Стрим в Telegram от 28 ноября 2023
Диалог Семёна Уралова и Темыра Айтечевича Хагурова
СУ. Здравствуйте, уважаемые слушатели! 28 ноября, вторник — необычный день, обычно по понедельникам у нас «Социология здорового общества», но сегодня в виде исключения. Напоминаю, что это уже 28-й подкаст. Как раз год назад, плюс-минус, у нас активно начались беседы. И тема сегодня у нас, которая задана информационной повесткой. Тема идеологии в широком смысле этого слова очень часто всплывает, во всяком случае, периодически. И тут большой пас дал глава Следственного комитета, товарищ начальник Бастрыкин, он часто даёт такие подачи, связанные с не очень «силовыми» делами. Но это логично, с моей точки зрения, потому что его задача как главы Следственного комитета — расследовать. И расследовали, что идеологии нет. Логично. Давайте её найдём.
В истории с идеологией есть два аспекта. Аспект политтехнологический — конечно же, это способ бодрения общества накануне выборов: давайте задумайтесь об идеологии. Обострились всякие, что называется, карманные ЛОМы. Это у них работа такая, это понятно. А есть аспект сущностный, который связан с тем, почему же бодрит всё время этот вопрос про идеологию нашего общества? Действительно, бодрит, и вопрос не зря открывается. Тем более, что она же всё равно есть в том или ином виде. Мы видим, что у людей конфликты возникают вокруг идей, а не только вокруг вещей. Но раз есть конфликты, значит, есть и некая идеология. И раз есть конфликт, значит, у каждого есть некие представления, разные. Такой я предлагаю заход в тему.
Песня у нас была очень необычная, кто слушает в записи, это «Инструкция перед поездкой за рубеж» Владимира Семёновича Высоцкого.
Темыр Айтечевич Хагуров — социолог-девиантолог, доктор социологических наук, проектор Кубанского государственного университета, главный собеседник нашей рубрики «Социология здорового общества».
Темыр Айтечевич, добрый вечер. Разъясняйте, как связана эта песня с нашей сегодняшней темой. Вы её выбирали.
ТХ. Добрый вечер, Семён Сергеевич. Добрый вечер, уважаемые слушатели. Песня связана напрямую, это, что называется, связь немного от обратного. Песня времён позднего СССР, времён, когда официальная идеология в существенной степени выродилась, когда она вызывала часто у общества ироничное отношение и когда идеологический вакуум, который советское общество очень сильно накрыл после XXII съезда партии, когда идея коммунизма была приравнена к идее уровня жизни фактически Никитой Сергеевичем Хрущёвым, [произошёл] рост потребительских настроений. Мы видим, что песня, по сути, об этом. Идёт идеологический инструктаж: зарубежная командировка, другая культура, другая страна, очень важно сохранить моральный облик советского человека, о чём говорит инструктор, а в то же время главные мотивы для самого героя песни и его семьи — это мотивы потребительские:
Хоть чего — хоть чёрта в ступе — привези!
Товарный дефицит, загрантовары и т. д. Эта песня гениально зафиксировала то состояние общества, когда официальная идеология в существенной степени омертвела. И мы видим формы, лишённые содержания, над которыми Высоцкий иронизирует.
В каком-то смысле здесь можно проводить параллели и с сегодняшней ситуацией, потому что,
несмотря на декларацию отсутствия идеологии и даже закрепление этого в Конституции, конечно, у государства и общества идеология определённая всегда есть. Она есть у наших западных непартнёров. Запад — это очень идеологичное общество.
В этом плане и Америка, и Европа не деидеологичны, как нам часто пытались сказать. Это очень идеологичное общество со своей специфической идеологией. Причём там есть массовые элитарные версии этой идеологии. И точно так же у нас в стране неявно существуют определённые идеологические проекты. Очевидно, существует запрос у общества на внятный идеологический разговор народа с властью. И наверное, вокруг этого запроса и неудовлетворённости этого запроса, мне кажется, основные вопросы к этой теме и складываются.
СУ. Хорошо. Давайте будем тогда разбираться с каждой из этих фиксаций. Первое утверждение ваше, что идеология всё-таки некая есть. Давайте разберёмся, где её искать, если она есть, и как её тогда искать, если она где-то спрятана.
ТХ. Она, как мне кажется, была неявно озвучена в своё время господином Сурковым — термин «суверенная демократия». По сути, о чём шла речь? Во-первых, эта идея не является новой в своей корневой системе для России. О чём идёт речь? «Мы демократическая страна, мы заимствуем западные ценности, мы интегрируемся в западный мир, но при этом мы суверенны, мы сильны, мы некую государственную устойчивость сохраняем. Мы не придаток западного мира, мы равные среди равных». Такая претензия в этом содержалась. По сути, это очередная версия петербургского проекта. По сути, 300 с лишним лет назад Пётр Алексеевич отодвинул в сторону идеологическую формулу «Москва — Третий Рим». И [ввёл] «Петербург — окно в Европу»: сильная суверенная Россия, которая заимствует западный образ жизни, парики, ассамблеи, бутерброды, огромное количество иностранцев на русской службе. «Мы — Запад, но мы сильная суверенная страна».
Мне кажется, если говорить об идеологии той части политической элиты, которая в существенной степени формировала курс России в последние 20 лет, и, может быть, акцент сделать, после 2007-2008 гг., тогда был первый заметный кризис в отношениях с Западом. Я сейчас сознательно отодвигаю немного в сторону 90-е — самое начало нулевых, когда мы ряд острейших проблем решали. А мюнхенская речь Путина и т. д. — по сути, это петербуржский проект: «Мы — часть Запада, мы усваиваем западные ценности, но мы сильные и суверенные». То, что эта модель очевидным образом сегодня перестала отвечать вызовам времени, тоже все понимают. Есть определённая растерянность власти и попытки эту растерянность отдельными фразами отдельных политиков как-то преодолеть и предложить какие-то новые конструкции, это происходит. Взять последнее заявление Путина или высказывание других высших [руководителей], Володин несколько раз похожим образом высказывался. Но [пока нет] честного развёрнутого идеологического разговора власти с народом, который, безусловно, ждёт, потому что
если 30 лет мы шли на Запад, а сейчас мы с этим Западом воюем, то не очень понятно, что происходит и куда мы идём,
этого разговора нет. И в этом главная интрига идеологической ситуации, которую мы сегодня наблюдаем. Если брать первый тезис.
