Словарь когнитивных войн | Ответы на вопросы. Политэкономия рабства и внешнего управления

Философский субботник-22 с Тимофеем Сергейцевым

Семён Уралов: Здравствуйте, уважаемые подписчики! На календаре 9 сентября, суббота, а значит время Философского субботника. Сегодня у нас тема — ответы на вопросы на большую подтему, которую мы обсуждали на протяжении пяти выпусков: темы рабства, господства, экстерриториального сословия и вообще политэкономии, как направления отдельные. Поэтому сегодня будут ответы на вопросы, то есть — углубление, я это все-таки больше понимаю, не просто как ответы на вопросы, а больше погружение в тему, я именно так подготовил вопросы. Но музыка всегда имеет значение. Для тех, кто слушает нас в записи или только недавно присоединился, мы настраивались на беседу знаменитым саундтреком к «Звездным войнам», вы все его знаете, переслушайте. У меня даже он был на телефоне долгое время в качестве звонка. Это, конечно, картина, можно сказать, эпохальная с точки зрения и политики, именно то, что мы обсуждаем, и политической культуры.

Тимофей Николаевич, привет и разъясняй, почему мы слушали эту легендарную композицию.

Тимофей Сергейцев: Привет, смотри, как интересно, действительно, «Звездные войны» — это великое американское идеологическое произведение, прежде всего; потому что оно нам рассказывает о главной теме всей американской истории, что это борьба за свободу. Собственно говоря, и нас упрекают, нашу историю, нашу судьбу историческую ставят под удар критики именно таким способом, наши оппоненты: «А вы в течение своей всей истории за свободу не боролись. И даже то, что привело к появлению Советского Союза, — это не борьба за свободу, это в лучшем случае борьба за кусок хлеба, и все равно вы построили тоталитарную машину власти и подчинения. А мы всегда боролись за свободу, мы — нация, созданная борьбой за свободу».

И эта борьба за свободу трактуется в этом фильме, во всяком случае, в его первоначальной части это особенно хорошо показано. Сомнения начинаются позже, в современном продолжении, а в шестидесятые годы все очень определенно. И, конечно же, мы должны испытывать к империи отрицательные эмоции: это плохие парни, это отрицательные герои. Положительные совсем другие, они восстание поднимают против этого всего. Но музыка, как ты справедливо заметил, имеет значение, и слушая эту музыку, я всегда не мог отделаться от ощущения, что ведь она по-своему завораживает, она по-своему привлекательна. И там тема привлекательности темной стороны все время обсуждается, а то — что бы на нее переходили люди. Потом постепенно выясняется, что и Дарт Вейдер тоже взялся-то откуда? Позднейшее развитие истории показывает, что он из тех же джедаев.

Но я не хочу сейчас анализировать буквально миф сам, как он устроен. Хотя он устроен показательно: есть сила, у нее есть темная и светлая сторона, сила в сущности едина, она должна находиться в некотором балансе, Бога никакого нет. С намеком на некую очень провосточную стилистику — в реальной идеологии американской вы не найдете подобного рода метафизики. А фильм и произведение эта метафизика насквозь пронизывает. Это первое, что вызывает некоторые размышления и подозрения. А сегодня мы уже ведь рефлексивно обращаемся с этим материалом. Ты сказал, что у тебя в качестве рингтона стояла именно эта тема.

СУ: Да, она очень дисциплинирует, вообще она отличная.

ТС: Да, так, а мы за империю, и что? Этот рефлексивный оборот мы уже освоили. Он, кстати, повторяется в современной, нынешней, текущей лингвистике противостояния нашего с той стороной мира — в чем? Нас кем еще называют? Империя — это уже немножко предыдущая версия идеологическая. А мы теперь же орки, да? Мы орки, а они эльфы.

СУ: Империя развитая, а мы как бы недолюди.

ТС: Да, потому что, то было про Советский Союз, а он же рухнул.

СУ: Да.

ТС: Рухнул. И на руинах империи живут орки, да? Другое произведение использовано в качестве подложки для этой идеологической картинки. Мы же и к этому рефлексивно относимся: хорошо, орки. Мы как-то слушали, по-моему, или собирались послушать, я уже запамятовал на 22 обсуждении, песню Елизарова «Мы больше не орки».

СУ: Мы ее точно обсуждали, мы слушали «Советский Союз» и точно ее обсуждали.

ТС: И точно ее обсуждали. Хорошо, хотите, чтобы мы были орки, так, пожалуйста, в принципе, мы не против; победим вас как орки, если это нужно. То есть у нас уже появилось рефлексивное отношение к этим картинкам. А музыка, как и метафизика, скрытая за сюжетом, они ведь не могут быть использованы как пропаганда, не получается это. Видишь, тебе понравилось, и мне нравится эта тема. Она сопоставима с «Полетом валькирий» из «Золота Рейна» Вагнера по своей ясности.

И, в качестве комментария окололитературного, околомузыкального, я что еще хочу сказать, Оруэлл же нам объяснил, что вся технология пропаганды и смыслового управления — она западная и направленная, прежде всего, на само же западное общество, лишь потом уже на нас, в качестве первой или второй производной. Она ведь и строится на том, что производятся операции с самим языком. В переводах это называется двоемыслием, а Галковский верно заметил, что можно было бы назвать в переводе и диалектикой. А от себя добавлю, а зачем отказываться от одного из терминов, можно использовать оба, и тогда говорить о «диалектике двоемыслия».

СУ: Отличная эта штука прямо.

ТС: Да. Один из таких приемов по отключению языка от использования его нами в чем заключается: Давайте будем прямо сразу называть вещи обратными именами. У Оруэлла это подробно расписано, как это делать: мир — это война; империя — плохая. Если переводить с диалектики двоемыслия на исходный язык, то тогда получится, что империя — это как раз базовая форма существования человека. И, кстати говоря, очень интересно, а чего это

в далеком будущем, в том, где звездные войны идут, где уже человек заселил галактику и нашел всех на свете инопланетян, каких только можно, чего это в этом далеком-далеком будущем, почему в нем все еще есть империя? Это как, интересно? А как же конец истории тогда? Ведь свобода же должна была победить уже? Так она, получается, не победила, все она поднимает восстание по-прежнему.

И, я напомню, что второе, что нам объяснял Джордж Оруэлл, как будут отключать язык — через ограничение словарного запаса и через тщательную фильтрацию терминов именно с точки зрения того, чтобы их можно было использовать в рамках диалектики двоемыслия, чтобы у них не было связанного с ними определенного содержания, чтобы они в принципе были бессмысленными и бессодержательными. И он же там подсчитывал, что

в принципе надо сотню глаголов в несколько сотен существительных — и все, надо ограничить неким тезаурусом язык. Он должен быть таков, чтобы на нем в принципе нельзя было описать никакую социальную и человеческую реальность, в принципе не получалось, ни с какой помощью сочетаний этих терминов.

