Донбасс порожняк не гонит. Чистота понимания. Уралов, Чадаев, Ковалёв

Подкаст Алексея Чадаева, Семёна Уралова

Гость выпуска – ветеран ополчения Донбасса, участник СВО, заместитель председателя Донецкой городской организации «Российский союз ветеранов Афганистана и СВО» Андрей Ковалёв

Youtube

Видео на тг-канале Семена Уралова

Аудио на тг-канале Семена Уралова

Иван Князев. Друзья, дорогие зрители, рады снова вас приветствовать. С вами «Чистота понимания». Напомню, что это площадка, где мы глубоко и подробно анализируем самые интересные темы с самыми разными интересными экспертами нашей страны и вообще всего мира, и добиваемся чистоты понимания разных событий и явлений.

Это площадка для умных и образованных людей. Кто еще не смотрел, обязательно пересмотрите наши предыдущие выпуски. Про стримы тоже не забывайте, они по вторникам выходят в 9 вечера. Конечно же, спасибо всем, кто поставил лайки, пишет комментарии. Ждем от вас лайки этому выпуску. Это важно. Это помогает в продвижении.

Меня зовут Иван Князев. И позвольте представить наших постоянных ведущих. Алексея Чадаева.

Алексей Чадаев. Всем добра.

ИК. Политолога, журналиста. И Семена Уралова.

Семен Уралов. На посту.

ИК. Политолога, журналиста, писателя. Ну а гость у нас сегодня — Андрей Ковалев. Андрей, рады вас приветствовать.

Андрей Ковалев. Здравствуйте, друзья.

ИК. Андрей Ковалев. Андрей – ополченец Донбасса, заместитель председателя городской организации Российского союза ветеранов Афганистана и специальных военных операций. Все правильно?

АК. Да.

ИК. Подробнее еще хотим узнать о вашей деятельности. Расскажете, надеюсь, сегодня. В целом хотелось бы поговорить о социальной политике нашего государства в контексте СВО и вообще всех вооруженных конфликтов в России.

За последние четыре года уже много ветеранов и этого вооруженного конфликта. Как сейчас у нас выглядит это направление? Как ветераны интегрируются в мирную жизнь, в социальную жизнь? Где их навыки могут пригодиться? Может быть, интеграция обратно в армию происходит, в госуправление, в образование, в другие сферы — об этом. И, Андрей, подробно, чем вы занимаетесь. Я думаю, ребята сейчас своих вопросов докинут.

СУ. Я вкратце напомню правило — чей гость, тот и представляет. Я у Андрея был в гостях в организации летом 2025 года. Мы как раз и познакомились — виртуально сначала, а только потом уже непосредственно.

Что я могу отметить, насколько хотел бы нашего собеседника представить как энтузиаста в первую очередь. Я со многими общаюсь людьми из этой сферы. Вообще дончане отличаются повышенным энтузиазмом, в принципе. Все находится в стадии становления.

Я был прямо у Андрея в организации. Можно сказать, половина там помещений еще даже в неотремонтированном, неподготовленном состоянии.

ИК. Большая организация?

СУ. Сейчас Андрей расскажет. По площадям во многих городах даже столичных нет такой активной деятельности. И финансирование во многом [оставляет] желать лучшего. Все из подручных средств. Тем не менее, я считаю, что это пример для наших других регионов в том числе.

АЧ. думаю, надо с личной истории начать.

СУ. Конечно, конечно.

АК. Я Андрей Ковалев, Донецк. Хорошо, что вы не забываете про нас. Ветеран с различным жизненным подходом. Чистота понимания для меня важна по многим параметрам. Мы даже относимся к реабилитации ветеранов, к социализации, к тому, как их применить — все люди видят это по-разному. [Когда] я говорю: люди, я говорю отдельно. Одни чиновники хотят видеть людей в государственном управлении, другие в бизнесе, третьи – «на завод», четвертые – «оставайтесь в армии».

Но не все так просто, намного все сложнее. Вот вы сказали, что навыки, полученные в боевых действиях, ветеран может применить в какой-то работе. Давайте не забывать, чтобы эта работа была не связана с его навыками владения оружием. К чему я это говорю? К тому, что будут лица, заинтересованные в том, чтобы наших ветеранов, которые после вооруженных [столкновений] имеют боевой опыт, в привлечении их к противоправной деятельности.

К чему я это говорю? А я это говорю, чтобы мы не забывали, что нельзя нам упустить ветеранов. Нельзя. Знаете, я общаюсь сейчас, я являюсь заместителем председателя Российского союза ветеранов Афганистана и специальных военных операций, и общаюсь с афганцами. И говорю: «как вы проходили этот путь, когда в 1989 году произошел вывод войск из Афганистана? Что вы делали?» Мы же знаем, видели фильмы, много интересных было моментов, когда ветераны Великой Отечественной войны или дети Великой Отечественной войны не понимали, что такое интернациональный долг.

Даже в обществе был такой вопрос… Не помню, как называется фильм, там паренек попросился без очереди: «я участник войны в Афганистане», и ему ветеран Великой Отечественной войны говорит: «ну что, вы победили, ну как вы навоевали?» И у меня мурашки по коже сейчас. Я просто боюсь, что ветераны СВО когда-то услышат в свою сторону такой вопрос.

Нам надо готовить не только социальные службы или предприятия. Нам все общество в целом надо готовить к возвращению парней. Война не делает человека хуже, злее или лучше. Она оголяет все его внутренние качества. Она их масштабирует, и ему тяжело с ними справиться.

Если человек до войны, до боевых действий был бойцом с характером, то никакая его война не сломает. Если человек был слабохарактерный или склонен к совершению каких-то противоправных действий, пусть преступлений, то, скорее всего, он вернется с такими же склонностями, только уже обученным, только уже имея боевой опыт.

СУ. Давай начнем сначала, у тебя в чем уникальность? В том, что ты с 2014 года.

АК. Да.

СУ. Ты же был сотрудником МВД. Правильно?

АК. Подразделения МВД.

СУ. У тебя важнейший опыт. Большинство [людей] в России все-таки с начала СВО в этой теме, а ДНР и ЛНР — это еще плюс 8 лет. Причем в условиях непризнанности, где социальная политика старая умерла, российской еще не было. Там очень сложные были времена. Поэтому давай, так сказать, от печки пляшем, с 2014 года, и как ты стал ополченцем.

АК. Давайте вернемся в декабрь 2013 года. У нас объекты были, мы занимались обеспечением безопасности коммерческих, государственных предприятий, людей, физической охраной объектов. И телохранители у нас были в штате. По всей Украине эти были объекты. Мы очень любили свое государство, свою страну. И был объект в Киеве, «Сонячна брама», «Солнечные ворота», строился целый квартал.

Я оставил там старшего, Евгения, он из Донбасса, с Волновахи. Оставил его там старшим. Тут поступает мне доклад в один из дней, это условно 10 числа декабря 2013 года. Майдан уже беснуется, всё уже там. «Звiряче побиття» прошло, как студентов этих непонятного возраста с непонятными целями и задачами на Майдане, когда их попытались разогнать, начали аккумулироваться там люди больше, больше, больше.

Поступает доклад, что старший оставил объект, передал документы заместителю, развернулся и ушел. Я попытался с ним связаться. Слышу шум вокруг, гам, какой-то автобус грузится. Он говорит: viva la revolucion, я участвую в революции. Какая революция? Мы, говорит, свергаем Януковича. Я говорю: братан, какого Януковича? Через полгода его выборы. Ты что не знаешь, для чего они там? Это явно не Януковича свергают. К чему это ты? Он говорит: нет, тебя что устраивает наш президент, все дела. Я говорю: президент может и не устраивает, но для этого не обязательно устраивать войну, разрушать полностью государство. — Нет, мы победим.

И вот 18-19 число декабря я взял себе командировку в Киев, потому что надо было разобраться, что же там происходит. Надо старшего было оставить. По своим удостоверениям и по своему говору я был своим для обеих сторон противодействия. И «Беркут» меня пропускал по моему удостоверению, и жовто-блакитна [(укр.) – желто-голубая] полоса муниципальная, специальное удостоверение, и для Майдана я был своим.

Я пришел, встретился с Женей, он состоял как раз в силовом блоке этого Майдана, который потом превратился в «Правый сектор». Кстати, люди, которые были в силовом блоке, говорили исключительно на русском языке. Я служил с людьми с Западной Украины — Франкiвськ, Тернопiль, Рiвне [(укр.) – Франковск, Тернополь, Ровно] — в срочную службу. Во-первых, ненависть прям била из них ключом. «Ненавиджу всiх руських» [(укр.) – ненавижу всех русских], — он мне говорил постоянно.

Я говорю: я при чем? Я с Донецка. «Ой, там, вы в Донецке все русские». Говорю: а что они тебе здесь? Ты видел хоть этих русских? У меня своя теория, что это внуки и правнуки [тех], которые по схронам прячутся, до сих пор прятались, потом в 90-х годах дали им возможность выйти — ветераны УНА-УНСО, УПА, все три организации запрещены на территории Российской Федерации.

И в том силовом блоке все русскоговорящие. Многие в масках, уже у них щиты есть, которые они у «Беркута» до этого отобрали. Вот они стоят. Может, уже тогда и был «Правый сектор», но именно эти люди потом стали, силовой блок Майдана стал «Правым сектором». Потом уже всех загнали на утиль, на Донбасс. До этого дойдем.

Вы же понимаете, это Майдан, тысячи людей, очень много, действительно, многие из них за правое дело, многие из них хотели добра стране. Не думая наперед, конечно, отсутствует полностью причинно-следственный анализ, аналитический склад ума, чтобы подумать, что никогда ты преступлением не создашь благое общество. Все равно все скатится к этому.

И там были речевки, очень много было речевок. И одна из них: «хто не скаче, той москаль». Ну, кто не прыгает, тот русский, не москвич. Москаль – это не москвич, если кто-то не понимает. Сцена, фаер-шоу, огромные барабаны, огромный звук, и весь Майдан под эту речевку начинает прыгать.

Я поворачиваюсь, а эти стоят. Я говорю: а что вы стоите? Москали или что? Что вы стоите? Они мне говорят: мы силовой блок, нам не положено. Опять мурашки по коже. Я говорю: ребята, вот! Так будет, когда вы придете к власти. Вся страна у вас будет скакать, а вам будет не положено.

