно выделить.

Первое – это рост массовых тревог и страхов. По-моему, это зафиксировал ВЦИОМ, но это бьется и с нашими исследованиями. Мы в конце уходящего года, в ходе большого опроса, который лег в основу подготовки доклада главе региона о состоянии гражданского общества, задавали вопрос: «Чего вы боитесь, чего опасаетесь?» Респондентами была молодежь до 35 лет. Очень много опасений было связано с угрозами безопасности. Сейчас мы зафиксировали скачок этих тревог в сознании общества. Люди действительно боятся, испытывают тревогу. Многие говорят, что испытывают растерянность. Это важный признак. Общество в заметной своей части пока не мобилизовано, не готово отвечать на угрозы консолидации воинственным настроением. Хотя, повторяю, речь не идет обо всем обществе, а о его заметном сегменте – если грубо оценивать, 40–50%.

Другое, актуализировалась дискуссия об отмене смертной казни. В нее включились достаточно активные представители религиозных структур русской православной церкви, причем авторитетные проповедники. Зафиксировали восприятие смертной казни, соотносящееся с российским чувством справедливости: что никакой гуманизм не отрицает самого явления смертной казни, в том числе гуманизм религиозный, поскольку есть преступления, за которые нужно карать с максимальной строгостью, и в ряде случаев страх – это то, что может удержать потенциального террориста. Мне кажется, этот момент дискуссии сейчас очень актуален. Нам предстоит столкнуться с угрозой вербовки непрофессиональных или полупрофессиональных террористов. Сейчас отдельные кусочки мозаики того, что происходило с молодежным сознанием, складываются в совершенно определенную картину угроз нового типа, к которым мы тоже пока не готовы. И не только с молодежным. По-моему, где-то у Чадаева на канале было, что и женщина, поливающая зеленкой избирательный участок, и террорист с автоматом – это биодроны, отличающиеся количественными характеристиками, но не принципиально качественными. В этом что-то есть. Это угроза, которая может быть ориентирована на молодежь.

Дальше – всплеск не мигрантофобии, но негативных отношений в адрес мигрантов по этническому признаку. Здесь, конечно, есть объективная составляющая: в ряде городов, населенных пунктов, ситуация с миграционной нагрузкой и анклавизация мигрантских сообществ кризисная или предкризисная. Это требует реакции и общества, и органов власти. В связи с этим поднята тема коррупции, ужесточения или исполнения миграционного законодательства. Указывают на то, что рабочие визы часто получают люди, плохо говорящие по-русски, что в ряде случаев приезжает не работник, а вся его семья, и возникает анклав, плохо вписывающийся в местный социум, и на уровне молодежи начинается агрессия.

image

Наконец тема, прозвучавшая вскользь, но, быть может, ключевая, если обсуждать ситуацию с мигрантами из республик Средней Азии. Это вопрос содержания учебников истории в государствах Центральной Азии. Мне приходилось держать в руках учебники некоторых государств, написанные маститыми профессорами, в том числе выпускниками МГУ, этнически принадлежавшими к этим государствам. Там весь период взаимоотношения с Россией подается в сугубо негативном ключе. «Была угнетающая царская Россия, был Советский Союз, насильно присоединяющий и эксплуатирующий, а теперь, слава богу, мы добились свободы». Это рефрен, встречающийся практически везде. Кто-то, обсуждая эту тему, сказал совершенно справедливо, что молодежь едет сюда с реваншистскими настроениями. Откуда возьмется уважение к культуре принимающей страны? 

Опять-таки, [наблюдаются] призывы посмотреть на то, как устроено миграционное законодательство в ряде государств, сохраняющих собственную идентичность.

СУ. По этому поводу есть шутка про трудового мигранта из Монголии, который работает кондуктором в троллейбусе и считает, что он собирает дань с москвичей.

ТХ. Что-то такое, да. Есть опыт государств, где это достаточно жестко выстроено, и где подобных эксцессов не происходит. Например, Саудовская Аравия, и не только она.

Целый ряд таких сложных тем возник. Я сейчас бегло описал то, что на поверхности мне бросилось в глаза. Там наверняка есть и другие аспекты, но это картина крупными мазками.

СУ. Отлично. Тогда по этим крупным мазкам будем щупать, где двигалась норма. У нас постоянно много новых участников (я вижу по никам), приходится повторять: первая-восьмая беседа цикла СЗО («Социология здорового общества») – это научная база, где рассматриваются все основные принципы, которые использует Темыр Айтечевич и которые осваиваю я, чтобы анализировать процессы в обществе с точки зрения девиантологии. Девиантология – от слова «девиация», отклонение от нормы. Есть два метода: норма как идеал и норма как общепринятое нечто, что можно двигать. Это я вкратце напоминаю.