И в общем, эта задача решена, потому что в те времена, когда он это писал, он сам же этим и занимался в соответствующих структурах, и в такой литературной форме он нам сообщил о философии этой работы. И сегодня это арго, по-другому — жаргон, на котором строится вся так называемая публичная сфера коммуникаций, как они их называют, я не очень понимаю, правда, кто с кем коммуницирует, но так это называется; информация. Она объясняется на языке, на котором, во-первых, ровно столько этих слов допустимых, как, собственно, Оруэлл и предупреждал. А у нас, кстати, тоже, у нас есть авторы, которые эту тему обсуждали, правда, по касательной, как не самое важное явление. Эллочку-людоедку, помнишь?

СУ: Да, я тоже вспомнил. И потом еще, когда он делал для журналистов советских уже в «Золотом теленке» словарь, как написать статью, там же тоже глаголы.

ТС: Конечно, тогда были времена, когда все это придумывалось, а мы живем в мире, где это все реализовано. Это даже уже не цензура, потому что цензура удаляет неприемлемые элементы, а здесь удаляется все, а оставляются только приемлемые элементы, ровно по тому принципу, чтобы ими нельзя было воспользоваться ни для какой мыслительной работы, ни для какой рефлексии. И волей-неволей и философская работа, и философское мышление вернулись в лоно литературы. Для 60-х годов и позже это характерно не только в русском варианте, у нас это и в XIX веке было, мы в этом смысле впереди шли. Потому что литература строится на естественном языке, а он не имеет границ, в нем нет внутреннего самоограничения, оно не встроено туда, в естественный язык.

Надо понимать, что и философские усилия западные в начале XX века и вплоть до середины, и даже в 60-х во многом были построены на попытке схематизировать язык и все-таки заменить естественный язык языком нормированным, в котором как раз есть ограничения от тезауруса и все связи выведения пересчитаны и упорядочены. Начиная со времен Витгенштейна-1, с «Логико-философского трактата». Из этого не вышло, вообще-то говоря, ничего.

Но эту практическую задачу — установить границы и выкинуть все, что может нести на себе содержание, для всеобщей демократии — эту задачу они решили. То есть они и обоснование для этого построили логико-философское, и практику реализовали.

Куда должна была мигрировать мысль? Она мигрировала в литературу, в ту сферу, в которой тезаурус бессмысленен, на которую это логико-философское покушение — это покушение с недостаточными средствами. Поэтому я очень рекомендую, например, многие, наверное, читали, но я просто должен сказать, очень рекомендую «Дюну» Фрэнка Герберта. Там же тоже, как и в «Звездных войнах», действие происходит в далеком-далеком будущем каком-то, непонятно, сколько времени прошло с наших времен. Там все есть: и республика, и монархия, и империя. Как они друг с другом взаимодействуют, ничего никуда не делось. Я очень рекомендую «Звездный десант» Хайнлайна, к нему мы сегодня, наверное, обратимся и предметно, поскольку это ответ на вопрос, один из тех, которые ты задаешь. Наверное, видели участники обсуждения те вопросы, которые ты задал, или нет? Или ты еще их просто озвучил?

СУ: Нет, я их буду озвучивать, конечно.

ТС: Будешь озвучивать. Я, забегая вперед, говорю о том, что это прямо имеет отношение к тому, что ты предложил как набор вопросов обсудить. «Солярис» Лема надо прочесть. И надо прочесть «Третью империю» Михаила Зиновьевича Юрьева, не так давно ушедшего из жизни, раньше, чем хотелось бы, в старика он не успел превратиться. Он нам оставил анализ будущей политической эволюции нашей собственной. Очень определенной. Но тоже написанной в форме художественного произведения. И поэтому мы не должны быть безразличны к тем произведениям, которые действительно создавались с некоторыми намерениями и с некоторой мыслью, и не являются чисто развлекательной конструкцией. «Звездные войны», конечно, точно относятся к этому.

СУ: Азимова «Академию» ты же тоже относишь к такого рода литературе?

ТС: Да, конечно. Это столпы этой волны литературной, которые в этой форме. Сюда надо и Воннегута отнести, да, естественно, с «Колыбелью для кошки». А как же? Там вообще категории социальной философии обсуждаются. Я здесь не берусь решать задачу полного обзора литературного, но это не развлекательная литература, это литература, которая интересна, она увлекательна, а не развлекательна. Русский язык позволяет это за счет приставок различить. Она увлекает, но она увлекает куда? Она увлекает в размышления над обществом нашим и его будущим, и эти размышления абсолютно серьезные, они придурочные. И, заканчивая комментарий к музыке, я могу сказать, что и «Звездные войны», по крайней мере, эпизоды — 4, 5, 6, по-моему, так они пронумерованы, да?

СУ: Да, так точно. Это же была отдельная интрига.

ТС: Отдельная была интрига. А что же было в 1, 2, 3? А 1, 2, 3 появились спустя пару десятилетий или сколько там прошло, 30 лет прошло. Давай тогда сегодня начнем с твоих вопросов.

СУ: Принято. Да, у меня вопросы больше, как я говорил, для уточнения и выработки понимания. Мы, так или иначе, всегда подходили к теме банковского бизнеса, банковского капитала, когда и Венецию обсуждали, много и очень часто, в рамках инструментария, который мы описали, тобой предложенного, в котором мы двигаемся, про экстерриториальное сословие и теории тори, вигов — что закрепощать, с чего взимать, как мерить богатство через землю или через труд. Хотелось бы понять, как устроен тогда современный банковский бизнес в контексте экстерриториального сословия, за счет чего они осуществляют господство, потому что очевидно, что это их поляна, где они доминируют. И тогда каким должен быть здоровый, он же все равно должен быть какой-то — банкинг, каким он должен быть для того, чтобы не быть инструментом этой зависимости, с помощью которой они манипулируют?

ТС: Давай, как говорится, не мудрствуя лукаво, просто сначала очистим этот вопрос от некоторого, может быть, даже избыточного значения, которое ему придают. То есть, наши рассуждения об этом и мои ответы не будут автоматически означать, что это корень всего, корень всех проблем и главное зло. Ссудный процент. Просто внесем ясность.

Если брать современное банковское дело, которое, конечно, уже никакое не дело, никакое не банковское, то банки – это администрация, которая занимается двумя вещами. Она население должна превратить в кабального должника, делается это с помощью потребительского кредита, ипотеки и вообще за счет массового кредита. Потому что в банковском деле кредит никогда не был массовым продуктом, это всегда было искусство участия в чужом бизнесе. И, соответственно, в этот чужой бизнес надо было еще суметь войти, разобраться. Существовало такое понятие как кредитная экспертиза, оно полностью уничтожено, естественно.

Сегодня должны быть все должны.