СУ. Принято. Хорошо. Ваш второй тезис был о том, что идеология Запада совершенно понятна. Соответственно, если наша новая версия петербургского проекта — это и было, что «мы — Запад», тогда давайте разберёмся вкратце, в чём подлинная идеология Запада.
ТХ. У идеологии Запада есть массовая поп-версия, которая маркируется термином «демократия» и глобальным политическим противостоянием «демократия — авторитаризм». Западный обыватель слышит про свободный демократический мир, где главная ценность — свобода и разнообразие, где все меньшинства имеют право на существование, и само существование этих меньшинств — это свобода, за спиной которой стоит такая горилла с дубиной: попробуй только эту свободу нарушить, что-то [сказать] в адрес меньшинств и т. д. Тем не менее, на массовом уровне [господствует] эта идея свободы и демократии, которая противостоит несвободе, авторитаризму. Это — для массы. А если брать идеологию класса власть имущих, мне кажется, её достаточно откровенно сформулировал Шваб в книге, посвящённой четвёртой промышленной, или пятой промышленной, революции «Инклюзивный капитализм».
Инклюзивный капитализм плюс трансгуманизм — наверное, два этих термина маркируют суть этой идеологии, что некоторые называют (например, у Фурсова часто этот термин встречается) технофеодализм. Это тот уклад, к которому Запад стремится перейти, и контуры его архитектуры достаточно видны. Это общество, где роль корпораций и их влияние на государство исключительно велики, общество глобальное, общество, в котором глобальная элита обладает способностями трансграничного перемещения, где собственность не только на средства производства, как раньше было, а вообще собственность на предметы, вещи, дома, жильё, землю — это удел небольшого круга избранных, так же, как и возможность питаться натуральными продуктами, есть мясо и всё прочее.
Для масс предлагаются белковые продукты из насекомых, арендуемое жильё, арендуемые транспортные средства, социальный рейтинг, возможность отключения каждого от социального рейтинга — в общем, что-то по мотивам «Дивного нового мира», умноженного на какой-то такой неофеодальный уклад. Об этом давно говорят западные социологи. Но идеология власть имущих такая, её можно назвать технофеодализмом или инклюзивным капитализмом. И там неявно сидит такая мысль (она является, наверное, ключевой), что элита и массы будут различаться как разные биологические виды. Отсюда и биотехнологии, и изменения стратегии питания. Это тоже лыко сюда, в строку. Это та идеология, которой грезит, или беремен, Запад и западные элиты.
СУ. Принято. Итак, получается, что наша идея суверенной демократии подразумевала, что мы тоже эти идеи технофеодализма разделяем. И нынешний конфликт с Западом что предполагает? Что мы будем свой технофеодализм продолжать?
ТХ. Абсолютно. Это не не вызывало отторжения у нашей элиты очень долго, пока она всерьёз рассчитывала стать частью западного мира. Я никоим образом не хочу здесь элиту [характеризовать] как что-то монолитное. Иногда, когда мы используем абстракции типа «власть» или «элита», мы воспринимаем это как некий монолит. Это никоим образом не монолит, это очень сложное социальное образование, полное конфликтов, разных миропроектов, которые отдельные элитные группы выдвигают, там разные интеллектуальные течения, разные экономические конфликты, сферы влияния и тяготения к разным элитным группам на Западе. Всё это есть. Но, тем не менее, такая консолидированная позиция вполне [возможна].
В своё время, опять сошлюсь, бывший министр образования и науки Российской Федерации Андрей Александрович Фурсенко, ныне советник президента России по вопросам науки и образования, эта его знаменитая фраза, что «ошибка советской школы заключалась в том, что там пытались воспитать человека-творца. Наша с вами задача — воспитать квалифицированного потребителя» [прим.: Сам Фурсенко утверждает, что эту фразу вырвали из контекста и процитировали не полно].
Но очевидным образом это транслировалось для массовой школы, а элитные школы, которых или мало, или они где-то за рубежом (частные английские пансионы), предполагалось, что они будут воспитывать элитария, творца, а массы будут потребителями. И нормально, это будет наш российский технофеодализм.
Проблемы начались в году 2007, когда стало понятно, что
целиком Россию никто в западный мир принимать не собирается, она слишком большая, слишком сильная, слишком своеобразная, а по частям могут взять.
Тогда стали обсуждаться вопросы, что страна должна быть небольшая, что европейские страны маленькие, поэтому там легко навести порядок, а у нас страна большая, поэтому здесь бардак. Такие идеи стали вбрасываться в публику, и тогда произошёл элитный раскол. Какая-то часть элиты во главе с Путиным, в первую очередь, категорически отказалась это делать: «нет, по частям входить не будем». С этого времени закрутился этот виток конфликта с Западом.
Какая-то часть нашей элиты готова входить по частям, и личные позиции, личный элитный статус вполне готова обменять на элитные идеи расчленения России, какая-то часть к этому не готова, будучи, очевидно, заряжена, каким-то идеальным содержанием «страна, патриотизм, исторические традиции».
Всё-таки не нужно забывать, что существенная часть нынешней политической элиты — это силовики, выходцы из силового блока, а там кшатрийское начало, воинские идеалы. Но они тоже не чужды всего этого. Нельзя говорить, что все они одинаково разложились, коррупционеры и прочее. Нет, там много людей действительно умных, честных, по-своему готовых служить России.