Темыр Айтечевич, давайте по тревоге. Как мы установили давным-давно (и наконец-то это доходит до широких слоев общества), когнитивная война – это про психологическое состояние. Конечно же, цель и задача теракта в «Крокусе» – это шоковый удар по обществу, от которого многие до сих пор не могут оправиться. Также – шоковый удар по государству. Такие удары заставляют концентрировать усилия, ужесточать многие вещи. Но государство живет в своем логосе, в организованной действительности, а для общества психоэмоциональное отношение всё-таки важно.

Первый блок: какие нормы в обществе, с точки зрения тревог и страхов, были задеты? Что было смещено, а что не удалось поколебать? 

ТХ. Что было смещено? Наверное, самое девиантное из всего, что окружало теракт, опубликовали в первые часы. Сообщения из украинских пабликов со злобной некрофильской радостью на тему «так им и надо». Что-то по мотивам знаменитой скотской фразы «самка колорада с оторванными лапками». Некрофилизация сознания существенной части украинского общества опять себя проявила. Это потом стали быстро удалять.

Но, к сожалению, нельзя сказать, что наше общество тоже от этого совсем свободно. Знаменитый эпизод с отрезанным ухом вызвал, с одной стороны, стенания по поводу прав человека (как мне кажется, в этой ситуации неуместные), а с другой некрофильскую радость. Это было представлено не широко. Но включались отдельные призывы зверски убить [преступников] и переносы этого на этническую общность. 

Идеология этнической ненависти – это совершенно неправильная и наиболее явная девиантная вещь. 

Здесь ни в коем случае нельзя впадать в крайности. 

Надо видеть проблему, и эту проблему решать – и на уровне гражданско-общественных взаимоотношений, и на уровне государственных механизмов. Принцип «бей тех, спасай Россию» – это девиация, вещь крайне опасная для российского гражданского самосознания, учитывая многонациональный состав общества и разбуженные, не всегда залеченные исторические травмы (перестроечный и постперестроечный период). Здесь нужна взвешенность.

СУ. Я бы добавил, Темыр Айтечевич. Ко всем слушателям – посмотрите в своей ленте, кто у вас из знакомых форсил, усиливал эту кровожадную историю. И в плане каналов, блогеров, ЛОМов очень рекомендую пересмотреть и отписаться. Это очень людоедская история. Если долго всматриваться в бездну, бездна будет всматриваться в тебя. Те, кто очень много пасется в украинских людоедских пабликах и якобы что-то вам доносят, сами постепенно становятся людоедами, этого не замечая.

Этот закон работает неизбежно. Если бы люди внутри себя это фильтровали и вам преподносили, объясняли… А когда они начинают этим заниматься, постепенно сами становятся такими. Будьте осторожны и бдительны, в том числе, в соцсетях. Это я только усилил вашу мысль.

ТХ. Совершенно согласен. Разбудить танатос легко, эту тягу к смерти, а потом он может разрушать психику и доминировать в ней.

Противоположная девиация по содержанию – это рост тревог, страхов. Люди писали, что им теперь страшно выходить на улицу, посещать общественные места. Это растерянная позиция демобилизованной части общества. Эта часть, к сожалению, достаточно большая. Это те, кого вы не раз называли хатаскрайниками. «Слушайте, не трогайте меня, я за всё хорошее, лишь бы у меня не было проблем» – это потребительские настроения, когда главной ценностью в жизни является личное благополучие. Человек автоматически уязвим и перед страхами, и перед экономическими вызовами. 

Апеллирую снова к Виктору Франклу, любимому моему психологу: человек, чтобы жить по-человечески, должен любить нечто большее, чем он сам. Если ты любишь что-то большее, чем ты сам и твое благополучие, то, когда этому возникает угроза (твоей стране, будущему твоих детей, твоей вере – у каждого человека найдется набор чего-то дорогого, ради чего стоит жить, за что стоит сражаться и при необходимости даже умирать), нормальной реакцией будет праведный гнев. «Вам не удастся нас запугать, мы сплотимся, мы вас будем душить голыми руками». 