Это главный способ, обрати внимание, что если ты, скажем, 200 лет назад мог держать людей в повиновении за счет того, что ты им платишь или не платишь зарплату, и, соответственно, у них есть на что покушать или нет, за счет голода они [держали в повиновении]. Фактор голода отступил, никто сегодня впрямую не голодает, и бедность прямо с голодом [не связана]. Я сейчас имею в виду, конечно, нас и западный мир, никто непосредственно с голодом не сталкивается. Бедность, нищета — да, но это не означает голод, а значит, можно жить; жить можно даже на улице, что и делают, кстати, люди в Америке, там, где потеплее, чем у нас, и в Европе.

А как тогда держать в принуждении? Это за счет обязательств делается. Ты должен быть должен, извиняюсь за каламбур, возьми кредит, даже если он тебе не нужен, тебе вообще ни к чему, возьми. Это одна функция современного банка. Другая заключается в том, что это финансовая полиция. Мы в России этого не ощущаем на себе в такой мере, в которой это уже давным-давно функционирует в тех же европейских странах, но и не только, в Арабских Эмиратах, вообще во всем сообществе, которое подписало соглашение ФАТФ, и которое подписало Базель-4, начиная с того, что ты никогда не откроешь счет там, где за тобой нет полицейского надзора.

Еще относительно недавно, лет 20 назад, это сделать можно было с легкостью необычайной, а теперь — нет. Ты должен объяснить, зачем тебе счет именно в этом месте, а живешь ли ты в этой стране. Я, например, знаю, что гражданам Евросоюза не открывают счета в других странах Евросоюза, в которых они не являются резидентами. Любопытно, правда? Вы в свою страну езжайте и там счет открывайте. И дальше за каждую копейку, которая у тебя проходит, цент или сантим, который проходит по твоему счету, ты должен объясняться с банком, откуда ты взял деньги? А, кстати, если ты их кому-то платишь, то кто этот кто-то? И почему ты ему платишь эти деньги? Это все обосновано соглашением о том, что надо следить за каждой транзакцией, не участвует ли она в страшном и ужасном отмывании денег.

При этом отмывание денег прекрасно работает просто по другим каналам и там, где торгуют людьми, их органами, оружием и наркотиками, там прекрасно, все нормально с финансовым оборотом, просто этот оборот должен контролироваться тем, кому положено его контролировать. А любой малозначительный индивид со своими несколькими сотнями евро, которые он заплатил другому частному лицу, должен отчитываться, не является ли этот элемент оборота преступной деятельностью.

Довольно широко сейчас уже распространена боязнь наличных, про Испанию мне рассказывали очевидцы, что люди боятся носить в некоторых городах наличные в кошельке, потому что их может проверить полиция и спросить, почему у вас 900 евро, вы заработали, что у вас, зарплата такая? То есть, реально вы можете получить наличные, только сняв их с карточки. А зачем их снимать с карточки, можно объяснить? Кстати, с карточки много снять не удастся. Поэтому мера принуждения, когда человеку закрывают счет и не открывают, фактически его ставит вообще в положение подвергнутого остракизму, потому что без счета в банке ты не можешь ничего, ни зарплату получать, ты не можешь получать никакие социальные услуги в принципе. А закрыть его у тебя могут в два счета, поэтому это давно уже никакие не банки. Это нечто совсем другое, хотя написано: «банк».

И то, чем они оперируют, давно не деньги, к деньгам не имеет ни малейшего отношения.

Это особые расчетные единицы, давно уже, во-первых, поменявшие природу, мы это уже с тобой обсуждали, с вещной на обязательственную. Потому что деньги — это все-таки то, на что ты можешь распространить право собственности. Право собственности на записи в банке ты распространить никак не можешь, у тебя есть договор с банком, и реально есть обязательностные отношения, что банк обязуется одни твои обязательства обменивать на другие; обязательства одних лиц обменивать на [обязательства] других.

Все это обязательства, а не вещи, все это другая сфера гражданского права.

Давай вспомним, как банки появлялись, что такое деньги? Деньги — это некоторый универсальный обменный товар или вещь обменная. Поменяв на деньги нечто, ты закрываешь сделку, никто никому ничего не должен. Я тебе мешок зерна, а ты мне луидор — все, мы разошлись, никто никому ничего не должен. Луидор — это вещь, золотая монета, ты ее можешь положить в карман, у тебя ее можно отобрать, по отношению к ней действует вещное право. Как устроено исходное право на вещь? Помимо всего прочего, в универсальном случае, вещь принадлежит тому, у кого она находится. Для того, чтобы утверждать, что она не твоя, если она находится у тебя, нужно доказать, что ты владеешь ей незаконно, ты ее у кого-то украл, еще каким-то образом незаконно ею завладел; но в принципе, по определению, если она у тебя, значит она твоя.

А как хранить большие суммы денег? Напоминаю, деньги — это вещи, особые вещи, обладающие свойством универсальной валентности к обмену, на которые можно поменять любые другие вещи в обе стороны — любую вещь можно обменять на деньги, деньги на любую другую вещь. Банки первоначально обеспечивали движение денег, потому что если ты будешь ездить по городам и весям с кошельком, в котором звенят золотые, у тебя рано или поздно кошелек отберут. Представь себе, что если тебе надо везти не кошелек на поясе, как это характерно было для эпохи Возрождения или ранней буржуазной эпохи, а грузовик золота отвезти — такая сделка, то как быть? Специально обученные люди это должны делать.

И первое, что было придумано, это изобретение было: ты кладешь деньги в банк, и они там хранятся под охраной, их там охраняют. В этом смысле главное свойство банка, его инструмент, деятельность — это сейф и охрана, и, соответственно, находиться это должно в каком-то таком месте, к которому еще довольно трудно будет подступиться. Не все всегда соглашались так делать и так не всегда было, и до появления собственно банков, крупные фамилии, которые ты очень любишь обсуждать, как преемственность у них устроена, хранили деньги у себя в своих крепостях и замках, в Болонье в башнях Болоньи. Сами охраняли, сами возили, но это хлопотно очень и сложно. Почему? Потому что идея банка заключается в том, чтобы ничего никуда не возить, вообще ничего никуда не возить, а только хранить.

Но для этого банк должен быть не один, должна быть сеть банков, покрывающих ту территорию, которая обслуживается этой банковской деятельностью. Поэтому, кстати говоря, мы можем заметить, что в каком-то смысле деньги привязаны тоже к территории, через место, где они должны храниться. Потому что их мобильность в общем-то ограничена, как и мобильность любых вещей, хотя они не вросли в эту землю корнями, как фруктовые деревья, и в общем-то их перемещать можно, и они относительно мобильные, но у них есть связь тем не менее с землей.