СУ. Принято. Теперь я хочу выдвинуть тоже ряд тезисов об идеологии и хочу, чтобы мы их обсудили, но потом из них я вопрос сформулирую. Когда я готовился к нашей теме, я к идеологии подошёл с трёх сторон:
- Сторона политтехнологическая. Вопрос об идеологии мне напоминает украинскую политику. Там такую же функцию политтехнологическую выполнял вопрос русского языка. Он был вечно не решён, и каждый раз его поднимали и возбуждались вопросы идеологии. У нас не в такой степени и не настолько политизировано, конечно же, но он постоянно возбуждает именно потому, что это вопрос отложенный, не решённый. Какой-то части общества (это политтехнологический взгляд) плоскость непонятна. Это инструмент, с помощью которого можно возбудить интеллигенцию. Она возбудится и немного возбудит, и политизирует общество. Это один фокус.
- Фокус второй взгляда на идеологию — идеология как мировоззрение. Мы сейчас разбираем, уже и в открытом канале выходит, в НЭПе дальше продвинулись, уже идеологию Запада [рассмотрели], и работу Зиновьева «Запад. Феномен западнизма». Что западная идеология разлита в массе произведений и культурных, и околонаучных, и научно-популярных, и поэтому она всё равно, так или иначе, есть. Так как Россия была западнизирована… Это ваш первый тезис про то, что было доминирующей идеологией: проходила западнизация, она проходила в разных слоях по-разному. Тут очень важно понимать, что где-то в столицах России люди социально сформировались, они, хотя и русские и думали по-русски, мышление у них было скорее нью-йоркца, несмотря на то, что они могли быть родом из какой-нибудь Тверской губернии. При этом их же одноклассник, продолжая жить в [Тверской гебернии], совершенно [по-другому западнизирован]. Западнизация пронизывала разные слои. Банкиры по-своему западнизированы, айтишники — по-своему, учителя — по-своему, вузовские преподаватели — по-своему. Есть географический и социальный уровни западнизации России, и для понимания реального идеологического состояния общества нам нужно замерить глубину залегания. Понятно, что большинство общества идеологизировано, бывает, это понятно. Нужно замерить:
- а) глубину западнизации наших групп. С этим более-менее понятно, потому что это всё так или иначе измеряется постоянно.
- б) глубину советизации и десоветизации разных социальных групп. Всё-таки старая идеология не вымывается, она присутствует, растворена во многих вещах, время от времени вылезает. Как, например, когда Путин устанавливал три гигантских флага в Питере — раз-раз! — и советский там появился. С другой стороны, Мавзолей всё-таки закрывают, но при этом уже советский флаг появился. Идеология прорезается в разных культурных выражениях: в материальной культуре, в духовной культуре. Поэтому, рассматривая идеологию и мировоззрение, нужно разобрать степень многомыслия наших разных социальных групп, потому что они очень по-разному западнизированы. Это второй подход мировоззренческий к идеологии.
- А третий подход — это подход управленческий, или прикладной. Я-то догадываюсь, что когда самый главный следователь России говорит о том, что нам нужна идеология, он внутренне на самом деле говорит о том, что либо управляемость теряется, либо связь теряется с обществом, либо по-другому. Позиция власти: идеология — это прикладной инструмент, который должен выполнять прикладные задачи. Тут возникает для меня самый главный вопрос: а какие же прикладные задачи идеологии видит власть? Мне кажется, в этой части (в сфере прикладной) идеология — это и есть та точка. Мы же говорим, что надо различать всегда государство и общество, а ещё есть власть, она что-то хочет, общество тоже должно что-то хотеть, и в идеологии это и будет зафиксировано, в идеологии и в государственной политике, потому что если идеология не имеет прикладных элементов, воплощений, то грош цена этой идеологии, это всё будет фикция. Сила советской идеологии как раз в том, что она была подкреплена реальностью, социальной реальностью. И тогда она, может, и проживёт очень долго. Это третий прикладной аспект идеологии. У меня были три фокуса: политтехнологический, мировоззренческий и прикладной (управленческий, государственнический).
Как-то так я себе представил, Темыр Айтечевич, тезисы к сегодняшней нашей беседе. Что скажете? И потом выйдем на вопросы.
ТХ. Эти ракурсы, безусловно, существуют. Но мне как социологу, ближе два последних, мировоззренческий и управленческий. Они очень тесно связаны в таком обществе, в таком государстве, как Россия, где большое количество этносов, религий, обычаев. У нас и сибиряки, и южане, и поморы. Мы понимаем, что
Россия огромная и разнообразная. И нужна система идей, которая бы консолидировала общество. Нужны духовные скрепы, нужны ответы обществу на вопросы, кто мы и чем мы отличаемся от других, как мы оказались вместе (это вопрос к исторической памяти), куда мы все вместе идём, в чём наши ключевые ценности, что для нас добро, что зло.
Это ключевые идеологические вопросы, на часть из которых пока нормальных ответов нет. Сейчас скажу, почему. Отсюда вытекает управленческий момент, потому что таким сложным обществом, да и любым сообществом нельзя управлять без идеологии, на самом деле. Не случайно все эти танцы вокруг корпоративной культуры. Это понятие в 60-е годы появилось у американцев. Но откуда оно появилось? Они стали изучать советский опыт и увидели, что там производительность труда выше. Стали изучать японский опыт, там производительность труда выше. Почему? А идеологический фактор и там, и там. У Советского Союза строительство коммунизма, и
любой рабочий, любая уборщица знала, что её скромный труд или его скромный труд — это вклад в великое общее дело. А все вместе мы строим новое будущее человечества, оно будет великим и прекрасным. И система образования, социальный уклад, культура всё это подтверждали.