Это, конечно, в кавычках, но одним из самых вдохновляющих (если это слово подходит), обнадеживающих элементов событий в «Крокусе» был человек, один из зрителей, который вместе с другим [человеком] напал на террориста и отобрал у него автомат. Возможно, тут речь идет об обеспечении безопасности, но это нормальная реакция. Я напомню: после победы революции на Кубе спецслужбы Запада на какое-то время отказались от идеи проводить террористические акты, захваты самолетов. Не знаю, это происходит сейчас или нет. Кубинцы скручивали террористов, идя на ножи и автоматы голыми руками. Правда, многие имели опыт участия в боевых действиях. Разумеется, нельзя ожидать чего-то подобного от гражданских зрителей, когда они сталкиваются с угрозой расстрела из автоматического оружия. Речь идет о реакции общества. Праведный гнев, сплоченность и готовность доказать, что «ничего не выйдет, не получится нас запугать» – это речь о другом состоянии. О состоянии мобилизации, состоянии ГТО, готовности к труду и обороне. Это противоположно потребительским страхам или потребительской расслабленности. Это, наверное, второй сюжет со смещением нормы, который стоит отметить.

СУ. Получается, что самой правильной реакцией государства на такие настроения в обществе было бы массовое появление центров ГТО? Чтобы люди не просто пребывали в гневе, может надо во что-то превратить этот гнев? Во что-то конструктивное или продуктивное? С учетом того, что угроза с воздуха сейчас угрожает в принципе любому предприятию, учитывая, что диверсанты запускают и внутри страны, любой коллектив свыше 50–100 человек с отдельным помещением обязан переходить отчасти в такой режим (как минимум школа и выше по сложности). Например, противодроновая защита – это новая норма ГТО. Я проходил трехдневные курсы в прошлом году, чтобы разобраться, что это такое. Прокачаться надо, вспомнить многое из математики, овладеть рядом приложений – практические навыки, которые освоить может каждый. Это было бы нормальной реакцией на такой отклик общества, правильно?

image 6

ТХ. Совершенно верно. Нам нужно создавать широкую сеть центров гражданской обороны. Это может быть на базе государственных структур (здесь и коммерческие компании могут подключиться) со всем комплексом реакций безопасности: угрозы террористической атаки, оказание первой медицинской помощи, угрозы дроновой атаки. Специалисты, готовые провести обучение, есть. При желании с ними можно взаимодействовать.

Вторая часть (мы сейчас это на уровне края пытаемся прорабатывать, было рабочее совещание в министерстве) – широкая сеть военно-спортивных клубов. Они должны действовать, наверное, в каждой школе. Очень важно привлечение к руководству мужчин, желательно бывших офицеров. Здесь вопрос прохождения переподготовки – мы разработали педагогическую программу. Конечно, есть риски, особенно люди с боевым опытом – насколько в хорошем состоянии психика и прочее. Но я напомню, что после Великой Отечественной войны поколения фронтовиков, прошедших тяжелейшие сражения вернулись в общество, пошли в школы директорами, учителями истории, физкультуры и так далее. Сейчас [стоит] задача включить носителей воинского духа в организацию работы военно-спортивных клубов с молодежью. Помимо центров гражданской обороны, о которых вы говорили.

СУ. Темыр Айтечевич, по этой теме у нас напрашивается разбор фильма. Нэпманы в нашем клубе посоветовали: «Зеркало для героя», фильм 1987 года, [снятый на] Свердловской киностудии. Это анонс для наших самых внимательных слушателей. Будем разбирать этот пример советской античности; там эта тема [поднята]: фронтовики и общество с абсолютно расслабленными людьми. Очень хорошо показано.

У меня вопрос тогда по второму блоку. Мигрантофобия как российская норма («норма» в смысле западном – то, с чем мы живем) существует давно, лет 20. Я напомню, в начале нулевых был всплеск скинхедов, неонацистских околофутбольных движений. Они были на пике в начале 00-х, в конце 90-х, и потом постепенно многие из них отчаливали по соседству. Самая яркая фигура – Сергей Коротких «Боцман», нацист, уходящий корнями в Белоруссию, потом наследивший в России, когда они убивали мигрантов, а в результате оказавшийся на Украине в числе карателей. Засветился в Буче, был одним из организаторов «Азова». Интересная такая биография. И служба в спецназе, и явный терроризм.

Мы имеем с той стороны профессионалов. Еще прошу обратить внимание на безуспешные, но террористические рейды, которые осуществляют запрещенные террористы-иноагенты в сторону Белгорода (РДК и прочее). Они тоже плотно укомплектованы русскими нацистами, со свастиками и со всеми делами. 