То, что и произошло. Одних бусифицируют, другие занимаются своими делами. Один [говорит]: «я мозгами помогаю». С народа качают деньги, качают донаты.

Так и получилось. Одни скачут, а другим не положено. Одни умирают, а другим не положено.

Поэтому тогда вопрос о принятии стороны или правильности дальнейших моих действий вообще не стоял. Естественно, мы с января уже с моей мамой, Натальей Александровной, распечатывали листовки, где объясняли, к чему идет Майдан. Это, наверное, февраль был все-таки 2014 года уже. Нет, Янукович еще был, когда мы первые начали печатать листовки. Я по датам, наверное, уже не помню.

Но сам факт, что было тогда уже понятно, что эти люди идут к власти не для того, чтобы сделать жизнь народа лучше, а для того, чтобы использовать его в своих целях. И еще на Майдане, я тогда им задавал эти вопросы, еще до того, как увидел, что они скачут, были флаги — какие хочешь. Европейского Союза, свастика, американский флаг на палатках. Украинского даже мало очень было, два-три на главной сцене. УПА, этот красно-черный флаг.

Я говорю: за кого вы воюете, за кого вы здесь стоите? Для чего? Где в этой всей истории, которую нам навязывают, которую по телевизору [пропагандируют] – в Украине по телевизору много было, и министры приходили на эфиры, интересно было иногда смотреть.

Когда им Азаров пытается объяснить: не будет у вас европейских пенсий на следующий день, или зарплат. Ребята, успокойтесь. Тарифы – да, цены 100% будут. А зарплаты, пенсии вам надо самим зарабатывать. Экономику надо раскачивать. Как это, «логика — это москальская лженаука» говорят. Поэтому там тяжело было достучаться. И результат мы видим.

Я работал. Хорошее подразделение, была хорошая должность в Донецке. Первые погибшие были 26 марта 2014 года. Я о них услышал. Мне написал товарищ, который сейчас в Москве живет. Мы должны сегодня с ним увидеться, он в плену отсидел. Просто за идею, за свою, за то, что у меня побывал в гостях. Он не был причастен ни к ополчению, ни к военным. Но в декабре 2014 года его забрали. Длинная такая история.

И вот он мне пишет 26 марта. Он ехал, у нас был объект в <…>, это уже Харьковская область. Мимо Красного Лимана, мимо Светогорска проезжал. И говорит: пришла война. Он проезжал пост полиции — ГАИ, нашей милиции — и уже там были накрыты тканью тела. Мы позже уже узнали историю, что как раз силовой блок, как раз «Правый сектор» на машине пытались оружие везти в сторону Славянска, их остановили ГАИ, они открыли огонь, устроили перестрелку там, убили гаишников. Это одни из первых, чтобы было понятно, что действительно пришла война.

13 апреля. Стрелков вчера зашел в Славянск. Почему я помню этот именно день? 12 апреля день космонавтики — у моей мамы день рождения. И вот 13 апреля Дмитрий Ярош, глава «Правого сектора» запрещенного, призывает все ячейки, усi лави [(укр.) – все ряды] «Правого сектора» подавить восстание на юго-востоке Украины. Весь вечер мурашки будут, воспоминания мои.

Представьте, каково нам. «Восстание на юго-востоке Украины». Это я со своей мамой — восстание на юго-востоке Украины, потому что [мы распространяли] листовки. Это бабушки, которые Ленина охраняют, сидят возле Ленина. Это восстание на Юго-Востоке Украины. Ни оружия, хотя я умел владеть оружием. Мы могли и коктейли Молотова, что угодно. Но мы так не готовились, потому что надеялись еще достучаться, что нас услышат.

На самом деле у Донбасса требования были простые. Верните закон этот мовний [(укр.) — языковой], которым вы обязали русскоговорящих людей перейти полностью на украинские обслуживания, документооборот. Уберите это и разрешите, примите региональные законы. Всё, даже никакой федерализации изначально [не было]. Да, были чьи-то посылы.

13 апреля Ярош призывает подавить восстание на юго-востоке Украины. Мы с отцом надели охотничью форму. Я какую-то тоже нашел, камуфлированную. У меня был флаг «Шахтера», нашего донецкого футбольного клуба. Он очень сильно похож на георгиевскую ленту. Без одной полосы он — георгиевская лента.

СУ. Оранжевый с черным.

АК. Поэтому я обмотался им и пришли мы в городе строить блокпост. Планировал я сразу и остаться. Мне на следующий день было на работу. Я позвонил своему руководителю. Говорю: так и так, я остаюсь и ухожу в ополчение. И он мне тогда — тоже так пробрало меня — он мне говорит: сколько у тебя в подчинении, в работе градообразующих предприятий? Скольким вы обеспечиваете безопасность? Я прикинул, говорю: 12. Он говорит: с чего ты взял, что задача ребят на блокпосту более важная, более ценная, чем задача твоя по обеспечению безопасности этих объектов, на которых будут прятать технику, которая приносит экономические показатели области? Области нашей на тот момент, потом республики, еще до республики хромали… мысли.

Я поехал на работу, пацанам привез половинки кирпича, две канистры бензина. Думаю, действительно, пока есть у меня выход на общение, есть доступ к оружию, к обученным пацанам, мне, значит, надо там быть. Несколько раз даже по украинской территории — это Красноармейск — по украинской территории мы проезжали. Те солдаты, которые были тогда, именно солдаты Вооруженных сил Украины, не хотели никакой войны.

Если вы помните, кто следил за нашей ситуацией, было много очень подразделений, которые переходили на сторону ополчения. Потому что они понимали бессмысленность этого всего. Понимали, что это просто идет уничтожение страны, целой страны. Ну, а националистические батальоны — откровенно говоря, я не знаю, кто этого не понимает — вот они сделали Майдан, в Киеве понимали, что это возбужденные люди, которые радикально настроены. Конечно, они в Киеве не нужны были. Естественно, их отправили на Донбасс: занимайтесь там.

Утилизировали их очень много тогда, и путем вооруженного восстания, между собой они поделить не могли эти копейки. Случилась Одесса… В день 2 мая 2014 года случилась не только Одесса. Одесса — это, конечно, триггер для многих на Донбассе, выступило триггером сожжение людей в Одессе.

Тогда или для отвлечения, или может под шумок, пока внимание всего мира было обращено на Одессу, попытался противник из Славянска на технике захватить наши города. Это Славянск, Краматорск, Дружковка, Константиновка. Они доехали до телевышки Константиновки, тоже наши расстреляли блокпост. Там молодежь стояла, 18-19 лет, никакого оружия, ни о каком оружии вообще речи не шло, у них не было ничего на тот момент.

Провели мы референдум, охраняли референдум у себя в городе. И вот последний раз, 14 мая, я был дома у себя в Константиновке. Развернулся, уехал. И когда падал МН17, я еще все равно продолжал работать. Мне казалось, что я здесь действительно больше приношу пользы. Но когда упал на моих глазах МН17… Он упал-то далеко от меня. Я видел, как он падал с гулом, дымился и пикировал вниз.

Но до этого целый день летали, как раз были бои за Луганский аэропорт. Целый день летали истребители, авиация украинская. Мы еще разговаривали с моей матерью по телефону. Она была в Константиновке, я был в Харцызске. И вот она: «ой, еще самолет пролетел». Минута проходит, он надо мной. Так они летали, бои были за Луганский аэропорт. И один из них, скорее всего — я этого не видел, утверждать не буду — я больше чем уверен, что в один прекрасный момент…

Потому что они же изначально заявили, самые первые: «мы сбили самолет с Путиным», когда он упал. А потом, когда поняли, что что-то уже натворили, что там людей куча… Хотя, с другой стороны, ваши операторы повели его. Ну, естественно, если разбираться, то, скорее всего, спланированная акция — пустить над зоной боевых действий пассажирский самолет, хотя до этого уже не летали и после этого не летали, но вот именно этот самолет пустили. Ну пусть это историки потом изучают и смотрят, как это все, анализируют эту всю ситуацию.

Тогда уже я сдал оружие, сдал форму и пошел пешком в Горловку. Почему именно в Горловку, в Донецке? Кто следит, понимает. В Донецке было много командиров, много начальников, а в Горловке было единоначалие. То, к чему потом пришла вся армия Донецкой Народной Республики. А я понимал, что пока будет стоять горловское ополчение, будет существовать вся идея Новороссии.

Я брал в руки оружие именно за идею большой Новороссии. От Харькова до Одессы. Вот такой мой детский максимализм, мечта у меня такая была. Она и сейчас есть.

Пришел я в Горловку, был я на блокпосту вторым человеком, который вообще до этого держал в руках оружие. Не то чтобы стрелять, не то чтобы пользоваться, не то чтобы какие-то тактические приемы. Просто держали в руках оружие. Один десантник был с 25-й Аэромобильной, был контрактником у них, он не перешел, он уволился в 2011 году, что-то такое. Тоже погиб, царство небесное пацанам, столько их потеряли.

И вот мы занялись тем, что обучали колхозников. Многие обижаются на то, что я говорю, а что, не колхозники мы были? А кто мы были в тот момент, весны-лета 2014 года? Начали погружаться, я нашел, скачал в интернете учебник сержанта инженерных войск. И вот он мне реально помог. Все эти укрепы, позиции, как накрыть, как построить, как провести воду, мне это помогало всю мою службу, этот учебник действительно очень полезный.

Так совпало, потом наше все подразделение, кто на блокпосту был, когда формировался армейский корпус, это был уже октябрь 2014 года, мы вошли в «тройку», часть 08803, «Горловская» часть, уже в качестве инженерно-саперной роты. Нас отправили потом учиться. Мы первыми из республиканцев учились на саперов.

До Дебальцевской операции, Дебальцевская операция включительно. Все мы со щупом…

Это как выглядело – днем мы разминируем оставленные боеприпасы, снаряды или мины противника. Ночью их же ставим, только чуть дальше, уже под Логвиново. Это во время Дебальцевской операции. Официально Дебальцевская операция закончилась 12-13 февраля 2015 года переговорами в Минске, может, кто помнит.