Если у меня есть банк в Амстердаме, в Цюрихе, давай возьмем хотя бы города Ганзейского союза, сообщества, торгующие друг с другом, то я могу, положив деньги в банк и получив оттуда документ, что у меня есть в этом банке депозит, то есть размещение, я могу привезти в другой город эту справку об этом депозите и написать приказ, что я теперь право владения на этот депозит передаю другому человеку. А межбанковские отношения позволяют тогда этому человеку, который получил от меня право собственности на ранее принадлежавшие мне деньги, он может соответственно забрать принадлежащее ему золото в другом банке. А банки между собой учтут переход этого права собственности между лицами и между собой, потому что они будут теперь хранить это золото для других людей, а уже не для тех, кто участвовал в обмене. Это то, что называлось жиробанк, и это и были, собственно говоря, банки. Они вообще-то ни для чего другого больше не нужны, к ссудному проценту они, по большому счету, не имеют никакого отношения. Это то, что касается банков.

Теперь давай рассмотрим плату за займ. Это вообще другая история. Во-первых, взаймы можно взять не столько деньги, и не столько даже деньги. Давай возьмем взаймы, например, стадо, или хотя бы корову или быка, точно как в мультфильме про кота Матроскина. Как он там говорит: «Корову мы брали одну и возвращать будем тоже одну».

СУ: Да, там был конфликт за бычка у них: отдавать, не отдавать, между мелкобуржуазным собственником и социалистическим Шариком.

ТС: Тут возникает вопрос, если я взял взаймы, взаймы берут вещь, то же самое, заимствуют, потом ее возвращают. Соответственно, это может быть та же самая вещь, а может быть ей эквивалентная. Потому что если ты, например, взял в займы зерно, то ты не буквально отдаешь то же самое зерно, это просто не будет иметь смысла, нет, ты отдашь другое зерно, другого урожая, но то же самое. Взял пшеницу и вернешь пшеницу. Давай сначала с коровой и быком. Ты взял корову и быка, а что ты должен вернуть? Во-первых, у них возник естественный приплод, и эта система — корова и бык — сами увеличились. И принцип вернуть то, что я тебе дал, он же предполагает, что надо вернуть и то, что естественным образом приросло. Это первый источник процента.

Второй источник процента заключается в том, что, хорошо, допустим, я взял вещь, которая не размножается, но, во-первых, я ее использовал и, может быть, ее стоимость уменьшилась в результате использования, и надо же как-то компенсировать это уменьшение стоимости за время использования. Я взял, например, автомобиль, а потом вернул, а на нем месяц занимался извозом частным, таксировал. Автомобиль же постарел на месяц и не просто во времени, там кое-что износилось, амортизация произошла. Я хотя бы за это должен получить назад. Это второй источник. К деньгам он применяется просто, потому что инфляцию никто не отменял как исторический процесс, — это естественное уменьшение стоимости денег. Ты хотя бы мне компенсируй то, на что похудели деньги. Если сравнить, что можно было купить за 100 долларов сегодня, в 80-е годы, в 60-е, в 40-е это очень сильно различается.

И последнее. Если я пользовался чем-то и приобрел выгоду, а тот, кто мне занял, он же мне отдал эту вещь и сам, следовательно, не мог ей пользоваться. Он же должен был тогда получить компенсацию за то, что он не смог использовать свою вещь для извлечения выгоды, а это использовал заемщик. Это третий источник платы. В самом этом проценте я не вижу, честно говоря, плохого, объективного зла.

СУ: Это система компенсации.

ТС: Конечно. А зло начинается в другом месте, когда мы сталкиваемся с ростовщиками. Когда я хочу получить за один день 1% или 10%. Короче, когда я хочу получить сверхприбыль от денег, в этот момент возникает зло ссудного процента. Но и есть системы хозяйственные и правовые, а не просто этические, которые, дабы это зло искоренить, в принципе, запрещают само взимание процента, [сам этот] механизм. Ну вот ровно по принципу, что воду нальем тогда, когда научитесь плавать. То есть отключаем механизм.

СУ: То есть тогда компенсации не работают.

ТС: Тогда не работают компенсации, есть тогда узкое место. Конечно, это даёт другие ограничения. Поэтому истерику, которую склонны катать некоторые участники оруэлловской коммуникации общественной, по Оруэллу устроенной.

Есть страны, где запрещен ссудный процент, и что, там какая-то произошла великая социальная революция, они прямо так развились, что дальше некуда?

Мусульманский банкинг, поскольку он работает в системе шариата правовой, то там нет ссудного процента. Нет. Нельзя давать деньги под процент. И их никто не даёт. Довольно большая там ёмкость финансовая. Изрядная. Страны залива сверхбогатые. И не только. Мы сейчас, кстати, я так понимаю, собираемся адаптировать как-то мусульманское банковское дело к нашим условиям, используя наши регионы либо с присутствием, либо с преобладанием мусульманского населения. Честно говоря, не знаю пока как это будет, потому что ты же не можешь от шариата кусочек отщипнуть, его надо целиком применять. Это значит право наследования тоже и много чего другого.

СУ: Тут есть важное дополнение. В исламском банкинге, в ее иранской версии, а она, судя по всему, будет адаптироваться в первую очередь, особенность в том, там есть система компенсации, именно инфляции, эти вещи, учётные ставки всё равно там есть, а банк как бы входит в твой бизнес.

ТС: Да, это не только иранская, это и в странах залива точно так же, в Эмиратах.

СУ: Я изучал, чуть-чуть погружался только в иранскую, в чём её особенность.

ТС: Да, они участвуют в твоём бизнесе, несут на себе риски и право прибыли. Прибыль-то можно получать. То есть, ссудный процент — это то, что является чистым вымогательством, когда ростовщик использует стеснённые условия заёмщика, когда заёмщику некуда деваться, ему до зарезу нужно, и тогда заёмщик соглашается на грабительский процент, то есть на выплату сверх компенсации и сверх справедливого, то есть сверх всех справедливых компенсаций, которые я перечислил: естественного прироста, инфляции и упущенной выгоды, наверное, ещё какие-то есть. А ссудный процент лежит за пределами этого.

То есть, банки — это банки, деньги — это деньги. Денег давным-давно нет, потому что то, что называлось обеспечением, это же и было то золото, условно говоря, не обязательно золотом это обеспечено может быть, но золотом проще всего. И вообще металлы в силу их делимости и универсальности проще всего работают в качестве денежного тела. Вот я расплачиваюсь бумажкой, на которой написано, что моё — это теперь твоё. А то, что «моё теперь твоё» — это конкретно то, что в банке лежит, а точнее в банковской системе, что лежит. Кстати говоря, государство тут ни при чём. А при чём тут государство? Деньги — это вещи, ты обладаешь или не обладаешь ими в силу частного права, при чём здесь императивные отношения с государством? Обеспечение просто означает то, что твои расписки соответствуют, если они не фальшивые и банк никого не обманывает, они просто отображают, что у тебя лежит в жиробанке; это и называлось обеспечением.