Есть тема, давно сидящая занозой внутри нашего общества. Внешний фактор мигрантов долгие годы был смешан с внутренним фактором. С одной стороны, выходцы из Дагестана (Северного Кавказа, как это называлось) в столицах были фактором раздражения, хотя они были согражданами. В том случае мы имеем дело с иностранными гражданами, а 15–20 лет назад не менее остро было и с согражданами. А где-то оно и остается. Вопрос не то чтобы острый, а глубокий, он живет внутри нашего общества уже целое поколение. Я знаю москвичей (я наездами в Москве, но они на моих глазах выросли, подростки сейчас), [живущих] в этом новом мире, где таджики – это всегда дворники, а узбеки – всегда [держат] кофейни. Это какое-то другое, иное общество.

Темыр Айтечевич, учитывая, что вы давно наблюдаете и исследуете [эту тему] – за 20 лет мигрантофобии как менялась норма? В какой точке мы сейчас находимся? Процесс, согласитесь, очень длительный. В Краснодарском крае, я знаю, есть особая история с выходцами из Армении… На протяжении поколения как менялась норма в отношении к приезжим?

ТХ. Здесь какая история. Миграционная нагрузка высокая, особенно на обе столицы (Москву, Санкт-Петербург), на такие регионы как Краснодар (регион пограничный, потоки миграционные с Северного Кавказа, и с соседних государств, и приезжие из других регионов России), в ряде уральских городов.

Как менялось? Потихоньку приспосабливались. Произошло частичное включение. Самая большая диаспора на Кубани – армянская. Она в основном включена в жизнь, в деятельность региона, поскольку это очень давняя история. Они живут тут давно, хотя внутри диаспоры различают первую, вторую, третью, четвертую волны. Внутри они не всегда между собой ладят, но это пример включенной, очень социализированной диаспоры. А где-то они анклавизируются и оказывают давление, коррумпируют органы правопорядка. Местное население травматично это воспринимает, но ничего противопоставить не может. Мы наблюдали случаи экстремистского противопоставления, когда русские националисты как-то себя проявляли. 

Мне кажется, ближе к норме [находятся] регионы, общества, где большая часть населения – это люди русские, причисляющие себя к русским. Там где острые ситуации с диаспорами, с миграционной нагрузкой, [проявляется] консерватизм и традиционализм. Может быть, даже умеренно правого толка. Я в качестве такого движения, сослался бы на движение «Северный человек», существующее во многих городах России. Это ребята на грани, они вышли отчасти из околофутбольщиков, но остаются, насколько я знаю, в пространстве закона. Это те, кто дружит с батальоном «Эспаньола», воюющим на Донбассе, который тоже укомплектован бывшими околофутбольщиками. Традиционализм с нотками агрессии разный бывает. Какая-то часть оказалась в стане [украинских] нацистов, а какая-то часть с ними сражается. Основной посыл у этих ребят – вернуть русскому народу национальное (в хорошем смысле) воинское самосознание.

Сейчас не вспомню, кто из подвижников Кадырова знаменитую фразу сказал в Москве во время публичного выступления. Говорит: «Слушайте, русские, вы когда пришли на Кавказ, мы вас зауважали, вы были народом воинов и монахов, вы верили в Бога, вы хорошо сражались, вызывали уважение, ну так где всё это сейчас?» Ни в коем случае это нельзя расценивать как выпад в сторону русского народа! Но мы должны понимать, что в многонациональном российском обществе большая часть генетического кода – русско-православная. При всем уважении к другим традиционным религиям, другим этносам, включенным в большую семью российских народов, важно сохранять ядро культурного кода.

Я перефразирую слова лидера движения «Северный человек», Миши Маваши. Есть такой, известный в определенных кругах, музыкант, спортсмен и общественный деятель. Он говорил, что когда видят центр адыгской культуры, армянской, таджикской, все реагируют положительно, а когда речь идет о центрах русской культуры, если там что-то выходит за рамки песен и танцев, то это начинает восприниматься с опаской. «А не пахнет ли там национализмом?»

Возвращение здорового самосознания! Мне сложно представить, что ситуация с мигрантами, например, в Чечне, в Грозном, очень сильно себя проявляет, и группы приезжих пытаются там анклавизироваться, при всей условности этой метафоры и затрудненности её переноса на общероссийское пространство. Понятно, что есть специфика, но речь идет о самосознании общества. Опять сошлюсь к той же Кубе – в таких формах это не существует. Такие соображения.