А у японцев своеобразная идеология гири, взаимных обязательств. Гири — это долг чести, который связывал самурая и даймё (князя в средневековой Японии). Эти отношения транслировали отношения работника и корпорации, и они эту самурайскую этику сумели сделать двигателем, отсюда начались все эти разговоры про миссию корпорации, про особую корпоративную культуру, корпоративные ценности. Это попытка копировать идеологические инструменты для поднятия производительности труда и повышения управляемости. Даже на этом маленьком примере [понятно, что]
невозможно управлять обществом, не опираясь на какую-то систему идей. И здесь тогда очень важен вопрос общественного согласия.
На мой взгляд, сейчас наиболее остро стоит вопрос не противоречий между либералами и консерваторами, если говорить об идеологическом выборе России.
Сейчас ключевой вопрос — это отношение к советскому прошлому, это противостояние, условно, просоветских групп и промонархических групп, потому что главный раскол в патриотической части российского общества связан с отношением к советскому и досоветскому периоду.
Здесь, по моим наблюдениям, гораздо больше радикальных монархистов, чем условно радикальных коммунистов. Как правило, люди просоветской ориентации занимают более мягкую позицию, а какая-то часть консервативной части общества, особенно православно-монархическая, очень категорична. Там «безбожная советская власть, которая разрушала церкви, свергла всеми любимого справедливого царя, и всё было прекрасно».
Идеализация дореволюционной жизни очень опасна. И отвержение советского прошлого очень опасно. Это раскалывает общество в существенной части,
потому что это коллективная шизофрения, когда мы 9 мая говорим: «спасибо деду за Победу», а потом говорим: «безбожные большевики», «сталинский террор» и всё прочее. Нужно выравнивание отношений. Буквально сегодня президент сделал очередное заявление. Это не первое заявление на эту тему, что Россия — это Древняя Русь, Московское царство, Петербургское царство, Петербургская империя, Советский Союз и современная Россия, что
это единая история великой страны и нельзя ни один период демонизировать или вычёркивать.
Такие наблюдения по поводу идеологии.
СУ. Принято. Лично я претендую ещё и на наследие Чингизовой империи. Я считаю, надо его тоже себе забирать частично.
ТХ. А Московское царство его вобрало, конечно, частично, в существенной степени даже управленческие модели, ещё что-то.
СУ. На этом нужно акцентировать. В том числе потому, что Чингисхан входит на Западе в топ наравне с Наполеоном, даже в Штатах. Они там, понятно, Вашингтона считают великим воителем. Но даже в Штатах Чингисхан — эта фигура [является] брендом. Очень зря мы его себе не забираем. Он был бы понятен тогда. И многие вещи можно было бы объяснять. Перебило бы в том числе и туранский идеологический проект.
Темыр Айтечевич, давайте погрузимся в сферу третьего фокуса (который прикладной, управленческий, государственнический). Как вы считаете, чего хотят начальники? Может, у вас есть версии, почему Бастрыкин [сделал такие заявления]? Моя версия — что это его личная инициатива, он не первый раз это делает. И чего-то они хотят, отчего эти разговоры? Что они видят под идеологией?
ТХ. Бастрыкин действительно не первый раз с какими-то идеологическими инициативами выступает. Чего хотят начальники? К великому сожалению, мне кажется, что большая часть не хочет и боится вообще разговора об идеологии, потому что если всерьёз такой разговор вести, то это
- а) разговор о ценностях;
- б) о стратегии, куда движемся;
- в) и это честный разговор.
В своё время Владимир Ильич Ленин сказал гениальную фразу:
Массам надо говорить правду.
И большевики действительно пытались в своих условиях эту правду транслировать, ситуацию описывать и т. д. И это вызывало доверие и поддержку.
Сегодня главные проблемы в том, что правду не говорят или говорят её не в полном объёме, боятся честного правдивого разговора на самый элементарный вопрос.
На какие вопросы люди ждут честного разговора с властью? Чем были эти предыдущие 30 лет и что мы делаем теперь? Надо же признать перед обществом, что вектор вхождения в Запад был ошибкой, что он принёс России огромные проблемы: мы потеряли существенную часть научно-технологического потенциала, мы стали зависимыми, мы надеялись на дружбу, а нас кинули. Но это же надо обществу говорить. И тогда что мы делаем дальше? А здесь стратегическая растерянность власти, потому что мы вроде рыночный капитализм строили, а он Западу свойственен. Сейчас Запад уходит в какие-то другие модели, в посткапитализм инклюзивный. Тогда мы-то что делаем? Что за социальный уклад мы строим? Какой идеальный тип общества и какой тип человека этому обществу нужен? Такие главные вопросы, на которые власть внятного ответа не даёт, к сожалению.
Ещё раз, [нужна] позиция внятная по поводу советского периода и исторических конфликтных ситуаций. Здесь нужно снова государство, которое бы позволило каким-то образом эти споры снять. И наверное, главное (это если мы говорим, что хочет элита): во-первых, нужно какое-то количество добровольцев на специальную военную операцию. А здесь мы вновь наталкиваемся на идеологическое противоречие, потому что там у нас героизм, подвиг и самоотверженность, а здесь, в тылу, у нас обычное потребительское общество. Мне приходилось слышать из уст очень высоких государственных функционеров на уровне помощника секретаря Совета безопасности, в прошлом году он выступал в университете перед студентами, там прямо транслировалась эта идея: «Ребята, смотрите, там воюют, а вы спокойно учитесь. Видите, государство таким образом решает эти проблемы». Это порочная ситуация. Так мы не выиграем это противостояние с Западом. А здесь
нужна идеология, которая могла бы нас всех мобилизовать.
Если мы будем воевать левой рукой и сохранять эту потребительскую расслабленность, [ничего не получится]. Вот такие очевидные камни преткновения, которые лежат на поверхности.