АЧ. Второй Минск.

АК. Да, второй Минск.

Для горловских саперов Дебальцевская операция закончилась в конце 2015 года, потому что на всех этих освобожденных территориях они очень много оставили снарядов, неразорвавшихся боеприпасов, растяжек, по-глупому поставленных, даже иногда с невытянутой чекой. Видно, что против нас такие же колхозники воюют, которые даже не разобрались, как там ОЗМ-72…

СУ. Не прочитали этот учебник.

АК. Учебник не прочли, да. Особенно ОЗМ-72, самая популярная, в огромных количествах были у них эти мины. Заградительная мина, очень страшное оружие. КД-8, надо капсюль-детонатор вставлять, и он должен быть дульцем вниз. По логике его почему-то всегда ставили дульцем вверх, как в других минах. А тут именно дульцем вниз. Поэтому, когда он вверх, он не взрывался.

У меня это, наверное, первый раз, что прям испугался-испугался, штаны чуть не менять не пришлось, когда выскочила эта ОЗМ-ка. Она полетела, в этот момент ты понимаешь, что зацепил растяжку, и даже не ты, а человек, который тебя попытался обогнать, и ты видишь, что она вылетает, и понимаешь, что сейчас, сейчас вот-вот этот взрыв, время замедляется, но она улетела, не взорвалась, слава богу. Посмотрели — ее просто установили,

Или, знаете, тот случай, когда — это же не пропагандистский прием — я видел человека, который разминировал снаряды, по парку Щербакова в Донецке они прилетели, в котором была бумажка «помогли, чем смогли» вместо взрывателя. Я видел человека, который это разминировал. Если честно, я изначально, когда эту новость прочел, я был уверен – ну понятно, [лгут чтобы] подбодрить население, что там тоже не все плохие, что там нам помогут. А я потом встретил человека, взрывника МЧС, который забирал этот снаряд, который увидел лично, достал эту записку, в которой была сказано: «помогли, чем смогли».

А это по парку Щербакова, это центр города Донецка. Это зона отдыха.

СУ. Центральный парк культуры и отдыха.

АК. Да, да. Как-то так. Ну, вы меня останавливайте.

ИК. Пока все интересно.

АК. Вы же понимаете, когда ты ездишь на эти разминирования на освобожденных территориях, как сейчас с этим сталкиваются солдаты Вооруженных сил Российской Федерации, наши пацаны, ты общаешься с людьми, с этими, которые жили в реальной оккупации. И «яйко, млеко» – это не шутки. Это не шутки. Они реально копировали действия, поведение фашистской Германии. Это не шутки. Так и было.

АЧ. Очевидно, что они даже наслаждаются такой ролевой игрой, типа в фашистов.

АК. Вот так.

«Солнцепёк» смотрели все фильм, да? Недавно зашел разговор с детьми, а старший 2014 года — понятно, он не понимает, не видит. Младшему бабушка — не знаю, что ему говорит, он пришел, мне как-то говорит: Украина побеждает. Хотя он прекрасно знает, как-то не сопоставил, кто с кем воюет. И я им показал, включил «Солнцепёк». Говорю: вот что будет. Начало «Солнцепёка» помните? Это же реальная история.

Это реальная история про Счастье, про село Счастье. Где они зашли летом 2014 года и уничтожали, реально расстреливали людей. А зашли кто? Не ВСУ. Даже не сформированные нацбаты. А тех, кого первых [отправили]. Поняли, что они в Киеве сейчас мешать будут, и: «Давайте-ка на Донбасс, Луганск, занимайтесь».

ВСУ сами — я с пленными общался много раз — сами эти нацбаты ненавидят и понимают.

Были случаи, особенно в Славянске, когда командиров национальных батальонов гнали всушников штурмовать на пулеметы ополченцев. И это реальность.

Так, это лето. Мы прошли 2014 год…

АЧ. Тут важный момент, что там же был первый Минск и второй Минск. Как раз Дебальцевская операция — это перед вторым Минском. А до этого был первый Минск.

АК. Первый – да, осенью. Он тогда, конечно, сильно деморализовал ополченцев.

АЧ. Вот.

АК. Очень сильно.

АЧ. Хотел об этом спросить.

АК. Смотрите, мы тогда вообще не понимали. Противник у нас в котлах. Получили мы кучу оружия от него. Там было как? Мы же общались и с пленным противником, и, кстати, Владлен Татарский общался у себя на эфирах с ребятами, которые участвовали там. Им как сказали? Без оружия — только стрелковое им разрешили с собой выносить — техника вся остается. Тогда вам дадут коридор.

Представьте на секунду, на тот момент, мысли ополченцев, которые стоят в посадке и видят, как колоннами противник, который вчера друзей убивал, кошмарил мирное население. И сейчас мы их выпускаем. Эту колонну — она начала отстреливаться. За ней поехали БТРы, тогда случился бой. Они перестали выходить. Начали разбегаться, скажем так. И по лесам прятались, и все. Для ополченцев, конечно, это было всё. «Нас предали. Нас предали, Россия не идет нас спасать».

Изначально, конечно, это что-то было невозможное, чтобы Донбасс стал частью России. Но изначально мы хотели сохранить ту Украину, которая находится в центре Европы в географическом, которая находится на пересечении кучи дорог, путей. Мы за это и брали в руки оружие. Да, конечно, 2 мая.

«Ага, Новороссия, не хотите с нами?» Это в апреле было еще, понятно, еще до Одессы. Что они не хотят с нами. Когда артиллерию применили против Славянска, против мирных людей. «А, вы не хотите с нами? Ну, давайте тогда». Но если мы отделяемся — мои мысли в тот момент — тогда большой Новороссией.

СУ. Все уходим тогда.

АК. Да. Кто последний, того и долги. Кто последний останется в составе Украины, того и долги.

Мы это прекрасно понимали. Были, конечно, и те, кто с «материка» с первых дней нас поддерживал. Очень много. Конечно, за каждым словом президента мы внимательно следили, слушали. Были уверены, что просто так нас никто не оставит.

Это второй Минск, который ОРДЛО назначил. Первый… Нам было непонятно про народную милицию. Вот, я вспомнил. Вооруженные силы. Мы считались – Вооруженные силы ДНР. Уже провозглашена ДНР, референдум состоялся. И тут нас загоняют в корпуса. Конечно, многие подразделения, где много было начальников, они, конечно, сразу: «нет, мы не будем».

Это надо было сделать. Может, конечно, в другом формате. Не так, что – «это народная милиция, которая по Минску остается милицией Донбасса. Вооруженными силами Донбасса, но под протекторатом, под руководством Киева». Конечно, для нас [это было невозможно]. Ну, а кто думал, кто пытался анализировать, и кто читал эти Минские договоренности, мы прекрасно понимали, что Украина никогда их не выполнит. Никогда.

АЧ. То есть уже тогда думали, что не выполнят?

АЧ. Я знаете, что думал? ХПП — хитрый план Путина — действительно оба Минска показали, что это так и есть. Им поставили такие условия в этом Минске, что, выполнив их, все равно они теряют страну. Все равно регионы эти на уровне федерализации — им этого не надо, им надо было, чтобы они целостные были. Федерализация их не устраивала. Не устраивало, что сначала выборы, потом — вам границы.

СУ. Они властью не собирались делиться. Конечно. Вот и все.

АК. Мне казалось всегда… Особенно когда второй Минск, мы саперы, было много времени на беседы, в спокойствии. Я как-то сам пришел к этому, говорю: смотрите, они не выполнят их. Будет третий, четвертый, мы будем еще договариваться. Потому что они никогда этого не выполнят.

В Украине же как? Оказалось, крикливое меньшинство намного — наверное, везде так, в любом коллективе так — крикливое меньшинство, говорливое, оказывается сильнее молчаливого большинства. Мы понимали, что это крикливое меньшинство никогда не пойдет заключить такое соглашение, в котором будет сказано, что эта территория становится не совсем Украиной — конечно же, Украиной, но там ОРДЛО, отдельными районами Донецкой и Луганской областей.

СУ. На уровне схемы: Приднестровье для внешнего мира — это часть Молдовы. Ее же никто не признает. Но де-факто это самоуправляемая территория. Эта модель была бы плюс-минус похожая.

АК. И она бы, может, даже была и рабочая. При адекватности в Киеве. При адекватности противника она была бы рабочей. Это потом стало понятно, уже в 2020-2021 году, что задача у Киева стоит не примириться с Донбассом, не вернуть Крым в состав Украины, а просто лаять на Россию. Просто лаять, провоцировать устраивать пакости. Это было понятно.

Мы сейчас перенесемся. С 2019 года я служил в разведроте 11-го полка. Командир у меня был «Людоед» Сергей Машкин. Он герой Донецкой Народной Республики посмертно. Я был в том бою, где его потеряли. Это было 5 марта 2022 года. И мы видели, как формируется кулак противника напротив Ясиноватой. Я с уверенностью могу сказать, я заявляю, что я был свидетелем того, что противник готовился наступать.

Если бы не началась СВО… Я не открою большой, великой тайны, что в армии Донецкой Республики, в корпусах, людей было не по штату. Да, мы были подготовленнее, были опытнее, намного опытнее, чем многие другие бойцы Вооруженных сил Российской Федерации.

АЧ. Восемь лет войны к тому времени.

АК. Да, и мы знали противника, конечно. Этот опыт бесценный наш донбасский, конечно, очень помог и двигаться вперед, и удерживать какие-то позиции.

АЧ. Давай все-таки чуть вернемся. Ты говоришь, что было очевидно где-то в 2019, 2020, 2021, что собирается ударный кулак для зачистки ДНР, ЛНР.

АК. Да.

АЧ. Вот мои все, кто в том числе у нас в «Ушкуйнике» работает, а у нас, как ни странно, есть некоторое количество именно ополченцев того периода, они тоже — каждый со своей стороны, и про ЛНР — про это говорят. Что буквально СВО опередила на несколько недель, может быть, чуть ли не дней.

АК. Подсохло бы, пошли бы. Или мороз ударил бы, или подсохло — пошли бы. По Донецку, как раз возле Ясиноватой есть такой населенный пункт, Васильевка называется. Колхоз такой, в яме.

АЧ. Я там был. Это между Ясиноватой и Авдеевкой, кажется.