СУ. Принято, хорошо. Тогда я предлагаю приблизиться внутри этой темы к вопросу о миграционной политике. Мы определили, что к чужакам мы относимся хорошо, но хотим, чтобы они соответствовали какому-то там ряду требований, чтобы их внутри не покрывала мафия. Недавно был на днях арестован какой-то быстро уволившийся высокий чин в Петербурге. Ему вменяют порядка 100 тысяч легализаций мутных тем с мигрантами. Что-то там было с регистрацией. Раньше это был ФМС, теперь ФМС ликвидировали, началось МВД. А так как в свое время это выводили из МВД, мы вернулись на очередной круг.

Какие будем делать выводы? Понятно, не обсудишь в коротком формате, но [какова] концепция миграционной политики для здорового общества с вашей точки зрения? Представим, что мы обладаем возможностью сделать концепцию для большого начальства. Что должно быть концептуально заложено в здоровой миграционной политике России?

ТХ. Первое, что должно быть заложено, – убрать экономоцентризм как главный принцип принятия решений и формирования политики. Это наследие ультралиберальной эпохи 90-х и 00-х, когда экономическая целесообразность была главным. Руководители крупного бизнеса, особенно строительного, где создаются рабочие места, говорят, что это дешевая дисциплинированная рабочая сила и с ней выгодно работать – это позволяет снижать издержки. Здесь должна проявиться по максимуму роль государства. Это не экономический вопрос, это вопрос государственной политики. Вопросы экономической целесообразности должны быть оттеснены на второй план. С этой целесообразностью связаны и теневые схемы легализации иммигрантов, их работа без оформления, и так далее.

Как, с моей точки зрения, это должно выглядеть: очень прозрачная железная система прибытия. Человек регистрируется. Если он приехал первый раз и подтвердил знание языка на приемлемом уровне, ему дается полугодовая виза. Он зафиксирован абсолютно во всех информационных системах. Он не может здесь что-то натворить, выехать обратно, поменять данные, а потом вернуться как другой гражданин (это распространенная история, о которой многие говорят). Приехал, поработал полгода. Если нет никаких замечаний и нареканий, вернулся назад. Через полгода можешь приехать еще раз. Второй раз поработал – нет замечаний, вернулся на полгода. На третий раз или на четвертый можешь привезти с собой жену и детей (но не родителей, не бабушек-дедушек). При этом ты легально официально трудоустроен, работодатель платит соответствующие налоги. Да, это снижает его прибыль, но в данном случае прибыль определенной группы бизнеса равно угроза существенной части общества.

image 5

Здесь вопросы к тому как работает структура, вопрос коррупции. Тот случай, когда бабло не побеждает зло, а умножает его. В целом ряде отраслей коррупция – это угроза национальной безопасности.

Какая-то модель по мотивам того, что есть четкий контроль, представление о том, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Любое правонарушение здесь означает пожизненный запрет на въезд в страну пребывания. С моей точки зрения, это должно выглядеть так. Поскольку опять где-то в пабликах, в антимигрантски настроенных сообществах фиксируются случаи, когда молодые люди начинают делать замечания девушкам, что они неподобающе выглядят… Это вызывает агрессию и неприятие со стороны принимающего общества.

Здесь важно избегать крайностей. Речь идет о миллионах человек. 

Сейчас самое глупое – повестись на поводу мигрантофобских настроений и способствовать провокации глобального конфликта между местными сообществами. Эта угроза вполне реальна. Ее всеми силами надо избежать, но поставить ситуацию под контроль. «Мы всем рады, всех воспринимаем как братьев, это существенная часть общей истории, но это должно подкрепляться ответным уважением». 

И огромный пласт вопросов к дипломатическим службам в отношении содержания учебников по истории в странах исхода. Я сейчас упрощаю, там очень много маневров: нам очень важно не потерять государства Центральной Азии, за них идет конкуренция, к ним и Америка проявляет интерес, и Британия, и Китай. Но если мы дружим и устраиваем долгосрочные отношения, тогда не просто центр русского языка и культуры [должен быть], но и ревизия учебников истории. Это то, к чему надо идти, поскольку там воспитывается поколение, настроенное реваншистски по отношению к России. К сожалению, это так.

СУ. Надо сказать, концепция колониализма и советофобии процветает и внутри регионов России. [Есть] отдельные версии, но нет единой концепции, например, по отношению к политике Сталина. Очень много где всё проистекает из 90-х. Иного способа, кроме как представить свою гармоничную версию истории я не вижу. Но я могу поделиться своим концептом миграционной политики России. На уровне схемы, я насчет монастыря и устава согласен. Но я считаю, что работу с уставом надо начинать еще раньше. 