А главный вопрос, и наиболее сложный — какой должна быть всё-таки формула? Потому что
любая идеология укладывается в какую-то короткую фразу или несколько фраз, которые концентрированно выражают этот смысл, разделяемый миллионами людей.
Что это должна быть за формула, которая бы объединила православных и мусульман, и людей разных религий и политических ориентаций? Здесь это идеологическое творчество. Тут, наверное, самый большой вопрос.
СУ. Давайте [на него посмотрим] через призму девиантологии, через некие идеалы — норма как идеал. Получается, что идеология — это описание идеалов. Но если у нас объективно сформировались разные общества с разными укладами (столичный уклад — один, провинциальный — другой), получается, нам нужно и пяток разных идеологий для разных социальных и географических групп, как происходит, например, на Кавказе. Там общество традиционное. Посмотрите, там идеология очень представлена, это смесь, там много всего: и традиций, и ислама, и много всего намешано, тем не менее, она очень ярко выражена. Может, в этом дело? Нужно, чтобы в регионах пустило корень? Слишком разная Россия?
ТХ. Как раз в этом проблема, что слишком разная Россия. Что является опорой любой идеологии? Это школьные курсы истории и литературы, потому что
базовые вещи, которые людей объединяют, — это язык и смыслы, которые несёт этот язык и эта история, общая история.
А что произошло, начиная с 90-х годов, у нас в системе образования? Советский период оказался дискредитирован, проблематизирован. Концепции общей истории не было. И все регионы ударились в краеведение, потому что хоть как-то надо молодёжь воспитывать, надо какое-то чувство «камней священных» прививать. И например, в Краснодарском крае в школах изучают «кубановедение», а где-то в других регионах оно называется просто «краеведение» или «мой край» и т. д. Мы ушли в местечковую Россию, региональную Россию. А нам как раз
нужны смыслы, которые бы объединяли всех.
Попытки есть. Если говорить о ценностях и идеалах, то больше года назад (в начале ноября прошлого года) вышел 809-й президентский указ о государственной политике в отношении традиционных российских ценностей. Там перечислены эти традиционные ценности. И это действительно ценности, которые могут разделять люди разных убеждений. Приоритет духовного над материальным, созидательный труд, крепкая семья как союз мужчины и женщины, человеческая свобода, достоинство и т. д.
Содержание указа прекрасное, только у него, что называется, нет мотора, нет ног. Это декларация: «Это наши ценности». А дальше что с ними делать? Как эти ценности включать в систему воспитания, в систему культурной политики? Влияют ли эти ценности, продекларированные государством, президентским указом, на то, что происходит у нас на телеэкранах, в той культурной среде, которая окружает наших детей, в содержании образования, в политике, в отношениях каких-то ключевых персоналий в области культуры, медийного пространства, образования и науки? Мы постоянно видим эти скандалы, примеры и прочее. Это пример декларации, ход очень правильный. Но дальше эту декларацию нужно снабжать механизмами управленческими, которые бы эти ценности позволили каким-то образом транслировать, а не просто поднять на щит и сказать: «Вот это наши ценности».
А то, что Россия де-факто стала очень разной, — это как раз управленческая задача, её надо объединять этими скрепами, в первую очередь: язык и история, а потом культура, система общих смыслов, но это уже задачи государственной политики.
СУ. Идеология должна выполнять задачу унификации. Правильно?
ТХ. Объединение — не обязательно унификация.
СУ. Хорошо, ладно, объединение. Давайте тогда в практическую плоскость пройдём. Задача государства понятна — объединение. А что в идеологии должно требовать от государства общество? Это всегда штука обоюдная. Если это будет односторонняя вещь, вряд ли будет работать. Есть же некие идеальные представления общества по отношению к государству. Давайте попробуем их сформулировать.
ТХ. Они есть, и это не всегда рациональные вещи. Карл Густав Юнг, знаменитый психолог, психоаналитик, ввёл в своё время понятие коллективного бессознательного. Есть некие культурные архетипы, культурные архетипы народа, нации, общества и т. д. Они есть и у нашего большого российского, или русского народа, в широком смысле. Есть эти архетипы. Очень важно, чтобы идеология была созвучна этим архетипам, этим социокультурным кодам. У них есть другое название — социокультурный код, потому что идеология крайнего индивидуализма, конкуренции взаимной в духе «Боливар не вынесет двоих», которая была нашему обществу навязана в 90-е и в нулевые годы, не созвучна этим нашим социокультурным кодам. Всё-таки мы общество коллективистское. Можно отсылаться к его концепции русского коммунизма. Но не только он один, это все фиксируют.
Мы общество коллективистское, мы общество с опорой скорее не на конкуренцию, а на солидарность. Мы общество, в котором очень глубоко утверждается [главенство] духовного над материальным. Но это надо сформулировать так, чтобы люди в это поверили.
Может быть, основной запрос общества государству — это вопрос такой же: «Ребята, вы не поверили (по Станиславскому). А пока вы что-то такое блеете, что «мы не верим», непохоже, что вы говорите честно и искренне» и т. д. А это «честно и искренне» требует изменения где-то поведения, где-то образа жизни элиты.
У нас мало примеров, когда представители элиты [показывали] примеры героизма или трудового подвига и т. д. А Советский Союз умел это транслировать, и чего-то такого ждёт общество, потому что
запрос на справедливость тоже существует.
Вы нас призываете идти воевать, вы несколько раз декларировали, что учитель — это призвание. Но пока у него нищенская зарплата. Давайте мы зарплату министров сделаем такую же. Не раз этот мем вбрасывался: пусть министры у нас работают по призванию. Эта несправедливость, которую пытаются прикрыть какими-то идеологическими рассуждениями.
В обществе запрос на людей, искренне верящих в то, о чём они говорят.
Нужно некое сообщество идеологов, людей, умеющих говорить на идеологическом языке, умеющих актуализировать эти живые вопросы и на них отвечать вместе со слушателями, искать ответы и людей, искренне верующих, верящих в это.