Идея, что государство выпустит бумажные деньги; государство, а не частное лицо выпустит своё конкретное обязательство, подтверждённое банком, где хранится обеспечение, это любопытная идея, что типа, ага, давайте, то есть государство выпустит расписки, против которых что? Кстати, что это такое — банк государства? Мы сейчас к этому вернёмся. В банке государства лежит какое-то обеспечение, так там первое, что выясняется, что деньги выпускаются сверх этого обеспечения немедленно или вообще без него. И они превращаются из вещи тогда в обязательства, это уже не деньги. А называется по-прежнему деньгами.

Если возвращаться к истории тори и вигов, то там ровно в этот же период Славной революции, то есть смещения Якова II и воцарение на троне английском голландского штатгальтера Вильгельма Оранского. Так элегантно человека из совершенно другого государства пригласили, и он возглавил. И всё это нужно было для того, чтобы объединить в единую монополию английскую Ост-Индскую компанию и голландскую Ост-Индскую компанию. В монополию. Эта же партия вигов, которая двигала дальше Вильгельма на трон, она же и продвигала создание банка Англии. То есть банк Англии возник ровно на этом, на том, чтобы ссуживать монополию деньгами, эту, внешнюю; а также вообще любой бизнес, который носит экстерриториальный характер.

А тори требовали создания земельного банка, который бы финансировал, соответственно, сельское хозяйство и все способы извлечения продукта из земли. И они были категорически против создания банка Англии, но банк Англии был создан, как мы знаем. И долго там шла борьба вокруг этого, зачем он нужен, как он будет работать. У Ньютона, физика нашего любимого, по учебнику физики, с тремя законами, была такая задача — восстановить денежное обращение в Англии. Потому что начали подделывать, собственно говоря, монету, уменьшать содержание драгоценного металла в ней, то есть, собственно, того металла, который образует денежное тело. И занимался этим не кто-нибудь, а монетный двор. То есть, прямо учреждение, которое отвечает за то, чтобы монета была целой и невредимой.

СУ: Они с ведома начальства это делали или самодеятельно?

ТС: Прямо само начальство этим занималось. Поэтому единственный, кого можно было поставить с этим разбираться, это должен был быть человек совершенно не из этой сферы. Вообще не из этой. И, соответственно, взяли того, кто возглавлял королевское общество научное. И Ньютон взялся за эту работу, он ее проделал, он потребовал, правда, чтобы ему дали отдельную собственную юрисдикцию. Ему ее дали. То есть, у него была собственная полиция, собственный суд, и он сам приводил смертные приговоры в исполнение. Потому что на той стороне стояла вся мощь, теперь мы это называем — административный ресурс.

СУ: То есть, он был еще тот естествоиспытатель?

ТС: Безусловно, конечно. И он это поборол, но он же и выяснил, что, в принципе, если государство, не частные лица, забравшиеся внутрь государства, а само государство контролирует содержание металла, образующего денежное тело в самой монете, и эта монета никем не может быть подделана, а борясь с этим, он не только преступников ловил, но и совершенствовалась сама технология изготовления денег, механика изготовления, химия этого процесса, металлургия — короче, монетное дело он поднял на новую высоту. И он понял, что, в принципе, ведь важно не то, сколько золота в монете, а это та монета или не та, которой можно платить или которой нельзя платить. А кто это решает? Это решает государство.

И в сущности, подчинение денег государству, которое и было политикой вигов, как это ни странно, потому что, хотя они за бизнес стояли, но им нужна была внешняя монополия, для того, чтобы она доставляла сырье и обеспечивала рынки сбыта. И постепенно деньги перестали быть деньгами. Как только они перестали быть вещами, они заменились оборотом обязательств, обязательных, кстати, к этому обороту. Государство вносит в денежный оборот, то, что называется императивные отношения правовые, не диспозитивные, а императивные: ты обязан принять деньги к расчету, тебе не могут отказать. Потому что в старые времена вы договаривались еще и о том, какой монетой вы рассчитаетесь, потому что монет было много: такие, сякие. Кстати, не обязательно выпущенные тем же государством, в которых вы находитесь, какая разница, это французские луидоры, а чем они хуже дублонов испанских, если они тоже золотые? Существовало обменное дело, то есть курсы определялись, проверялись монеты на то, содержатся в них золото или нет, или серебро, соответственно, если это серебряные монеты.

Все это разнообразие частной жизни прекрасное, построенное на собственности над вещами, над деньгами как вещами, ушло в прошлое, потому что денежный оборот был подчинен государству в интересах бизнеса. Поэтому, когда мне рассказывают про то, что государство ради бизнеса не должно никуда вмешиваться, как же оно не должно вмешиваться, когда оно прямо должно вмешиваться в денежный оборот и заместить его. После чего оно может и необеспеченные деньги выпускать, они же уже не соответствуют вещам в банках. Это же уже не расписки депозитарные, это просто квитанции, которые ты обязан использовать; обязан, не можешь не использовать. А кто может обязать? Это только императивно же можно сделать. Значит, это вовсе не элемент чисто гражданского оборота, это элемент публичного регулирования этих отношений. То есть экономика, в отличие от хозяйства, которое в общем строится на том, что люди сами картошечку выращивают и сами ее на рынок относят, там меняют на сапоги и швейные машинки.

Прежде чем мы приступим к любому такому анализу, надо сначала понятийную базу и язык освободить от оруэлловских ограничений, оруэлловской цензуры и двоемыслия диалектического. Ссудный процент, конечно, есть зло, потому что это изъятие чужой собственности за так. Так уж лучше тогда военный захват — он честнее. И он, кстати, между прочим, требует труда воинского, как ни странно, а ростовщичество вообще ничего не требует. Это просто использование чужой проблемы. И тот, у кого проблемная ситуация, он еще и отдать должен, мало того, что он из своей проблемы должен выкрутиться, он еще и должен отдать на сторону что-то. А тот, кто это получил, не собирается никакой позитивной деятельности осуществлять, потому что банковский кредит в том виде, в котором он соответствует сущности своей, это тоже работа, надо же разобраться, кому давать, зачем, контролировать, помогать вести бизнес. И за это, как за труд, получить свое вознаграждение. Но это не ссудный процент, это другое. Не знаю, ответил я на твой вопрос, нет?

СУ: У меня сейчас будет дополнение. Я хочу глубже погрузиться.

ТС: Давай погрузимся глубже.

СУ: Да, смотри, значит, кроме ссудного процента, есть еще то, что обсуждали, — падение стоимости денег, естественное.

ТС: Да, но так же, как корова, извини меня, стареет и деревья фруктовые стареют.

СУ: Да, и в этом контексте тогда хочется понять, на чем были основаны эти уникальные советские деньги, [такие] как советский рубль, который тоже не был товар, это же тоже было обязательство. Но там, кстати, было написано, что он же полностью гарантирован всеми богатствами бла-бла-бла Советского Союза — там большая была надпись. Сейчас же нет на рубле такой большой надписи, просто написано: «Билет Банка России», и все. Получается, в чем тогда была эта особенность, почему мы же определили, что рынок тоже был потребительский советский, специфический, другой, но потребительский. При этом, как за счет того, что было свое потребительское общество и свой потребительский рынок, удавалось удерживать такую штуку, как инфляция на товары, скажем так, первой необходимости, все эти ЖКХ, базовые вещи. Там же реально не было инфляции годами. Как это, в чем фокус?