Первое – четко нужно определить круг союзников и соседей. Не сложно строить миграционную политику по отношению к Кубе или к Вьетнаму, с которыми у нас нет границ. Это достаточно просто. А выстраивать политику по отношению к соседу – это совершенно иная история. Граница – это всегда условность, она одновременно есть и в головах. Вернее, важно, чтобы она была в первую очередь в головах, иначе придется очень много тратить ресурсов на ее физическое обеспечение. Я напоминаю, что например с тем же Казахстаном у нас граница примерно 7 тысяч километров. Самая протяженная в мире, ничего себе граница!

Право безвизовых, особых отношений с Россией должно быть у тех, кто попадает в двойную категорию союзников и соседей. Союз – это что? Это всегда взаимозависимость. Конечно же, это идет в разрез с концепцией «незалежности» в ее самой крайней [форме], но придется учиться строить союзы. Тогда этот приоритет превращается в систему взаимных обязанностей. Тогда система МВД должна получить доступ еще до того как. Не потом искать преступников, а видеть в системе МВД Таджикистана, например, людей, совершивших преступления. Им изначально будет закрыт вход. Как показывает опыт, те, кто нашкодил лет в 20, часто потом меняют юрисдикцию, тикая от ответственности из своей республики.

У тех, кто соответствует критериям союзничества, более прозрачная граница. По факту, это реализуется с Белоруссией. У нас давным-давно граждане Республики Беларусь равноправны. Мало кто об этом знает, но граждане Беларуси не только имеют право голосовать у нас на местных выборах, где они прописаны, но даже избираться в местные органы власти (городские советы, районные). И обратно: граждане России, постоянно проживающие в Белоруссии, тоже [имеют похожие права]. Я даже знаю несколько случаев в Могилевской области. Не говоря уже о работе в исполнительной власти. Это глубокий уровень двусторонних отношений.

image 4

Чем глубже уровень союзничества, тем выше уровень проникновения для этих граждан. Это первый уровень устава, который должна выставлять Россия. Если вы союзники и соседи, тогда у вас будет, грубо говоря, белорусская модель: глубочайший уровень интеграции. Чтобы до него дойти, нужно раз, два, три, четыре, пять. А там всё очень четко. Если мы разложим на пласты, мы видим глубокий уровень интеграции МВД. Причем доходит до смешного, это белорусы чаще всего попадаются. В Белоруссии очень жесткая [законодательная политика] по поводу алиментщиков – там отлавливают мужиков, не выполняющих обязательства, и садят. Жестко, как в советские времена. И они очень часто в Россию убегают, думают, что они спрячутся. Но не получается.

Второе: глубокий уровень изучения русского языка. Как только в вашей республике будет такой же уровень изучения русского языка как в Белоруссии, вы достигнете такого же уровня интеграции.

Третье: уровень безопасности. Россия вправе выставлять требования по уровню безопасности. Что имеется в виду? 

Первый уровень – мы отсекаем, кто нам союзник. Если ты не союзник, то извини, дорогая республика, иди на общих основаниях. Меня, например, немножко напрягает наша политика в отношении Узбекистана. Официально Ташкент не вступает в союз с Россией, ни в ОДКБ его нет, ни в ЕАЭС. Какие-то особые отношения. Это не очень правильно на уровне схемы. Например, украинская трагедия – это результат двусторонних отношений на уровне элит. Вроде договорились, но это не было институционализировано и накрылось. Но я не являюсь экспертом по Узбекистану, не слежу за теми, кто не является нашим союзником. Просто не понимаю, почему такой уровень преференций. Я считаю, тут надо идти не путем дискриминации, а путем поощрения. «Да, это хороший уровень, и безвиз, и лояльное трудоустройство, но для этого республика должна соответствовать уровню союзничества и соседства». Как вам такая концепция, Темыр Айтечевич?

ТХ. Поддерживаю полностью, Семен Сергеевич. Есть союзнические обязательства, понятные правила игры и соответствующие преференции. Абсолютно правильная концепция, что работа над уставом должна предшествовать допуску в монастырь.

СУ. Самое главное – есть разные нормы. Идеальная норма – это Белоруссия, туда надо стремиться всем остальным союзникам (есть свои отношения по поводу углубления интеграции, мы это выносим за скобки). Безопасность, русский язык и уровень сотрудничества по линии МВД и военной безопасности. Всё понятно, отнормировано, зафиксировано, отлично, поехали.

Темыр Айтечевич, давайте [разберем] третий оставшийся уровень. Пробуждение танатоса. Это одна из ваших центральных линий в книге «Девиантология». Я напоминаю, кто хочет глубже – необходимо прочитать труд Темыр Айтечевича, там всё разобрано по пунктам. Про пробуждение танатоса хотел бы поговорить, про риски для общества, особенно для неполитизированого человека. 