В этом плане у нас ситуация хуже, чем на Украине, потому что там это сообщество людей, идеологически накалённых этой нацистской идеологией, их там достаточное количество, которое это готово транслировать. А
у нас существенная часть и власти, и политтехнологов — люди, на самом деле, без горячих убеждений.
Есть люди с определённой управленческой хваткой.
Один из запросов общества, запросов к власти, — это запрос на таких лидеров, вождей, которые бы обладали этими ярко выраженными убеждениями, а не только какими-то рациональными компетенциями.
Очевидно, что существует целый ряд деструктивных процессов, которые имеют инерцию из прошлого. И если уж мы говорим об идеологии всерьёз, эти процессы надо преодолевать.
Мы строим суверенную независимую державу? Давайте срочно менять ситуацию в образовании, науке и в соответствующей политике государства. Мы охраняем традиционные ценности? Давайте срочно что-то делать с культурной политикой и социальностью, с тем, что происходит на экранах кинотеатров и телевизоров и т. д.
Соответствие слов делам, дел словам и честность — наверное, основные запросы общества в адрес власти в области идеологии.
СУ. Принято. Темыр Айтечевич, ещё один тезис, с которым я пришёл и который хотел бы обсудить. Если мы говорим об идеологии как об управленческой сфере, которая мотивирует к чему-то, что должно включать в людях — понятно, тогда вопрос: мы должны это закладывать внутри каких, получается, институтов? Вы говорите, в школе. А ещё какие институты должны, в первую очередь, быть тогда идеологически модернизированы? В вооружённые силы должны вернуться политруки? В чём это должно выразиться управленчески?
ТХ. Управленческие — это система, в первую очередь, образования, причём начиная с дошкольного, ну и школьного: какие песенки поём, какие книжки читаем, какие стихи разучиваем, какая символика нас окружает. Это культурная политика и это институты, связанные с регуляцией деятельности средств массовой информации и всем, что связано с культурой. Советский Союз это делал гениально. Ещё шла гражданская война, а уже создавались объединения детских и юношеских театров. Это кинематограф, это литература для детей и подростков. Это другие культурные [продукты]. Уход от политики мероприятий, потому что, к сожалению, у нас огромное количество денег, сил и времени тратится на мероприятия. Собрались, потусили, похлопали, помахали флажками — и разошлись. [Важна] система, как её называют, дополнительного образования или внеурочной работы с детьми, детские студии, кружки, секции, их количество и их бесплатность. С одной стороны, эти возможности вроде бы есть, но они очень разные в разных регионах, и здесь набор предложений ограничен. Мы говорим, что нам нужны конструкторы, которые будут создавать новые самолёты, новые танки, новые космические корабли и т. д. Но тогда
нам нужны аналоги дворцов пионеров, где бы школьники занимались авиамоделированием, судомоделированием, где бы у них всё это летало, а не кванториумы, где они на компьютерах что-то моделируют или на 3D-станках печатают.
Проблема не в компьютерах и 3D-станках, а в том, чтобы сделать что-то реальное, чтобы оно полетело, поползло, поехало и т. д. И наставник, который этот инженерный энтузиазм способен поддержать,
с этим сейчас проблема. А это тоже надо развивать.
Ещё раз, в первую очередь, это политика, связанная с воспитанием личности. А это многомерная вещь, это не только сфера образования, это и культура, и средства массовых коммуникаций. И это, хотим мы или нет, какие-то формы цензуры. Это слово пугалом является. А на самом деле
цензура существует в любом обществе. На Западе цензура в определённых аспектах носит жесточайший характер. И нам здесь нечего бояться, но определённые темы нельзя пропускать в поле массовых коммуникаций.
Определённые темы надо ограничивать и писать «12+» или «16+». Мы понимаем, что для какой-то части детей это просто маркер, где найти интересный фильм, и не более того. Но это так, то, что приходит в первую очередь.
СУ. Принято. А я пришёл к выводу, что единственный подход к тому, что нас объединяет, — это то, что мы потенциально являемся исчезающей мировой культурой. У нас разбросан курс «История», «Краеведение», «Литература», «Язык», «Музыка» (это вообще странный курс, который странно проходит). А на самом деле нужен курс или не курс, но под общей рамкой «Мировая русская культура» (это вопрос методики преподавания). Этот курс должен объяснять, что наша уникальность именно в том, что мировых культур совершенно немного существует в мире, и что мы являемся очень маленькой мировой культурой, по [числу] носителей. Потому что культура — это язык. И [важно] объяснить это. Потому что наши конфликты внутри большой России (и мы это установили уже давно, это не новая вещь) носят языковой и культурный характер. Вообще национализм на этом строится.
Объединение должно быть на бесконфликтном уровне. Когда ты понимаешь, что русский язык — это мировая культура, а твой родной любой язык, если он не русский, а любой (аварский, казахский, белорусский, украинский — без разницы) не конфликтует, он находится внутри культуры, мировой культуры. Нужно людям объяснить, в том числе и напугать (ничего страшного в этом нет), что мы исчезающая мировая культура. Таких много есть, исчезающих. Можно скукожиться и перестать быть мировой культурой, как, например, это произошло с персидской, нынешний Иран. Да, остались наследниками мировой культуры, но на данный момент не являются мировой.
А мировая культура — это совокупная составляющая, это и язык мировой, обязательно. Что такое мировой язык? Это не просто алфавит и литература, это массовая переводная литература, это возможность получить доступ к мировому знанию. И дальше по всем сферам: почему именно наша культура мировая, почему наша история является составляющей частью мировой истории. Но при этом напомнить, что так как мы являемся северной мировой культурой… Может быть, даже через это объяснять: то, что для нас тёплые моря, на самом деле даже северное побережье Чёрного моря — вообще никакое не тёплое море, а на самом деле достаточно холодное. В принципе, даже те, кто живет на юге, [должны понимать, что] на самом деле это глубокий север, если относительно других мировых культур мерить. В этом наша особенность, мы северная мировая культура. Здесь же, получается, и наследие понятное — Византия, которая ушла на север, отсюда же и наследие Чингисхана, которое вообще мы теряем как самый распиаренный бренд, но это я в начале говорил.