ТС: С одной стороны, советская власть делала то же, что и царская до нее, то есть, у нас была мультивалютная система. У нас же при царской власти был золотой рубль, а были ассигнации, и был курс. То есть, 100 рублей золотом и 100 рублей ассигнациями, это было не одно и то же. Денежные знаки и монеты выступали как средства платежа наряду друг с другом. И там были коллизии, я не специалист в этом, но, в принципе, когда иностранный капитал очень сильно заинтересовался растущей российской промышленностью и начал захватывать внутренний рынок и промышленность России, в частности, кстати, металлургию и добычу угля, и тот самый Донбасс, о котором мы, так сказать, печемся и сегодня, то, конечно, это происходило через золото. Потому что они должны были вывозить прибыль, а русская бумага или даже записи на счетах в русских банках, это не то, что интересовало английских, французских и немецких промышленников.

А внутренний оборот вполне мог осуществляться и ассигнациями. Поэтому, если государство способно разделить контуры оборота денег и соответствующих им товаров так, чтобы они не пересекались, то у тебя может быть несколько расчетных единиц совершенно разной природы, в том числе и не обязательно так, чтобы среди них были монеты. Монеты, кстати, продолжали ходить червонцы николаевские и после революции, более того, они продолжали чеканиться. Если опять-таки я ничего не путаю, но, по-моему, это было именно так. Потому что требовалась эта расчетная единица. Потом чеканилась советская монета, был серебряный рубль советский. Это 1920 какой-то год, конец войны как раз гражданской. А в гражданскую продолжали чеканить николаевский червонец с Николаем.

СУ: Интересно. Смотри, тогда в этом контексте вопрос, чтобы уже дозакрыть.

ТС: И соответственно, у нас было, я опять-таки не специалист, я могу ошибиться, но у нас какие были рубли?

Был тот рубль, которым платили зарплату, ее выдавали на руки, никто счетами в банках не пользовался, сберкасса была нужна для того, чтобы ты положил деньги и снял их. А население рассчитывалось бумажными деньгами. Был безналичный рубль, которым рассчитывались предприятия между собой. Но при этом конвертация из безналичного в наличный рубль была строго и жестко ограничена. То есть, это была ровно выдача зарплаты и потом зачисление наличных денег на счета в торговле. Был рубль для международных расчетов. Это — третий рубль.

Тот, который, соответственно, против доллара стоял. Был инвалютный рубль, за который можно было купить валютные товары внутри страны, в специальных магазинах. Это еще один рубль, другой. Его выдавали тем, кто по роду деятельности систематически находился за границей: не только дипломаты, но, например, и моряки. Поэтому такую систему можно как мультивалютную охарактеризовать.

СУ: То есть для здоровой, так сказать, финансовой системы, чтобы не попадать во внешнюю зависимость, так или иначе мы придем к такой многорублевой системе, назовем ее так.

ТС: Я думаю, что мы к ней с неизбежностью придем. Но обращаю твое внимание, что, опять-таки, без деталей, но юань, которого ты не можешь просто так иметь в наличном или безналичном варианте, это все регулируется китайским государством. Он, я думаю, мультивалютный. И бесконечные претензии к Китаю в финансовой сфере США, начавшиеся еще в период относительно благостного их сожительства в рамках организма Chimerica, в чем заключались? «А что это вы свой юань регулируете? Почему это у вас не конвертируется по законам нашей финансовой системы? Почему он конвертируется в доллары по законам вашей китайской системы?» На что Китай всегда отвечал просто равнодушным молчанием. «Ну потому что». В частности, потому что китайцев миллиард.

СУ: Да, это важный аргумент для финансовой системы. Как ты считаешь, в XXI веке снова станут деньги вещью, или это уже стало историей, и мы только будем рассказывать об этом?

ТС: Смотри, криптовалюта, как ни странно, — это ведь вещь, специфическая, но вещь. Вся идея криптовалюты заключается в том, что коин, монета, электронная монета, она находится у тебя, и принадлежит тому, у кого она находится. И именно она передается. Вся эта блокчейн-технология заключается в том, что если я тебе переслал, то у меня этого больше нет. И это отношение между двумя нами, нам не нужен третий участник, находящийся по отношению к нам в императивном отношении, который подтвердит, что да, наше расчетное средство действительно. Который обяжет нас пользоваться именно этим средством, а не другим, а следовательно, оно не может не иметь вещной природы. Условность, знак в чистом виде. А буквально, коин блокчейновый — это вещь, и поэтому так засуетились. А еще она удобно передаваемая.

Там проблема в другом. В том, что это вещь, которая не обладает, собственно, никакой потребительской стоимостью. Она обладает только затратной стоимостью, то есть, чтобы ее произвести, нужно понести некоторые затраты, так же как для того, чтобы добыть золото, надо понести некоторые довольно серьезные затраты. Но золото обладает тем не менее своей потребительской стоимостью, правда, все равно эта потребительская стоимость почти не коррелирует с тем, что это эквивалент обмена. Золото нельзя есть, правильно, им нельзя топить, и много чего еще с ним нельзя делать.

СУ: Его нельзя напрямую поменять, все равно ты идешь через какую-то валюту.

ТС: Трудно. По современным понятиям только кажется же, что брусок золота весом в один килограмм, сколько он, что это? Это не так много денег, кстати. Поэтому, таскать с собой трудно, смотри всю историю про жиробанки, откуда они появились.

СУ: Все-таки электронные вещи таскать на себе проще.

ТС: Поэтому,

современные деньги — это не деньги, это инструмент платежа, который существует благодаря императивным отношениям с государством, или с субъектом власти, если шире.

То есть они ровно настолько существуют как учетно-обязательственное средство платежа, насколько тот, кто их назначил в качестве этого средства, это почему-то называется эмиссией. Эмиссия, на самом деле, — это просто количественная мера этого назначения, а в основе лежит назначение: я назначаю вот это средством платежа. И кого я могу принудить к этому, те и будут им пользоваться, это же по принуждению делается.

Как было с советскими деньгами? Взяли и эти бумажки отменили, вчера еще можно было ими платить, и все были обязаны эти бумажки принимать, а завтра они ничего не значат, нужны другие бумажки. Это какого рода явление? Это проявление власти, это проявление императивных отношений, а не диспозитивных. Это же не мы договорились о том, что это между нами будет средством платежа, нет, это нам спустили сверху. Ровно настолько, насколько власть способна назначить средство платежа, такого масштаба будет и оборот.

Но Соединенные Штаты оказались после Второй мировой войны не способны назначить доллар в качестве средства платежа по существу во всем мире. Но это был конкретный процесс принуждения, последовательный, начиная с того, что нефть должна продаваться за доллар.