Тут в чем диалектика? Больше всего меня отчасти выбесило и разочаровало то, что этим занимались мои давние знакомые. Это паразитирование на зле, на эмоциях, возникающих у людей, с целью выбивания донатиков и лайков. Это всё конвертируется в бизнес-модель, я ее называю именем Толи Шария, потому что он это очень давно поставил на поток. У него в принципе такая модель. Он просто известен, но у нас тоже таких хватает. Что я обнаружил – эти люди практически все находились за пределами Москвы. Понятно, что не внутри Новороссии, где идут боевые действия, там люди на такое не обращают внимания. Эти люди из теплых, спокойных мест, из глубокого тыла, конкретно давили на эмоции, а потом срочно занялись так называемыми сборами. Такая отдельная бизнес-модель в среде ЛОМов, блогеров и медиа-излучателей. Паразитировали на этой трагедии, и многие продолжают паразитировать до сих пор. 

Я бы хотел, Темыр Айтечевич, чтоб вы разъяснили, что происходит с человеком, который будит тот самый танатос. Во-первых, что это значит: разбудить танатос (применительно к современности), и что происходит с таким человеком. Я вижу, что оно безвозвратно сказывается на личности.

ТХ. Безусловно. Танатос – это отсылка к Фрейду. Он говорил, что у человека есть два базовых инстинкта: эрос и танатос. Иногда их примитивно, упрощенно трактуют как сексуальность и агрессивность, но речь шла о чем-то большем. О двух началах, двух типах жизненной силы: любовь к жизни и любовь к смерти, тяга к смерти, влечение. Что означает разбудить танатос?

Во-первых, это упиться ненавистью. Как правило, это происходит как компенсация страха. Людям свойственно бояться, это нормально. Но в Евангелии сказано: совершенная любовь изгоняет страх. И главное лекарство против страха – это любовь. Когда ты любишь что-то так сильно, что готов за это умереть. Это то, с чем Советский Союз победил фашизм – 

Вставай, страна огромная…
Не смеют крылья черные
Над Родиной летать,
Поля ее просторные
Не смеет враг топтать!

Это недопущение зла и готовность с ним сражаться во имя любви к тому, на что это зло ополчилось. Это одна история, оправдание праведного насилия по отношению к злу.

А есть другая история. Когда ресурса любви нет, но есть страх, который надо преодолеть, человек обращается к ненависти, начинает кого-то очень сильно ненавидеть. Главное содержание его эмоциональной жизни, а потом и жизни в общем, связано с ненавистью. Пробуждается танатос, дающий человеку видимость энергии. На самом деле, он эту энергию забирает. Повторяю, штука это опасная.

И есть, наконец, коммерческая эксплуатация танатоса. Это хорошо известно массовому шоу-искусству: легче всего апеллировать к импульсам биологическим, сексуальным или связанным с насилием, со смертью. Они безусловны, они воспринимаются психикой. Если кто-то предлагает публике шокирующие кадры, картинки, подробности – это у определенной части общества будет всегда вызывать повышенный интерес. Это та самая история компенсации глубинных страхов через обращение к этим образам. И это тоже коммерчески эксплуатируют.

Но здесь есть и другой аспект. О нем не получится сказать подробно, но буквально несколько штрихов. Давно мы обсуждаем такую тему, как некрофилизация детской культуры. У меня писали на эту тему дипломы, однажды чуть даже кандидатскую девочка не защитила – бросила. Есть на эту тему исследования разных ученых. Образы смерти очень настойчиво внедряются в детскую, подростковую культуру. От каких-то мармеладных глаз (такое неявное снятие табу на каннибализм) до кукол, которые спят в гробиках. Зомбокуколки, дегуманизированные персонажи многих мультфильмов и фильмов, оборотни, вампиры, нечисть, яркие образы насилия в целом ряде мультфильмов. 

Сейчас возникает интересное явление, мы с коллегами назвали это цифровым сиротством. Дети, начиная с 10–13 лет, ниже возраста риска (мы обычно границу видели в лет 14, когда подросток становится уязвим, а сейчас это упало почти на 4 года), живущие вроде бы с нормальными родителями, всё хорошо в семьях, но ментально ребенком управляет смартфон и контент в нем.