Мои выводы, к которым я пришёл, рассуждая по поводу идеологии как набора идей, потенциально объединяющих, — что это именно вопрос нашей мировой культуры и того, что мы являемся самым маленьким мировым народом в широком смысле этого слова, мы все, кто говорит и думает по-русски. Такое моё видение этого, Темыр Айтечевич.
ТХ. Я соглашусь, Семён Сергеевич, с обоими тезисами. Во-первых, мы очень маленький народ, мировой народ. Для этого масштаба нас, правда, очень мало. Нас 145 или 150 миллионов, если вообще пособирать по сусекам. А китайцев или индийцев, для сравнения, гораздо больше. Тех же североамериканцев гораздо больше.
Мы — единственный народ, которому удавалось создать альтернативную Западу высокотехнологичную цивилизацию.
Здесь опять Россия как альтер-эго Запада, потому что мы часть большой западной культуры, но мы очень своеобразная восточная её часть.
Мы и технологически, и эстетически, и экзистенциально ничуть никогда не уступали.
Тот комплекс исторической неполноценности или культурной неполноценности, который нам пытались навязать и который какая-то часть общества, к сожалению, усвоила, уверовав, что на Западе — мекка, земля обетованная… Да ничего подобного! Русская литература, русский балет, русский театр, русская живопись, русские технологии, которые мы у Запада отчасти заимствовали, а отчасти кормили этот Запад нашими технологиями. Что-то мы не успевали патентовать, и это патентовали другие. Как Эдисон, например, и лампочка Яблочкина и Ладыгина. И таких примеров миллион.
Мы — цивилизация первая, взлетевшая в космос, поэтому мы очень значимое место занимаем в мировой культуре.
Наверное,
главное — это всё-таки место не технологическое, а связанное с этико-смысловыми вещами. Россия — это мировая совесть. Нас действительно очень мало, носителей этой культуры. Поэтому у нас такая задача, чтобы этот факел не потух.
Совершенно верно, здесь
есть риски, мы можем скукожиться. А если мы скукожимся, то нас не будет. Нас слишком не любят. Мы либо будем сильной империей, либо нас не будет вообще.
СУ. Да, если посмотреть на происходящее в зоне спецоперации, это взаимное истребление носителей одной мировой культуры. Вот так.
ТХ. Совершенно верно.
СУ. Да, Темыр Айтечевич, спасибо. Я думаю, что мы к теме идеологии будем подходить не раз. Может быть, отдельно рассмотрим именно русскую идеологию. Что это? Как это? Куда это?
У нас по традиции ещё в конце, как вы помните, актуальная социология, потому что наша рубрика называется «Социология здорового общества». Она, я напоминаю всем, бывает качественная и количественная. Наши коллеги проводят ряд измерений. И мы по очереди общаемся с коллегами, у которых есть количественные измерения. Это данные нашего бота-измерителя. Кто не принимает участие, обязательно это сделайте. Это и повестка политическая, и одновременно вы принимаете участие в хорошем полезном деле. Канал «Взлом ЛОМов». Сегодня наши коллеги, которые занимаются содержательным анализом того, что транслируют наши ЛОМы.
Сегодня на связи Светлана. Это будет её дебют. Я Светлане включил микрофон. Ещё на связи Ирина. Ирина у нас уже бывала.
Светлана, добрый вечер. Вы с нами? Добрый вечер.
Светлана. Да, добрый вечер. Отлично слышу вас.
СУ. Отлично, слышу вас неплохо. Пожалуйста, ваш доклад, ваши тезисы и вопросы.
С. Ещё раз добрый вечер всем. Меня зовут Светлана Богомолова, я являюсь одним из авторов канала «Взлом ЛОМов». Сегодня мне выпала честь подвести итоги нашего отчёта по сравнению повесток федеральных СМИ и оппозиционных каналов за две недели с 6 по 19 ноября. И поскольку я это делаю впервые, я позволю себе немного подглядывать в свою шпаргалку.
Напоминаю, что отчёт состоит из четырёх разделов: тема недели, самые обсуждаемые новости, общее в повестке, то, что обсуждали ЛОМы, и то, что ЛОМы не замечают. Также напоминаю, что все обсуждаемые нами ЛОМы являются иноагентами, а некоторые включены в список террористов и экстремистов. Итак, темами недель стали:
- Инициатива ряда субъектов России о запрете склонения женщин к совершению абортов и поддержка такой инициативы патриархом Кириллом.
- Приговор художнице Александре Скочиленко.
- Помилование и участие в СВО Сергея Хаджикурбанова, осуждённого за организацию убийства Анны Политковской.
- Закрытие КПП на финской границе и другие.
Запрет склонения женщин к совершению абортов, например, Камикадзе Ди* [прим.: настоящее имя — Дмитрий Иванов, признан в РФ иноагентом] был оценен такой цитатой:
Оккупанты продолжают издеваться над женщинами и на пока что захваченных территориях.
А посты ЛОМов на темы приговоров и помилований, как правило, имели яркую эмоциональную окраску и включали целую палитру негативно окрашенной лексики:
«Позорище», «символ дряхлости путинского режима», «судилище», «это не приговор, а расправа», «злая клоунада», «сроки ещё не сталинские, но уже андроповские».
Ещё одна тема недели — закрытие КПП на финской границе. Здесь ЛОМы отмечают и якобы истерическую ситуацию на границе, когда россияне пытались попасть в ЕС в последний раз (Невзоров* [прим.: петербургский суд признал Александра Невзорова (признан иноагентом) и его жену экстремистским объединением]), и железный занавес руками Запада (Камикадзе Ди*), и даже обвинение России в провокации с беженцами:
«Использование Россией мигрантов в качестве инструмента позорно», — поведала нам Урсула фон дер Ляйен.