А почему она должна за доллар продаваться? Ни в той стране, где она производится, ни в той стране, где она покупается, доллар не является национальной валютой, но она должна продаваться за доллар. Попробуйте только не сделать этого. Это проявление чего? Это проявление в данном случае власти или господства, неважно даже, какой именно модус мы берем. Назначается это средство платежа. К деньгам это не имеет никакого отношения. При чем здесь деньги?

СУ: Просто доллар возник не на ровном месте, просто это была валюта, которая была обеспечена передовыми в свое время товарами и рынком, на который все стремились. Они же создали сначала…

ТС: Она была обеспечена тем, что Европа легла в руинах, вся большая Европа, включая и нас, как Европу. Она была разгромлена вся. А США не были разгромлены. Поэтому основные ценности материальные оказались сосредоточены в Америке. При чем здесь передовой характер или не передовой? Если ты возьмешь 1929 год, Великую депрессию, все было прямо наоборот.

СУ: Обладание технологиями, когда у тебя кризис финансово-экономический, если у тебя высокий уровень…

ТС: Понимаешь, в чем дело? Дело не в обладании технологиями. Европа обладала всеми теми же самыми технологиями, которыми обладали США.

СУ: США же умнее, они у себя не воюют, это ж не мы, идиоты. Они отвоевали, зачем им?

ТС: А при чем здесь технологии? Это гораздо более древние вещи. На момент окончания мировой войны США обладали не технологиями, они просто самими вещами обладали, самими материальными ценностями, не разрушенными.

СУ: Ну как? Ну ломанулись же. Эйнштейн где оказался? США с каждой войны получали будущее, технологии для меня это в первую очередь…

ТС: Мы сейчас разные вещи обсуждаем, давай не путаться. То, что они смогли навязать свои «деньги», опять-таки в кавычках, свои средства платежа и расчетов. Потому что деньгами доллары перестали быть тогда, когда запретили хождение золотых и серебряных монет в Соединенных Штатах, отчеканенных как доллар. Под страхом уголовного наказания нужно было сдать все доллары и забыть о том, что они были когда-то. А кто не сдал, у кого найдут, того посадят и надолго, а найденное отберут. Вот как это делалось. И это было принципиально для того, чтобы доллар должен был перестать быть деньгами, для того, чтобы его можно было назначать в качестве средства расчета. Сначала внутри самой страны, потому что она обанкротилась. Во времена Великой Депрессии она просто полностью обанкротилась, но война очень сильно помогла Соединенным Штатам. Не потому, что у них какие-то технологии были, а потому что они не воевали, а Европа воевала и себя разрушила. Европа в данном случае, это и мы, и Германия, и все остальные. Я на это указываю.

СУ: Я отталкиваюсь от данных, так сказать, истории появления первых телеграфов, развитие сетей железных дорог, электрификация, начиная с изобретения громоотвода Бенджамином Франклином. То есть это была очень передовая страна, куда валили как раз, мы же это обсуждали, сбегали из той же Европы, и действительно, а чего это скрывать? То что она переродилась в нынешнего монстра, это же не делает [неправдой], что она на протяжении двухсот лет была очень прогрессивной, и в том числе и Российская империя поддерживала в борьбе против Британии молодые Соединенные Штаты. Ничего в этом не было [противоречивого], я считаю. Они действительно передовые. А конвейер Форда, вообще автомобилестроение, это же все реально передовые были.

ТС: Семен, у нас сейчас нет времени и места это все в деталях обсуждать, а именно историю конкуренции экономической и промышленной между европейским, включая сюда и английские производства, просто потому что они находятся в нашем полушарии и технически больших проблем перевести что-то из Франции в Англию и обратно нет, через канал, как они его называют, английский и с Соединенными Штатами. Кто, когда вырывался на полкорпуса вперед, это одно дело, и совершенно другое дело, какое преимущество они получили перед Европой, в которую я включаю и Россию, потому что Россия это просто та же Европа, только в восточном варианте.

За счет войны. Мы же обсуждаем сейчас, ты просто вспомни вопрос, который ты задал или как я его понял, скажем так, как так получилось, что доллар стал мировой валютой? Я отвечаю, его назначили в качестве такой валюты. Кто назначил? Тот, кто мог это сделать. Ты мне говоришь совершенно справедливо, что для этого должны были быть товары, которые можно за этот доллар покупать. Они должны быть в наличии. И да, действительно, не пораженная войной, а наоборот, поддержанная войной американская экономика в том числе обеспечивала и эту товарную массу. Но потом, когда назначение доллара состоялось в качестве мировой валюты, на него стали покупать и продавать товары, произведенные отнюдь не в Соединенных Штатах. Нефть из залива, она что, в Соединенных Штатах производится? Нет, конечно.

И задача заключалась в том, чтобы и все остальные товары тоже продавались и покупались за доллары. Поэтому, да, политика Соединенных Штатов заключалась в том, чтобы, манипулируя своей товарной массой, которая во много раз стала богаче товарной массы разрушенной войной Европы, своим положением тех, кто сумел встать над схваткой, еще целым рядом мероприятий. В том числе, кстати, они выдавили с этой позиции британский фунт. Рубль не надо было выдавливать, а фунт надо было.

В конечном счете, совокупность этих политических усилий – это проекция силы и власти Соединенных Штатов на мировое хозяйство и назначение доллара в качестве расчетной единицы. Назначение.

Мысль в этом заключается. А перипетии технологической конкуренции – это другой вопрос совсем. Потому что какая бы ни была конкуренция между Англией, США, Германией и, допустим, даже и Советским Союзом, какая бы ни была между ними конкуренция в разных сферах промышленности и технологий, по отношению к какой-нибудь африканской стране – это неважно, потому что от африканской страны до любой из этих перечисленных экономик бесконечно далеко. Это другой вопрос.

СУ: Я считаю, что он [здесь] зашит, потому что изъятием той самой добавленной стоимости, — то есть вопрос развития, — управляет та сторона, которая находится на более высоком [уровне] технологического развития и, соответственно, цепочки переработки. То есть у них секрета два: торговля, то есть они универсальные посредники; и второе, что все завершающие цепочки технологические находятся у них, то есть у всех разделение труда, вы можете делать даже микропроцессоры, наши союзники на Тайване, но потом все равно конечный продукт в виде самолета, например.

ТС: С этим никто не спорит.

СУ: Я расшифровываю, что я имею в виду.