АК. Да. Как раз в направлении Авдеевки. И это был крайний пункт населенный наш, Донецка, эта Васильевка.

АЧ. Да-да-да. Там еще пост ГАИ, что ли, такой.

АК. На переезд. Ты выходишь вправо и – вниз, в эту Васильевку. И вот напротив этой Васильевки, что интересно, у нас стоял прибор разведки. Как же он?.. Закапывается датчик, сейсмодатчик. Он включается, два датчика в двух углах закапываются. И вот он по вибрации, по звуку определяет технику до 40 километров, пехоту — до 15. И приблизительно показывает.

Противник понимал, что у нас есть такая техника. И вот они ночью пускают танк, который просто ездит взад-вперед. Потом проходит три дня, а у нас подразделение там — «орланы», только появились «орланы» — запускаем «орланы», а видно, что там маскированная [машина] в посадках. Мы не видели на приборах, что она появилась. А они просто, понимая это, устраивают нам вибрацию, просто ездит танк и стрельнет, может по Ясиноватой, не прицельно, просто как можно дальше. Но и нам сбивается прибор, мы не видим.

Солдаты — что там, что там, они же одинаковые, мы же одинаковые солдаты. «Кто-то подъехал», — докладывают нам с поста. Какой-то большой автобус приехал, тонированный полностью, никто не выходит. «Ну, наблюдайте». Ночью, приборы у нас такие, чтобы на такие расстояния [видеть].

Раз! — все, автобуса этого нет на следующий день. Но в трех дворах — трусы, носки висят, сушатся. На батальон солдат. Мужики, такие же самые. Такие же русские. Вот как и мы. Со своей этой «авось пронесет, да ладно». Вот они так маскируются. Так — машины, автобус красивый у них. Не вылезали целый день, сидели там. Но на следующий день трусы повесили все сушиться. Видно, что там рота живет, как минимум.

Почему именно Васильевка. Это их тактика была в 2014 году. Между Донецком и Горловкой есть Пантелеймоновка. «Красный партизан». Там был противник до Дебальцевской операции. Почему он был там? Они пытались через Пантелеймоновку, мимо больших городов, отрезать Донецк от Горловки. Естественно, и от Луганска. Они здесь бы и били. Здесь бы они и планировали — на Луганском [направлении] по-своему, и здесь. Ну, и плюс, скорее всего, у Мариуполя.

АЧ. Луганск-то вообще был, считай, прямо на передовой. Прямо по Луганску фактически.

АК. Нет, это летом 2014-го. Потом отбили.

СУ. По реке прошло в Луганске. От Луганска отодвинули.

АЧ. То же Счастье было еще в 2022-м.

СУ. Счастье подальше от Луганска.

АК. Оно на расстоянии. Наоборот, Донецк.

АЧ. Донецкий аэропорт.

АК. Вот — черта города. Вот, пожалуйста, противник.

Об СВО я узнал по телевизору. У нас были два дедушки, они очень любили «60 минут» программу, не в целях рекламы будь сказано. И у нас всегда в 12.00 и 18.00: «Все замолчите, мы «60 минут», мы Олечку Скабееву слушаем». Я пришел со смены и смотрю: машины «Z», «V» заезжают на территорию Донбасса.

Я тогда понял:

в любой непонятной, самой сложной ситуации — расслабься, будь спокоен и жди русскую армию.

СУ. Я сейчас чуть добавлю. Это я очень почувствовал в 2015-2016 году, когда я жил, и потом много приезжал в Донецк. Республики были измучены бесконечными слухами.

АЧ. И ожиданием.

СУ. То наступление, то наше контрнаступление.

АК. Каждую весну и каждую осень.

СУ. Это был психоз. 2015-2016-й — я прям видел. В 2015-м он был острый. Весь город, весь Донецк об этом говорил. Это когда Моторола пытался… Удар был, помню, попытка.

АК. 2017-й.

СУ. Или 2017-й. В общем, эти два года, когда слухи… Люди потом вообще перестали верить чему бы то ни было — просто не обращать внимания — где-то к 2018, 2019 году.

АК. А знаете, к чему я пришел из-за этих слухов? Я провожу занятия, очень много занятий с детками провел — дети, подростки, это все безопасность. Это личная и семейная безопасность, при ЧС, угрозе боевых действий, антитеррор, это минная безопасность, противодроновая. Когда я им рассказываю о цифровой безопасности в сети и антифейках, они спрашивают: для чего? Нас постоянно пугали: воду вам отравят. Захарченко бежал. Или — вас Россия бросила. Всё, вас продали. Они спрашивают: зачем?

Родилась такая аналогия. Говорю: вот возьмите, по тонкому льду идите и попробуйте вспомнить таблицу умножения. Когда человек живет в страхе или переживает за свою безопасность, то есть нижние полосы пирамиды Маслоу не закрыты у него, он не сможет ни создавать ничего, ни думать о благе. Он не воспитывает своих детей, он только о безопасности [думает].

АЧ. Он на рефлексах.

АК. Да. В разговоре с подростками мне пришло реально — вот для этого и делалось.

СУ. Хорошая метафора, да.

АК. У меня несколько раз было за эту войну, за эти события, когда у меня картина мира посыпалась. Что я считаю своей личной трагедией, одна из таких трагедий — это наша мобилизация.

АЧ. Донецкая именно?

АК. Да. Меня никогда не беспокоило — знаете, некоторые даже песни, стихи какие-то у Ревякиной есть. «А вот, на бульваре Пушкина гуляют пары». Да слава богу, что они гуляют. Слава богу, я для того в окопе, я сам сделал этот свой выбор, для того чтобы там учились студенты. Для того, чтобы кто-то на бульваре Пушкина гулял.

Когда у нас не было долго сети, вот уже началось, сеть появилась уже 1 марта, 2-го, и я в ТикТоке видел много видео, где пленные наши — студенты, молодежь донецкая. Я это посчитал личной трагедией, потому что сколько я был на войне, всегда говорил, что мы как раз и воюем, чтобы они учились, чтобы они кайфовали, чтобы они с розовыми ирокезами ходили.

Говорят: «Да что у него за прическа?» Да пусть ходит. Он так выражается. Я выражаюсь из гранатомета, по противнику могу лупануть. А он как выразиться? Вот он в розовый волосы себе и красит. Меня это не беспокоило на тот момент. Сейчас не знаю, два пацана у меня, если с розовыми волосами придет, наверное, меня будет беспокоить. Наверное, я чуть-чуть поменяю свое мнение.

И люди у нас — еще что заметил интересное. Расскажу историю про Горгаз. 26 февраля. Село Петровское.

АЧ. 2022 года.

АК. Да, 2022 года.

Уже несколько дней идет [СВО]. Село Петровское. Кстати, разведение сил по второму Минску и потом по последующим договоренностям планировалось в нескольких населенных пунктах. Одно из них — село Петровское в ДНР. Вот с него — это было Петровское — хоть и развели силы, с него мы потом пошли вперед, вперед, вперед. То есть, даже разведение сил было ранее продумано для того, чтобы использовать это потом в наших интересах. Я уверен на 100%.

И вот мы попадаем в это Петровское. Командир пошел на совещание. А мы в разведке служили, у нас было все просто. Мы когда в новый населенный пункт или новую позицию прибывали, мы делились по паре человек и шли, пробивали общую обстановку. Где противник? Кто здесь стоит? Где чем поживиться? Я имею в виду оружие или аптечки.

И вот — крайний дом. Видим, что там, и мы понимаем — тогда еще сети не было, что происходит в республике, мы не знаем — мы видим: чуваки с каэсами, с берданками 1939 года, в железных касках. Я шутил — наверно, кино про Великую Отечественную войну снимают. «Так они же в пикселе! В Великую Отечественную по-другому ходили». Мы подходим — крайний дом. Одни сидят там, костер пытаются распалить, тоже в этих железных касках, пустые «разгрузки», никакого охранения.

Мы проходим по этому двору, видим подвал, и сидят там, в подвале. Пацаны, вы кто такие? Мы, говорят, мобилизованные. Какое? Кто вас взял? А они сидят в подвале, ни охранения у них, ничего не стоит. Гранату кинь туда — и все, их всех не стало. И еще в этом маленьком закрытом подвале из сухпая на сухом горючем греют себе еду. То есть, задыхаться начинают уже потихоньку.

А кто на опыте, кто давно с этими сухпаями, прекрасно знает, что в закрытом помещении — лучше не, потому что будешь кашлять, чихать, красные глаза от этого яда. И мы увидели, что у них пустые разгрузки, поняли, что происходит донецкая мобилизация. Собираемся выходить, и я спрашиваю: пацаны, может что-то вам надо? Пару гранат, гранатомет, «морковки» на гранатомет, аптечка какая-то.

Встает один мужичок — а мы в масках ходили – встает один мужичок, говорит: «братан, какие гранаты? Какая аптечка? Мы, говорит, из Горгаза. Я начальник смены, это водитель этой смены, это оператор Горгаза. Мы ехали, нас мобилизовали».

Проходит месяца полтора. Апрель, поселок Сладкое. Засыпало его «лепестками» плотно-плотно-плотно. Коровы уже с оторванными лапами ходят по поселку. И самое интересное, мы когда в него зашли, был целый поселок, люди жили местные. Только с краю, где позиции были укропов, там разрушенный дом, потому что там они жили. И все, целый поселок. Потом они, когда вышли оттуда, начали его <…>. И военные туда заходили. Кого-то гражданских успели эвакуировать, кого-то нет. Куча «лепестков» этих.

А наступательных действий тогда часть не вела, мы сидели и наблюдали. Напротив нас шахта Южно-Донбасская. И мы смотрим, на краю поселка — четко, тишина, день, <…> на улице — столб дыма. У нас три варианта. Это или укропы своим что-то маячат, или отчаявшиеся гражданские, или шизанутые военные.

Ну, на третий я ставился. Это они. Этот почерк мне знаком. Мы — туда. Мы разбились двойками. Думаем, вдруг там реально противник. Сидя, фазана они где-то поймали, разделывали, там кипяток. Стоит у них мангал с трубой, вот у них на этом мангале чайничек стоит, в трубу этот дым, который собирается и рассеивается.