Знаете, я вообще не знаю, осталось ли в этом мире хоть что-то, что Россия не использует как инструмент или как оружие.
В общую повестку двух недель попали новости:
- о гибели помощника главкома ВСУ Чистякова,
- о подрыве железной дороги в Рязанской области,
- об обострении арабо-израильского конфликта,
- о деле Дарьи Треповой,
- об уголовном деле Арестовича* [прим.: Росфинмониторинг внёс бывшего советника офиса президента Украины Алексея Арестовича в перечень террористов и экстремистов],
- о лишении литовского гражданства Илзе Лиепы,
- о заявлении МОК против Всемирных игр дружбы и др.
Обсуждая угрозы МОК, Александр Невзоров* в своей манере говорит, что
Россия — прокажённая преступная страна, и участвовать в любых её играх, как минимум, неприлично.
ЛОМы обсуждали:
- пикет жён мобилизованных,
- заключение Алексея Навального* [прим.: ФБК и штабы Алексея Навального экстремистскими организациями],
- наёмников ЧВК «Вагнер»,
- Министерство счастья от Валентины Матвиенко,
- выставку-форум «Россия».
- И даже опять всплыла ЛГБТ-повестка.
Так, в постах у оппозиционеров появились правозащитники и гей-активисты, которые:
- и посчитали количество гомосексуалов среди депутатов Госдумы (говорят, их 10%);
- и предрекают волну подростковых суицидов (канал «Можем объяснить»*);
- и сетуют, что ЛГБТ-люди могут стать козлами отпущения. На них будет вымещаться гнев, разочарование и страх (канал ЧТД*).
Тема активно раздувается на фоне двух инфоповодов. Сначала Минюст обратился в Верховный суд с требованием запретить движение ЛГБТ как экстремистское. А потом на встрече с деятелями культуры Владимир Путин заявил, что ЛГБТ-люди — тоже часть общества и имеют равные со всеми права.
Незамеченными для ЛОМов остались, конечно же:
- успехи России в выпуске высокоточных ракет с дальностью полёта более 350 километров;
- обвинения в растрате почти 30 миллионов долларов бывшему замминистра обороны Украины;
- привлечение большого количества женщин в армию Украины;
- перелёт действующего летчика ВСУ на российскую сторону;
- неутешительные для Украины прогнозы The Economist о контрнаступлении и периоде военного тупика;
- напряжённость с военной помощью Украине от сочувствующего Запада;
- обвинения Джо Байдена в соучастии в геноциде палестинцев в секторе Газа от американской правозащитной организации и др.
Цитатой недели стали слова Дмитрия Гордона по поводу встречи Байдена и Си Цзиньпина:
Байден и Си подписали приговор Путину. Его в раскладах нет. Украина от этой встречи выиграла.
С отчётом на этом у нас всё. А к вам, Темыр Айтечевич, у нас сегодня такой вопрос. На прошлой неделе большой резонанс вызвало заявление сенатора Маргариты Павловой о высшем образовании для молодых девушек и парней. Для тех, кто пропустил или забыл, я зачитаю, что именно она сказала:
«Нужно перестать девушек ориентировать на получение высшего образования. Нужно перестать плодить количество молодых людей, которые получают высшее образование, которое потом, по сути, ни к чему не приводит. Они либо начинают работать по совершенно иным специальностям, либо ещё что-то. Поиск себя затягивается на долгие годы, в результате упускается детородная функция», — считает Маргарита Павлова. Она назвала это «побочным эффектом феминизма и абортивного мышления».
Как вы оцениваете подобные заявления чиновников? И к чему вообще они могут нас привести? Спасибо большое.
ТХ. Спасибо, вопрос хороший. Здесь, как и в очень многих заявлениях чиновников, есть рациональное зерно и есть полный отрыв от контекста. Действительно, количество людей, получающих высшее образование, стало существенно больше, чем в советский период. И действительно, большая часть девчонок ориентирована на карьеру, в первую очередь, и отсюда увеличение возраста рождения первого ребёнка. Но вы тогда создайте рабочие места в сфере рабочих профессий и поднимите престиж этих рабочих профессий, отразите это в культуре, отразите это в кинематографе, не снимайте бесконечные сериалы про бизнесменов и те виды деятельности, в которых нужно высшее образование. Сделайте ремейки «Рабочего и колхозницы» талантливые и т. д. Создайте культурную нишу профессий, для которых не нужно высшее образование. Реанимируйте систему профессионального образования, которая в существенной степени разрушена, по сравнению с советским периодом. А уже потом делайте такие заявления. Здесь, наверное, такой комментарий.
Совершенно очевидно, что та культурная политика, которую государство по инерции ведёт, конечно, ориентирует и девчонок, и мальчишек поступать в вузы. У девчонок это получается лучше, они учатся, как правило, более успешно. Отсюда ориентация на карьеру. Опять же, образ матери, образ многодетной семьи, ценность материнства нуждается и в символическом утверждении в обществе тоже. Такой комментарий.
С. Спасибо.
Коллеги, спасибо большое вам за доклад. Было полезно. Всем рекомендую следить за «Взломом ЛОМов» напрямую. Вы сэкономите время и в повестке будете. А это правильно.
Темыр Айтечевич, спасибо за продуктивную беседу.
ТХ. Спасибо, Семён Сергеевич.
СУ. Спасибо, уважаемые друзья. Сейчас я останавливаю. Светлане спасибо тоже. И с дебютом! Ждем ещё.
С. Спасибо. Обязательно ещё приду.
СУ. Спасибо. Отлично. На этом я останавливаю запись.
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
3 / 0