ТС: Конечно, в позицию этой власти и возможности что-либо назначать в качестве средства обмена, средства расчета, входит то, что технология будет у меня. Это же делается за счет того, что ты не допускаешь, в том числе, развития технологий у других. Как только там появляется какое-то поползновение что-то построить свое, ты этому не даешь свершиться. Точно так же, как ты должен заниматься тем, чтобы сырье поступало к тебе и по возможности бесплатно, а рынки сбыта были заняты тобой, а не кем-то другим. Это все элементы этого контроля. Я просто против того, чтобы примысливать к этому какую-то идею, что есть опережающие развитие технологии и благодаря этому они куда-то там вырвались. Этого никогда не было, потому что технологии все-таки надо исторически же рассматривать; опережающее развитие технологий происходило на Востоке: в Китае и в Индии. Потому что, например, технология изготовления тканей, сейчас индийские товарищи начали поднимать этот вопрос, как Британия осуществляла деиндустриализацию Индии и на этой базе свою индустриализацию осуществляла.

Потому что для того, чтобы производить и продавать британские ткани, надо было сначала разгромить текстильную промышленность Индии, что и было сделано.

И станки эти придуманы были все в Индии. Конечно, надо иметь технологические преимущества, но они же приобретаются за счет того, что ты громишь технологию в других странах, а у себя строишь. А если ты позволишь всем остальным? Где был создан порох, где были созданы ракеты, где был создан фарфор, где была создана бумага — это все Китай. И кто-то будет рассказывать про технологическое опережение. Поэтому не так все это просто. А в конечном счете, для того, чтобы господствовать, надо, чтобы ты обладал технологией, а другие не обладали. Естественно.

СУ: Мы же определили, что господство можно двумя путями вести. То есть путем прямого принуждения, то есть силы, войны. Это наши первые Философские субботники. А можно путем добровольного погружения в рабское состояние, как мы определили, что это те самые когнитивные войны. И в том числе, как ты описал — банковская система как глобальный полицейский. То есть для меня институты принуждения, которые сейчас называют цифровыми, они на самом деле отработаны в банковской сфере. То есть вся IT — «большой брат следит за тобой» — это всего лишь развитие банковской сферы. То есть началось все сначала с наших счетов, а теперь уже распространяется на нашу сетчатку глаз, автомобили, пульс. Поэтому я вижу расширение технологии.

И в этом смысле, мы же только этот вопрос сегодня разберем, у меня последний наводящий. А какая же тогда в России суверенной, за которую мы все ратуем, освобожденной от этих сложных пут зависимости, должна быть финансовая система, чтобы она могла противостоять [системе], доведенной до абсолюта, не знаю, «абсолюта» — неправильное слово, но, в общем-то, до некоего совершенства технологии подчинения через ссудный процент, как мы определили, через торговлю, через технологии. Закрыться же не получится.

ТС: Понимаешь, в чем дело? Мы, наверное, это в следующий раз будем разбирать. Дело не в технологиях и дело не во всех этих предметных конструкциях, так, как будто от них волшебным образом зависит наличие или отсутствие суверенитета. Как это ни странно, суверенитет первичен, а все остальное — вторично. Потому что, есть своя валюта у Швейцарии. Что там тех швейцарцев, 7 миллионов или сколько их там? Твердо не помню цифру. Есть своя валюта до сих пор у Англии, более или менее. Да, ее тоже штормит периодически. Но она есть, они не собираются от нее отказываться. А это маленькие страны относительно, меньше нас, во всяком случае. В чем проблема?

Проблема всегда в том, что мы не хотим это иметь, и поэтому не имеем. Кстати говоря, с процессом создания чипов, если я правильно понимаю, сейчас Huawei это запретили. То есть, как запретили? Санкции наложили соответствующие. Но как-то они справляются. То есть, за несколько лет, ссылаюсь на новости, никаких данных у меня нет подпольных оттуда, что-то такое, что типа они 7 нанометров процессор освоили, китайцы, я имею в виду. И опережение составляет — Тайвань делает 4 нанометра. А там где-то все это упирается в абсолютный физический предел, дальше не будет развития. Дальше надо менять, в принципе, переходить на квантовый носитель, еще на что-то. Китайцы захотели — сделали.

Любое такое действие требует воли, усилий, затрат, работы. И если мы не хотим этого ничего делать, у нас и не будет. А захотим – будет. Все в том смысле решается в другом пространстве. Дело не в том, что есть какие-то волшебные вещи, которые у них есть, а у нас их нет. Например, технология или еще что-то.

СУ: Для того, чтобы захотеть, нужно, во-первых, понять, что хотеть. Нельзя же просто взять и захотеть. А во-вторых…

ТС: Это интересный вопрос. Я бы его на следующий раз перенес. Может быть, я не знаю, но можно продолжить ответы на вопросы. Я бы ввел некоторую еще философскую конструкцию в нашу беседу. Есть мир объекта, есть мир субъекта. Это разные миры, не пересекающиеся.

СУ: Я как-то по-своему это понимаю. В том числе и через мир языкознания. Там тоже есть субъекты и объекты. У каждого свое слово.

ТС: Да, это еще из языка идет. Мы обсудим, как оно связано. Ты можешь апеллировать к тому, что не хватает чего-то, нет чего-то, вещей нет, нет у нас технологии. Так у нас ее и не будет. Ее надо построить, тогда она будет. Это субъективный взгляд на вещи. Сделать. Чтобы что-то сделать, придется чем-то пожертвовать.

СУ: «Чтобы продать что-нибудь ненужное, сначала нужно купить что-то ненужное», — как нас учит гениальный кот Матроскин.

Хорошо. Мы дополнительно будем прояснять. Я согласен, мы же двигаемся в логике расчищения сознания, для того субботники и нужны. То есть, субъект, объект. Я попытаюсь восстановить языкознанческое свое. Я больше по литературе, языкознание меньше, но я помню, что нас гоняли по этой части. У нас был профессор Абашина. Несмотря на то, что во Львовском университете преподавала, она татарка казанская была. Ох, она злостная была.

ТС: Спасибо нашим учителям.

СУ: Да, спасибо. Да, это было здорово. А я Тимофею могу похвастаться, не знаю, читал, не читал, дописал второй том, черновик «Украинской трагедии». Вчера выдохнул. Такой был у меня марш-бросок 25-дневный работы с текстом каждый день по 5-6 часов. Завершил.

ТС: Публикуй и будем читать.

СУ: Да. Так что я буду больше готовиться ко всем эфирам. У меня будет больше свободного времени. То, что меня мулило [беспокоило – укр.], оно уже не так мулит. Так что, простор для творчества.

Спасибо, Тимофей Николаевич, было очень познавательно. Я еще буду думать про банковскую сферу, потому что я сейчас дочитываю Фергюсона «Площадь и башня», работа про сети и иерархии. У него много историй про Ротшильдов, я буду эту книгу разбирать на Внеклассовом чтении, но там у меня много вопросов, которые я еще не до конца для себя уловил, как это работает на уровне схемы. Так что с вопросами вернусь.

ТС: Спасибо.

СУ: Спасибо, Тимофей Николаевич. Продуктивная суббота. Уважаемые слушатели, спасибо вам. До новых встреч. И да пребудет с вами чистота понимания. Пока.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Was this helpful?

4 / 0

Добавить комментарий 0

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля помечены *