Я: пацаны, где ваше [начальство?] Начинаем что-то им говорить, и выходит из дома — уже с укропской кевларовой каской, на автомате подствольник, с разгрузкой уже, с броником — этот чувак из Горгаза. Выходит, типа: «вы кто такие?» Я говорю: братан, где твое охранение? Где это все? Что вы тут устроили? «Братан, ты не понимаешь, мы из Горгаза». Я говорю: понял. Я маску снял: ты, говорю, меня просто не узнал. Мы с тобой виделись 26-27 февраля. Ты со слезами на глазах эту же фразу мне говорил: «мы из Горгаза». Сейчас ты такой важный, такой с подствольником: «Мы из Горгаза», — с такой уже гордостью.

И вот у меня тогда еще одна теория [родилась], которую все присутствующие точно поняли, что все равно

скорее всего, нация воинов мы, как ни крути. И в экстремальной ситуации все равно мы возвращаемся к своим истокам.

ИК. Андрей, как вы ранение получили?

АЧ. Быстро.

Это был июнь 2022 года. 1 июня 2022 года пришло нам — это пришло в мае — что мы поедем помогать братскому народу Луганской Народной Республики зачищать эти котлы – Лисичанский котел. Лисичанский НПЗ, забыл название. Мы с Еленовки снялись, приехали в часть, сказали, что мы рано в 4 утра выезжаем, никого домой не хотели отпускать. Ну, мы оружие почистили, разобрались, и — кто рядом живет, по домам. Я к своим приехал, как раз еще ездили МЧС, отправляли машины на эвакуацию.

Я своей супруге говорю: езжайте на эвакуацию. У меня чуйка была, что что-то произойдет. Я думал, что не вернусь. Чуйка такая была. Я их отправил на эвакуацию с бабушкой, они уехали в Таганрог. Уже на следующий день, когда мы поехали колонной в ЛНР.

Поселились там в поле. Попасная уже была наша, освобождена уже была.

АЧ. Вагнерами же.

АК. Да-да-да, исключительно. Хотя, с другой стороны, всегда когда говорим, что зачищена вагнерами — все равно снабжение, группа, подбросы, все равно используются Вооруженные силы.

АЧ. Это старый спор.

АК. Да-да-да, точно. И мы приехали в ЛНР, начали выполнять задачи. Сначала двоих друзей хороших потерял, крутейших разведосов. Сначала Топорик погиб. Потом Американец — царство небесное пацанам — Американец с философским был подходом. Погиб и один, и второй. Героически погибли. Тоже все удаленно, не в противостоянии — ствол на ствол. В этих противостояниях мы почему-то побеждали, а в противостояниях с тяжелыми снарядами не удалось.

А Топорик, он всегда, даже если накосячит, это всегда шло на пользу. Вот он даже погиб, мы тогда узнали, что существует, до этого не было разговоров… Он шел-шел, возле него произошел взрыв, его порвало на куски, и он доходил, несколько еще секунд жил. Начали разбираться: растяжку не зацепил, не было. Начали выяснять, начали специалистов [привлекать].

Как — вот вам вопрос — как мина может быть настроена взрываться только когда проходит военный возле нее? Вот как она может только на военного быть настроена? По количеству металла. Короче, это было одно из первых [применений]. Может, они и раньше применяли, но мы тогда точно узнали, что это мина была магнитная — ну не магнитная, магнитная это которая [к днищу] лепится — которая реагирует на количество металла. То есть лесника с лукошком она не взорвет. Бабушку с коровой она не взорвет, а военного, у которого броня, автомат, гранаты, она взрывает. Ну хоть подразделение узнало, что начал противник ставить такие мины.

И вот мы освободили Врубовку в 20-х числах, есть там такой населенный пункт. После Врубовки идет Николаевка, которая находится в яме прям. Прям в яру, в балке, в низине. Противник даже за нее не сражался. Он развернулся и ушел на Спорное, которое до сих пор непонятно, под кем это Спорное.

И вот наутро будет шторм Спорного, первый самый шторм. И нам надо было полетать, разведать позиции.

АЧ. Ну сейчас-то, мне кажется, Спорная уже наша.

АК. По-моему, уже наша.

Я должен был в этом шторме участвовать утром, мы выводили чаще пехоту. А к этому месту, откуда мы летали, поближе, надо было через чисто поле идти. Никаких укрытий. Ну, мы растянулись. На позицию старший выходит впереди, с позиции возвращается замыкающим, чтобы контролировать группу.

И я взял с собой – думаю: это простейшая задача — взял с собой полетать БПЛАшника, Паша, молодой паренек. Его все боялись брать, потому что неопытный. Думаю: все равно ему надо этот опыт набирать. Кто, если не мы, его научит? Ну, говорю, поехали со мной. И нас, видать, сразу срисовали.

АЧ. А на чем летали?

АК. Мавики. Тройка, по-моему. Даже не Т-шка у него. У меня был мини. Мавик мини. Он в рюкзаке у меня всегда лежал.

АЧ. Тогда тройка была хитом. Тогда еще двойки в основном были. Т – это с тепловизором. А Мавик третий — он бывает «про» и бывает «классик». Классик, кстати, появился позже, но он как раз хуже и проще. А «про» — он с двумя камерами. В том смысле, что поразительно — китайский дрон, сделанный для свадебных фотографов, тревел-блогеров, 4 года с обеих сторон выполняет основную функцию тактического разведчика. До сих пор.

Вот сейчас четверки появились, но все равно тройка — основная. И по сей день, в 2026 году так же.

АК. Все это время, пока мы летали, по нам прилеты были — рядышком, чуть дальше, чуть ближе.

АЧ. Миномет?

АК. Пушка какая-то, прямой, не было ни выхлопа. Одновременно, как будто они с горы били прямую наводкой. Потом выяснилось, меня прямой они сняли. Мы возвращались, 4 батареи мы отлетали, обнаружили позиции, и новые копали — роются, видно было, земля свежая, выкопанная, что они там строятся.

Обнаружили несколько позиций, выходили, я был замыкающим. И мы как? Прилетело, отлежались, бум-бум-бум, подорвался, пробежал 100 метров, упал, оно опять поприлетало, ты опять стараешься — перебежками. Ему прилетело, мы побежали, и я вижу, передо мной бежит этот Паша молодой, я вижу, что он начинает с дорожки с этой сбегать, чуть правее, и нам бы уже лечь.

Я ему: «Паша, стой, Паша, левее, Паша, левее», и под ноги – бам!

ИК. Ему?

АК. Мне. Ему – нет. Ему, кстати, он на 100 метров от меня был дальше, ему все равно – вот такой осколочек, икру, кость не зацепило, все равно пометило: все, далеко не убежишь. Я упал, понимаю, что-то произошло, сразу голова гудит – потому что прямо под ноги упало. Пытаюсь повернуться, понимаю, что у меня ноги враскорячку…

Я это уже потом вспомнил. У меня же много больниц, и мне в одной из больниц в РТЦ — там же общаются врачи – говорят: так две мины было. Я говорю: «Ну как две? Ну, сбило с ног». Тебя, говорит, залет осколков в разных направлениях. Один снизу, а второй, который глаз повредил, шею разорвал… Вот у меня прошел осколок мимо ключицы. Мимо легкого. И до сих пор сидит под лопаткой.

Флюорографию каждый раз, когда делаю… Один раз даже получилось — я всегда пытаюсь шутить, рабочая такая шутка, живая. «А вы знаете, что у вас там осколок?» Я всегда: где? Покажите! Нет, конечно. А оно видно. Там такое пятно у меня сзади.

И прилетает второй… Я после этого разговора с врачом, или просто начал вспоминать, просто не хотел возвращаться в это, чтобы вспоминать. А потом — я прям помню, как я лежу, и он прилетает рядом. И вот я лежу, получается, лицом смотрю сюда. Я не знаю, это ангел-хранитель поднял мне левую руку. У меня — за часами, и вот здесь — как раз две дырки, которые летели мне прямо в лоб.

Да, один зашел в глаз, его достали. Что еще? Эти снаряды были не металл. Какой-то биметалл, что УЗИ еле-еле видело это свечение в глазу. А из глаза, кто знает, кто получал травму — если металлический осколок, его достают магнитом. В том же направлении, как он вошел, ставят специальный магнит, чуть-чуть нарезают и достают. И он не магнитился. Вот из пластика у них сделаны. Нет, есть металл, все равно он потом магнитился, но ему надо было больше силы, этому магниту, чтобы достать это.

Да, я понимаю, что я уже «пришел». Я вижу, что я истекаю. Пацаны далеко, машину мы оставили километра за три, чтобы не спалил противник. У меня с собой была рация, Моторола, которая прошивается на каждую часть, каждая волна отдельно, надо было их настраивать.

И я понимаю, что нету рации. Короче, вернулась машина, прилетела машина за мной, пацаны меня сразу обкололи, сразу аптеки.

Рекомендация бойцам, которые на фронте, не храните аптечку в нагрудном кармане разгрузки. Там разбивается и все вытекает, и потом ты этим не воспользуешься.

АЧ. Надо на поясе.

АК. Лучше на поясе. У меня было их несколько. Я разведчик. Сколько раз — вот так идешь: лежит пехота, пехотинец или орет, или истекает. Нет ничего [у него с собой]. И приходилось [делиться]. Поэтому у меня несколько комплектов всегда было с собой, этих спасательных [комплектов].

Начинают меня грузить в «таблетку» эту.

Я говорю: рации нету. Где рация? Ну, они посмотрели по сторонам. Нету рации. Нет, говорю, не поедем без рации. Это сейчас всю часть перепрошивать из-за того, что меня ранило, и потерял рацию. Где рация? Ищите рацию.

В машине, которая приехала, тихие позывные. Какая рация? Ты глянь, говорит, на себя, глянь на себя! Какая рация? Я говорю: «Пацаны, если я приеду в часть без ноги, командир простит. А если без рации, то нам всем»… Рация оказалась на мне, просто разгрузка разорвала, перекрутила. Она на мне, я раньше времени поднял панику, нашли рацию, слава богу.

Я еду, они меня загрузили, истекаю, уже все в крови. Мы подобрали Пашу, и я понимаю, что у него перебита нога. Я думал сначала: кость, но смотрю — ходит.