Я возвращаюсь к нашей беседе несколько передач назад. Мы в конце прошлого года разбирали «Слово пацана». Разбирали его как взрослые люди. А мы сейчас видим, что этот сериал массово смотрит та самая группа – 10, 11, 12, 13 лет. Возникает детская версия квазикриминальной субкультуры. Она распространяется по школам, в детских сообществах. Возникла целая медиаиндустрия, ориентированная на школоту. В Краснодаре надписи появляются: «УКК». «”Универсам” – короли Казани», если фильм брать, а наша детвора это читает как «”Универсам” – короли Краснодара».

Детский тренд на криминальную культуру – это тоже синдром некрофилизации. Там-то [есть] образы насилия, причем насилия без высокой смысловой нагрузки. Потенциально, это рекруты – либо в одноразовые террористы, либо в массовые протестные акции. Резкое омоложение, насыщение образами положительного восприятия смерти и насилия детской культуры – это очень тревожная вещь. Пока этот вызов только начинает осознаваться социологами и педагогами. Пока мы на него еще не реагируем. Такие размышления.

СУ. Принято, есть о чем подумать. Я думаю, нам нужно будет когда-то разобрать «Слово пацана» с [другой] точки зрения. Может быть, когда накопятся реакции феноменов, социология какая-то появится, как и где отреагировала молодежь. Это будет интересно разобрать. Я вижу очень похожее наследие, как в свое время оказала «Бригада». Они дуплетом пошли: сначала «Бандитский Петербург», а потом «Бригада». Это был хвост 90-х, вроде уже организованной преступности не было, а в массовой культуре – ностальгия, которой, не буду скрывать, я и сам в свое время поддался. В среде своей, так сказать, среды, с кем общался. Это, конечно же, романтично. Это технология.

Я сейчас в когнитивных войнах глубоко изучаю тему технологии создания племени-народа, банды. Банда – это его конкретное проявление. А племя людоедов – это когда мы общество воспринимаем как территорию охоты, а не территорию таких же как мы. Так как людоеды вне закона, это всегда тайный коллектив, он прячется. Задача людоедов в чем? Превратить других людей в скот, в нелюдей. А для этого им надо самим стать нелюдями. Это взаимная технология, когда ты других превращаешь в скот, унижая до нелюдей, а сам постепенно становишься нелюдем. Это и есть технология нацификации за счет создания племени людоедов внутри народа или города. В поселке невозможно, там все друг друга знают. Нужен большой населенный пункт, чтобы племя могло мимикрировать под нормальных людей – дома они себя ведут как обычные люди, а когда сбиваются в коллектив, становятся племенем людоедов. На такие я размышления пришел, наблюдая за этим.

ТХ. Абсолютно согласен. Совершенно так и есть. Это трансляция на уже не подростковый, а детский уровень криминальной идеологии. Эта идеология была в свое время проблематизирована Достоевским: есть «твари дрожащие», есть «право имеющие». Как сейчас, пацаны и чушпаны? Это дегуманизация тех, кто является объектом агрессии. Совершенно верно, это очень опасная вещь. Единственное, что этому может полноценно противостоять (это я опять: кто о чем, а шелудивый о бане) – это воинский дух. Тяга к силе есть и у детей, и у подростков. Та же «Бригада», чем она привлекала? Сильными мужскими образами. Тяга к силе может удовлетворяться за счет криминально-насильственных некрофильских форм, а может за счет воинского духа. А он полностью противоположен духу криминальному и некрофильскому. Воин – это человек, сражающийся во имя того, что он любит. Сильные люди, добрые люди. А представитель криминала – это человек, эксплуатирующий слабого, это социальный хищник, каннибал.

СУ. Да, согласен. Как показывает опыт, что в систему МВД, что в криминал идут со схожими личностными задатками, но в систему правоохранения идут люди, способные работать в системе, а в криминал уходят люди с психологией одиночки. В конце концов, все банды заканчивают тем, что все друг друга кидают, сдают. Это путь в никуда, это тот самый танатос.

Темыр Айтечевич, спасибо большое за продуктивный вечер, что нашли время.

ТХ. Спасибо вам, Семен Сергеевич.

СУ. Уважаемые слушатели, Темыр Айтечевич Хагуров, социолог-девиантолог, с нами на связи. Да пребудет со всеми нами чистота понимания. До новых встреч! А с самыми любознательными встретимся в НЭПе через час. Пока.

ТХ. Всего доброго, до свидания.

СУ. Всего доброго. И «Зеркало для героя» тогда [разберем], очень классный фильм, Темыр Айтечевич, надо смотреть.

ТХ. Принято, Семен Сергеевич. Спасибо, до свидания.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Was this helpful?

2 / 0

Добавить комментарий 0

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля помечены *