И вот представьте, меня затягивают с двух сторон. У меня левое бедро перебито было, пластина от колена до верха бедра; шея, весь истекаю. Я вижу, что Паша с дыркой в ноге. Я давай его пытаться перевязать, они меня вяжут, у меня левая рука не работает. Перевязывали друг друга — меня тут вяжут, я тут Пашу вяжу.

Приехали. Сначала в Попасной в каком-то в подвале в госпитале, я его смутно помню. Потом Первомайская, никто браться [не хотел], тяжелое ранение. Потом Стаханов. Короче, все города, которые в сводках были 2014 года в ЛНР, в которых я не бывал — вот я их все проехал. Правда, без памяти был чаще всего. Потом Стаханов, после Стаханова меня на «ПАЗике» на Харцызск.

А у меня жидкие кости — вот я чувствую, жидкие, бедро разбито полностью. Они перемотали, связали, боли ужасные. Привезли меня в Харцызск. Там я уже позвонил домой маме, сказал, что все нормально. Не переживайте, говорю, все хорошо. Главное, я живой. Супруга в эвакуации, я на нервяках. Она говорит: я приеду. Я говорю: да не надо, я тут сам справлюсь. Что вы тут, лечить меня будете?

Мама приехала, я ей сразу говорю: крышу поменяем. Какую крышу? Батя выходит, маме потом говорит: все, поехал, у него крыша поехала. А я имел в виду, что сейчас выдадут компенсацию, дома крышу поменяем. Я тратил уже компенсацию, за ранение полученную.

Я отказался: мама, все, езжай домой, у меня все нормально. И меня перевозят в Донецк, в РТЦ, Республиканский травматологический центр. И это уже пятый или шестой день моих поездок, еще нога частично на месте.

АЧ. Слушай, вторую тебе в итоге спасли, да?

АК. Ну, вторая не была [так повреждена]. Он прошел, вошел чуть выше колена. И прямо возле, короче между ног. Я его видел, как он торчал. Он сантиметр не дошел, чтобы отрубить меня, чтобы детей у меня не было, еще плюсом. И я в этой машине еду, я вижу этот осколок. Говорю: пацаны, по-моему, у них она… А со стороны крови нет. И я так: щуп-щуп, и: ох, Владиславе повезло! «Да ты дурак, о чем ты думаешь?»

И я лежу в этом РТЦ, напротив входа койка моя. Я лежу и слышу: борщ носят. Обед в больнице, носят борщ. Я вроде готов уже поесть, первый раз. Можно мне полтарелочки? Она говорит: хорошо. А у меня голова не крутится, шея вот так висит, кожа на шее. Рука эта вообще не работает. Она налила мне борща и поставила на тумбочку. И ушла.

И вот он я, вот она тумбочка, вот он борщ, такой долгожданный. И я ничего не могу сделать. Я попытался одной рабочей рукой, но, понимаю, что сейчас переверну, даже посмотреть не могу, где это. А он пахнет так!

СУ. Ай, обидно.

АК. Я: Владислава, давай, наверное, домой, потому что я не справляюсь. Тогда приехала супруга, конечно, уже помогали мне. Я себе сразу скачал картинку, нашел пирата, у меня есть эта футболка, я заказал две футболки в двух цветах: белую и черную. Пират, правой ноги у него нет, на деревяшке, правого глаза нет, не видит он, как и у меня. Он с попугаем, с пушкой стоит. И заказал надпись, заказал принт: «Готовлюсь стать пиратом». Вот представьте, я лежу частями в этом РТЦ: «готовлюсь стать пиратом». Белая у меня и черная футболка была.

СУ. Ох, этот донбасский оптимизм.

АК. Знаете, как он спас всех в моей палате? Я был самым тяжелым в палате. Но я был самым мотивированным. Я всех их успокаивал. Привозят нам спецназовца. Миха, тоже герой Донецкой Народной Республики. Уже поздравляем. На «лепесток» наступил. Он такой качок, здоровый, опытный. И вот он приехал, жене не говорит. Тужит, видно, что тяжело ему.

А сзади меня лежит Леха. У него руки — все в Илизарова, тоже собирают ему руки, чтобы не ампутировать. Я его не видел вообще ни разу. Увидел его через три месяца, когда меня уже выписывали, потому что я повернуться не мог. Но разговаривали с ним, дружили, скажем так.

Привезли этого Миху. Я говорю: Миш, ты успокойся. Создадим сборную Донецкой Народной Республики по футболу. Я тренером буду, раз я придумал. Ты, говорю, в нападении. Леху на ворота поставим.

Все равно будем играть лучше, чем сборная России.

И вот так поддерживал их.

Плюс, я слышу истории, он жене наконец сказал, что так произошло, и вот — ждет ее. Ждет с минуты на минуту. Сейчас должна приехать. А я напротив лежу. Влада, когда приехала, ей сразу: к нам с кислыми моськами нельзя. И вот он ждет, на изжоге, переживает.

Я говорю: а как она выглядит? «Ну, темненькая такая, коротко стриженная». И вот открывается дверь — или открыта дверь была — залетает девушка, тоже видно, что расстроена. Слезы, видно, что в слезах. Я ей: стоять! Она еще не видит мужа, она видит только меня: «Готовлюсь стать пиратом», лежу. Я говорю: стоять! В эту палату с кислыми, недовольными лицами не заходят. Говорю: вы к кому? «Я мужа ищу, Мишу».

Говорю: улыбку на лицо, и всё, и заходим. И он начинает смеяться, и она. Слезы градом, но ржут. Просто угорают. И вот они обнимаются, плачут, смеются. Не знаю, я считаю, что я внес в их выздоровление посильный вклад. А по-другому нельзя.

Выписали меня уже в октябре, в конце. Левая нога совсем не гнулась. 3 ноября супруга поехала к бабушке в Киевский район города. Звонит, там 10-20 время, говорит: все хорошо, я справилась, сажусь в автобус и еду домой.

А мы с пацанами пластилин лепим, фигуры. Я на инвалидной коляске езжу. Нельзя мне было становиться на левую, долго еще. Проходит 10 минут, опять звонок от супруги, я понял, что произошло. Она говорит: да вот, лежу на «Изумруде», тащит меня какой-то мужик.

Короче, прилетело возле автобуса, перебило жене моей ноги, перебило левое бедро тоже. Короче, как у меня, ранение точно, как у меня, но только целое [бедро], слава богу, у нее целое. С [аппаратом] Илизарова походила, похромала. Детям мы, естественно, сразу не сказали. Отправили их к бабушке. А я, представьте, на инвалидной коляске. У меня хоть и трехкомнатная квартира, но небольшая.

Приехали мои родители, хотели помочь. Мама работала. Я их попросил просто: уберите все с кухни, оставьте стол, печку и там, где посуду мыть. И вот я на инвалидной коляске готовил еду и возил в больницу. Плакали люди: то она ко мне каждый день, я на четвертом этаже, а то я.

А еще приезжаю на инвалидной коляске к лифту, а света нет. И я два часа сижу, жду, пока свет дадут, чтобы заехать туда. Ну, тормозок передам с кем-то. И сижу, жду, когда дадут свет. Ну, ничего.

Кстати, Влада, супруга моя, до этого никогда не ломала ни руку, ни ногу. Говорит: я когда пришла в себя после операции — у нее [аппарат] Илизарова, представьте, кольца, которые входят в кожу — я бы с ума сошла. Просто я видела на тебе это все, с этим можно жить.

И вот – да, прихрамывали. Сразу выписали, месяца через полтора. Я ей придумал, как замаскировать — у нас холодно уже было, декабрь — как замаскировать [аппарат] Илизарова. Она сразу в магазин побежала…

А еще интересно, я ее заставил — только когда началась СВО, я привез ИПП, индивидуальный перевязочный пакет — и заставил ее с собой возить его. И вот армейская аптечка с ней была всегда. Ее хоть и ранило возле ж/д больницы, помощь ей [уже оказали,] перевязывали. Когда врачи прибежали с бинтами, ее уже [перевязывали]. Она больше всего за джинсы переживала. Только, бедненькая, купила джинсы. Говорит: да джинсы не режьте мне! И вот ее перемотали.

Поэтому я потом и обращался к людям с наших республиканских телеканалов…

АЧ. Киевский район опасненький был всегда, так-то.

АК. Я говорю:

дамская сумочка, вы столько в ней носите всякого добра, мешками, что для аптечки, которая ничего не весит, там место уж точно найдется.

И с вашей помощью тоже обращаюсь.

Безопасность все равно надо соблюдать.

Пусть она лучше никогда не пригодится.

ИК. Ну и как дальше ваша жизнь складывалась? Как в Союз попали? Чем занимались в Союзе ветеранов?

АК. Так, давайте с чего-то начнем. Я участвовал, еще находясь на койке на больничной.

Как раз в октябре мы вошли в состав Российской Федерации. Сразу в Донецкой Народной Республике объявили конкурс «Лидеры возрождения». Это аналог «Лидеров России». Начали приходить смс-ки: «если ты за Донбасс, за республику, если ты желаешь ей процветания» — про меня, ко мне обращались.

Я подал заявку — тогда телефон повесили передо мной. Тестирование, по-моему, я уже дома проходил в декабре. И в январе меня пригласили на полуфинал этого конкурса. В январе был полуфинал в Ростове. В августе был финал в Москве. Я уже был на протезе. Такая трансформация.

Организаторы, конечно, удивлялись очень. На полуфинале на инвалидной коляске — представьте, там 300 человек в моем полуфинале участвовало: педагоги, директора школ, чиновники, госструктуры, такие серьезные, красивые. И я, колхозник, солдат, «старый солдат, не знаю слов любви», на инвалидной коляске.

Все пытаются мне помочь, а это подбешивает, если ты можешь сам. Они: ой, давай мы тебя подтолкнем. Девушка какая-то, женщина. Да нет, я сам, успокойтесь. У меня есть видео, я там вечером был — типа творческий вечер, там кто песни пел, кто что. Я там шутки про Донецк шутил, типа постендапил сидя. Я черный, у меня юморок черный, поэтому, конечно, они и плакали, и смеялись. Когда-нибудь скину, посмотрите, интересно.

Победил я в этом конкурсе. В февраль вошел в 100 победителей, дали мне миллион на образование, сертификат на миллион на образование. Но наши вузы туда не входили, потому что нет у нас аккредитации Российской Федерации.

И только в 2024 году объявил РАНХиГС, что присоединяет к себе филиал Академии управления, становится филиалом Президентской Академии. Я им пишу письмо: хочу учиться на магистратуре в Академии управления. Государственная муниципальная служба.

Все пришлось заново. Вот как на войну, когда я ушел, я был специалистом по безопасности, сапером, приходилось обучаться всем видам вооружения. Потом командиром пулеметного отделения я был, приходилось обучаться, в разведке — всяким тоже прибамбасам военным приходилось обучаться. Здесь вообще я не представлял, что делать.

Тоже начал учиться. Курсы. С Академией ПСБ познакомился. Курс малого бизнеса. В выходные форум у них будет. Это не у них, но там мы познакомились. Был у них там потом наставником. Потом отучился, получил сертификат эксперта по созданию безбарьерной среды, как раз для инвалидов. Вот сейчас мы сюда и подойдем.

Больше 5000 детей прослушали мои лекции по безопасности. Больше 200 занятий я провел.

АЧ. Это в школах в основном?

АК. В основном школы, да. Школы, курсы. Онлайн я проводил для Белгорода. В основном школы.

Я специально получил диплом педагога дополнительного образования, отучился. И специалиста по антитеррористической защищённости образовательных учреждений. Чтобы не объяснять, имею ли я право. Имею.

И вот в декабре приезжал сюда в Москву, был награждён, хоть кто-то оценил мои старания. Четвертая всероссийская детская премия «Новая философия воспитания» в номинации «Свой герой». Я им описал проект, они такого раньше не видели.

Одно из конкурсных заданий было — написать воспитательное событие. Я сделал события воспитательные как раз по антитеррору, что надо обучить – потому что я проводил и отдельно для сотрудников школ. В Мариуполе мне собирали всех главных сестер мариупольских, всех больниц, я для них тоже проводил [курс по] антитеррору. Например, Крокуса, Буденновска. Например, этих случаев, которые мы все знаем, много раз уже все рассматривали.

Не это, что написано, какие методички часто дают. У меня авторский курс, потому что до 2022 года, даже до 2023, МЧС рекомендовало детям при обнаружении взрывоопасного предмета ограждать его чем-то. Можно палками, подручными материалами. А у нас сейчас есть, да и были, «лепесток», до которого дотронулся — он взорвался. Дрон, который пошевелил — там могут так настроить — он взорвался.

АЧ. Датчики движения?

АК. Датчики движения, конечно.

Поэтому — какие укрытия? Ребенок должен покинуть место в любом случае. Про то, чтобы покинуть место вышло видео. Не знаю, кто создатель — МЧС, не МЧС. Но видно, что искусственный интеллект помогал. Где ребенок обнаружил мину и, как Майкл Джексон, «лунной походкой» отходит, типа по своим следам.

Меня аж выбило, я спорил с мчсником одним. Он говорит: да, по своим следам надо идти. Я говорю: так если он, когда шел сюда, увидел эту, а случайно не заметил предыдущую, то сейчас задом он ее точно не увидит! Он должен развернуться на месте, смотря под ноги, да, вернуться по своим следам. Но он должен контролировать, куда идет, каждый свой шаг, куда он наступает.

Ну вроде МЧС начало уже немножко ориентироваться на объективную реальность нашу, что и «лепестки», и куча видов мин, которые точно ограждать и стоять возле ребенка [нереально].

АЧ. «Лепестки» же так и остаются сейчас, да?

АК. Есть они. Но что скажу? Лепестки все эти выпущены в 60-70-х годах. Они практически ни один не работает как должен. Они могут взорваться в любой момент, даже без какого-то движения. Они могут не взорваться от того, что по ним камнем [попадешь]. У меня есть видео, можно поискать, где я отстреливаю их. Он подлетает, вот так крутится, падает, не взрывается. Я по нему — второй раз, он крутится, летит, падает, не взрывается. И вот на третий раз он только взорвался. Они штатно все не работают.

Вот у укропов почему-то — у нас на учениях это я встречал — есть ПФМ-1С с самоликвидатором. Которую ты закинул, они через 72 часа начинают — бум-бум-бум-бум! — взрываться. Но не на всех работает нормально самоликвидатор. Поэтому до сих пор по Донецку где-то, на крышах на каких-то.

АЧ. Где-то лежат.

АК. Лежат тоже.

Они как раскидывают «лепестки». Летит ракета «ураганина», раскрылась и — раскидала.

ИК. Вот это очень важный момент, Андрей. То, что я услышал. Как вы, например, тем же мчсникам помогаете какие-то инструкции по безопасности составлять. Потому, что вы как раз обладаете тем реальным опытом, который пригождается тем людям, которые никогда не были в зоне боевых действий. Не видели, как «лепестки» выглядят и так далее. Вот этот пример как масштабировать?

АК. Да легко. Брать и ручками делать. Знаете, ко мне часто… Вот, Семен был, [видел]. Мы называли это изначально коворкинг, вообще это инфраструктура для социализации ветеранов, инвалидов, как угодно. Часто приходили люди с гениальными идеями, реально крутыми идеями. Я им всегда говорил, и сейчас могу это повторить: на идею никто денег не дает.

Дают на прототип, на то, что ты начал как-то ее реализовывать, эту идею. Хоть что-то должен ты сам сделать для начала. Так и здесь. Пока я не провел под 200 занятий, имея 12 тысяч пенсии, двух детей и раненую жену, не видя на правый глаз, не имея ноги. Пока я сам скутером, электроскутером не садился, не ехал по школам. Пока я сам… Я никого ни о чем не просил.

ИК. Нет, это понятно. Просто, я так думаю, не все же ветераны, которые вернутся сейчас после специальной военной операции, будут настолько инициативны.

СУ. Так есть уже готовые модели. То, о чем говорит Андрей.

АК. Объединяться, конечно.

СУ. Сразу опыт перенимать.

АК. Но понимаете, в чем еще беда? Мало кто хочет реально — ручками. Вот с идеями — реально приходит, классная идея. Я говорю: вот тебе помещение, не надо платить за него. Пробуй, начни ее реализовывать, чтобы хотя бы ты мог показать — в СМИ или в той же грантовой заявке, что вот — прототип есть, это работает. Давайте это профинансируйте, ну допустим. Мы сталкиваемся с тем еще, что не сильно и хотят.

СУ. Давай пример приведем. Как у тебя проекты есть работающие. Там же и для айтишников…

АК. Сейчас уже все по-другому. Вы сказали, сколько у меня в помещении, в котором вы были, у меня 150 квадратов. Сейчас у меня объект 20 тысяч квадратных метров.

СУ. Это передали в общество слепых? Это как раз должно было произойти.

АК. Вышло на меня Всероссийское общество слепых, говорят: «слушай, ты создаешь инфраструктуру «С особым прикосновением» для социализации, реабилитации инвалидов. Хочешь ее масштабировать?» У меня сразу в голове: вау, это сотни людей! Я сразу представил, как колясочники приезжают в какой-то цех, работают. Хочу, конечно! «Это все мы сейчас объединим».

Как я начал работать вообще, почему — по инвалидам? Так как я молодой инвалид, для меня было шоком, что есть общество слепых, общество глухих, общество без левой руки, общество без правой ноги. Я не понимал, для чего — вот так просто взять и разделить людей.

Не помните, детский был стишок? Помните, может. Даже найдите мне текст.

АЧ.

А слепой указывал дорогу,
А безногий жал на тормоза.

АК. Да, глухой бибикал без конца.

Ребят, машина ехала. Но машина ехала! Я когда понял, для меня было шоком, что реально так взять и разделить людей, которые друг друга могут дополнять. Трое незрячих, классные работники, но сделают они в сто раз больше, если будет два незрячих и один, допустим, колясочник, но зрячий, который будет им хоть что-то указывать.

А мы разделяем, сегрегацией занимаемся.

Так, я сейчас и вернусь. Знаете, давайте сразу, чтобы потом было для размышлений.

Что надо сделать, чтобы одна часть общества не любила другую часть общества? Наделить одну часть общества привилегиями.

Нам надо не переборщить с привилегиями для ветеранов СВО, чтобы не нарваться на ненависть гражданского населения. Это 100%. Должна быть аксиома. Да, помогать. Да, конечно. Но не ставить просто [на разные уровни].

Я понимаю, что многие хотят показать президенту, какие они лояльные, ветеранам как хорошо. Перебарщивают.

ИК. В отчетах цифирки прописаны.

АЧ. Мне кажется, что у нас часто скорее другая крайность. Это мы, позднесоветские люди, помним еще ситуацию уважения к ветеранам войны, а на самом деле как раз-таки после 1945-го и где-то до середины 70-х — огромное количество этих ветеранов и инвалидов, и ничего подобного особо-то и не было.

Мой дед на одной ноге вернулся тоже из Ленинграда, «Невский пятачок», 1942 год. Он жил на какую-то совершенно копеечную пенсию. И вот он вынужден был зарабатывать на жизнь, строил дома как плотник, одноногий и все такое.

Очень бедно они жили. И нельзя сказать, что как-то государство вообще [помогало]. Государство всерьез озаботилось уже к середине 70-х, когда это поколение стало более-менее пожилым, пошла тема походов этих ветеранов в школы, когда возник официальный брежневский культ Победы.

ИК. Да, тема Великой Победы.

АЧ. Начиная где-то с 1965-го, с того парада. А вот первые 20 лет – нет.

Фронтовиками были примерно все. Мужики примерно все. Инвалидов было очень много. И наоборот, их скорее прятали. И особо помощи-то им тоже не было. У нас есть и этот момент тоже. И этот баланс, ты говоришь — наверное, да. Наверное, да.

Но мое внутреннее чувство подсказывает, что здесь пересолить трудно.

СУ. У Андрея главная идея – это идея кооперации. Кстати, в советской модели артели инвалидов были широко распространены.

АЧ. Ну, конечно, да.

СУ. Ещё даже после гражданской войны. Там тоже было очень много без конечностей. Тема артелей, то есть, [с опорой] на самоорганизацию людей, где государство создаёт некие базовые условия — я по Сибири знаю это, по воспоминаниям моего отца. Отец записал.

После войны в Сибири, например, рыбхозная артель. Никаких налогов, ничего, но вы сами все организовываете. Сами рыбу ловите, заготавливаете. А государство у вас просто потом выкупает, и вы меньше платите налогов, отчислений и всего остального. С зарплат не берется классический налог.

Так что мне кажется, что у Андрея именно античный [советский] подход — через кооперацию и артельность.

АЧ. Давайте я задам вопрос, который в этом разговоре и в этой теме нельзя не задать. Нас сейчас многие [пугают], в Телеграме буквально неделю назад читал апокалиптический очередной пост блогера одного. Как раз про то,

«какой нас ужас ждет, когда массово вернутся эти люди с СВО».

Он причем это сравнивает с опытом Афгана. При этом говорит, что в Афгане, во-первых, гораздо меньше народа участвовало. Во-вторых, не было такого количества людей с тюремным прошлым. В СВО же это прямо носит массовый характер. И поэтому нас ждет очень тяжелая психологическая ситуация. Это не первый такой текст, их таких много.

Мой собственный опыт общения с людьми после СВО, кто или ранение с увечьем получил, или еще по каким причинам — чуть другое ощущение.

Но все-таки — давайте попробуем оценить, что ждет наше общество, когда этот весь контингент воюющий, тот, который мы пока сейчас знаем и видим, и общаемся, по сути, в ежедневном режиме, возвращается к нам в мирную жизнь. Что нас ждет? Какие это люди?

АК. Смотрите, во-первых,

военные – это срез нашего общества. Это мы, это наши люди. Наши соседи, наши братья.

С чего я начал? Что война не делает человека другим. Она просто раскрывает его, оголяет то, что в нем есть. Неплохо сказала Анастасия Кашеварова: не обязательно, что если человек бьет свою жену, то он контуженный, не обязательно, что контуженный будет бить свою жену.

Я просто не представляю себе… Вы пока говорили, кто вернется, сразу у меня в голове — парни, которые сейчас находятся, многие на командирских должностях, многие там на рядовых, прям на рядовых, разные. Участвуют непосредственно в боевых действиях. Я не представляю просто, чтобы они пришли и начали противоправные какие-то совершать действия. Это одно.

Что нас может ожидать? Нам главное — не упускать из виду… Мы сейчас правильно все делаем. У нас в социальном плане очень много программ государственных. Не меньше точно, чем было у артелей в Советском Союзе.

Мы почему-то готовимся к тому, что — придут и будет плохо. А мы должны создать так условия, чтобы они пришли и смогли найти свое место.

Тот, кто пойдет на большую дорогу, да в тюрьму его. А кто хочет, из них же большинство все равно такие же люди.

АЧ. Вот, вот. Мысль-то какая? После Афгана они пришли, когда у нас экономика рушилась, под миллион самоубийств было в год.

СУ. И рухнула страна, которая их отправляла туда.

АЧ. И работы не было, особенно такой, за которую платят. Сейчас у нас самая низкая безработица в истории. Количество мест для приложения труда – [большое] есть. Действительно, здесь требуется только какое-то понятное, осмысленное количество усилий. А так-то люди-то нужны, всем нужны.

АК. И я что заметил? Ведь мы действительно сейчас уже готовимся к этому, что они вернутся.

Вот перед конкурсом «Донбасс. СВОи герои», аналог «Время героев», президентского конкурса, меня тоже пригласили на телевидение. А этот форум провели, где анонсировали «Донбасс. СВОи герои», вообще втихаря, никого не пригласили, ни одну ветеранскую организацию, какие-то там все свои были. Никого не пригласили.

И они собирались сделать этот конкурс для ветеранов СВО, для участников СВО в Донецке. Меня как это взбудоражило. Ладно,

в Ростове или в Москве считают, что война началась в феврале 2022 года.

АЧ. Да-да-да, но в Донецке-то.

АК. В Донецке — как вы делаете для ветеранов СВО? И я это озвучил: ребят, нет, вы меняйте правила. Должно там стоять: «для участников», «защитники Донбасса», как угодно их назовите. Просто обобщите, «ветераны» скажите.

Там же, когда один спикер начал рассказывать: вот, мы их всех — представьте, президент говорит, что они элита — мы их будем [брать] всех в госуправление. Какой процент среди бойцов людей с высшим образованием? Берем этих людей, с высшим которых совсем чуть-чуть.

Кто из них готов посвятить жизнь служению? Ведь госуправление – это служение.

Их еще меньше. Я это озвучил.

Потом смотрю, центр «Мойбизнес» — раз! — проводит проекты для предпринимателей. Может, у кого-то предпринимательская жилка, среди этих ветеранов. Много дают направлений работодатели. Призывают: ветераны, приходите, высокооплачиваемая работа. Сейчас пойдет бум для робототехники не только для войны, а для колхозов, сельскохозяйственных работ, контроль за лесами, контроль за газовым оборудованием.

АЧ. Это для наших беспилотчиков.

АК. Да, мы найдем применение.

Но что я заметил и с чем надо бороться или пытаться как-то решить?

Вот у меня большое предприятие, пока всего у нас семь сотрудников, шестеро из них люди с ограниченными возможностями здоровья, я ампутант, у меня четверо слепых и парень с ДЦП. Все заняты, все занимаются своими делами.

Социальный фонд дает субсидию на адаптацию рабочего места инвалиду. 200 тысяч на каждое рабочее место. Неплохая сумма вроде как на первый взгляд. Они меня пригласили, потому что знают, что я работаю с инвалидами, знают, что со мной есть о чем поговорить.

«Как ты смотришь?» Класс! Я говорю: класс, только меня формулировки ваши смущают в этом законе. Говорю: могу ли я купить — а у меня слепые, напомню — могу ли я внести в эту субсидию ведро желтой краски? Они мне говорят: а зачем ведро желтой краски? Говорю: вот, начнем с обучения. Сейчас я вам провожу ликбез по созданию безбарьерной среды.

Слабовидящий видит только желтый цвет. Для него он контрастный. Все дорожки, вы в любую гостиницу заходите, первая и последняя ступенька желтым цветом покрашена. Но если у нас сидят [не специалисты]. Я не обвиняю, женщины выполняют свою работу. Никто не говорит, что они какие-то там не специалисты. Но

нам бы чуть больше уделить времени проблемам, с которыми столкнутся те же ветераны, те же инвалиды.

Я смотрю — сейчас курсы психологов, много объявлений, бесплатная психологическая консультация.

Вы как считаете, это правильно, хорошая вообще затея — бесплатные психологические консультации?

АЧ. Мое-то мнение радикальное, я его неоднократно излагал, что

рано или поздно возле МКАДа будет выкопан отдельный маленький биореактор, где из психологов будут делать мыло. Потому что это единственный способ, с помощью которого эти люди могут принести пользу Отечеству и народному хозяйству.

Но это сугубо мое мнение, просто на опыте общения с специалистами этих профессий.

АК. Очень много развелось. Как будет это востребовано? Я не представляю. Сумасшедший человек думает, что с ним все хорошо. Он думает, что все вокруг шизики, а у него все нормально.

Я в Рузе, в 2023 году — есть город Руза, там пансионат «Русь» — проходил реабилитацию с супругой, и там был психолог. Он говорит: мы вам рекомендуем записаться к психологу.

Я записался, пришла молоденькая девочка, и вот я ей рассказываю эти истории. Но тогда еще оно свежо было, поэтому я ей рассказал, как меня мозгами друга хорошего заляпало. Как мы доставали из-под…

ИК. Ей психолог понадобился потом, да?

АК. Она сидит, и мокрые глаза у нее. Говорит: серьезно? И вот на моменте, когда я про жену начал — я же так спокойно рассказываю, рассказываю — ну, вот она звонит через 10 минут: лежу я возле «Изумруда», тащит меня какой-то мужик. Вот как вам приблизительно рассказал. Я смотрю, она сейчас расплачется. Девушка, вы меняйте, говорю, себе профессию как-то, вы не вывезете.

Я о том, что

не пойдут ветераны обращаться сами к психологу.

Это должна быть в каком плане работа? Если мы говорим про госуправление, привлечение ветеранов, значит там должен быть штат, который будет наблюдать. Если мы говорим, что водителями пойдут троллейбусов — вот когда они будут учиться, вот тут должен быть психолог, специалист, который будет наблюдать и выявлять.

АЧ. А вот такой вопрос в лоб. А вот из ветеранов вообще-то психологи могут получиться? Есть ли среди них те, из которых могут получиться психологи? Кого этими рассказами не удивишь, но которые при этом могут помогать?

АК. Многие, знаете, проявляют эмпатию, ту, которую они проявляли на гражданке. Как мы на гражданке — если будет стоять толпа людей, мы будем идти в сторону, где наш знакомый, которого мы знаем, или знаем этот коллектив. На войне же что делается — твои знакомые могут [быть с тобой] временно. Только что с ним познакомился или вообще их не знаешь. А человек… Я брезговал чужими ранами, чужой кровью до момента, пока у меня кентуху Итальянца не привалило бортом КАМАЗа, не разбило ему голову так, что у него аж ухо спустилось, на Дебальцевской операции.

И когда мне надо было ему помочь, у меня пропало [чувство брезгливости]. Я реально брезговал до отвращения чужими ранами. Свою – ладно, поколупаться. Чужой кровью. Но вот в этот момент, когда мне надо было ему помочь перебинтовать.

АЧ. Барьер прошел.

АК. Я ему – раз! — ухо это. Еще, говорю, подтянуть? А у него реально спустилось, с кожей. Я говорю: давай еще подтяну. И помогли, перебинтовал. Я весь в кровище. В тот момент я преодолел этот психологический барьер. Да,

ветеранов многих можно хоть в космос отправлять. Они справятся с любой [бедой].

Не зря часто говорят — испытать себя. Это есть, чтобы посмотреть, на что ты способен. Быстро очень [проявляется]. В окопе ты не утаишь свои какие-то отрицательные стороны. Если человек жадный, это мгновенно будет понятно. Если человек готов предать, это будет сразу же понятно. Просто по отношениям.

Сколько у меня таких товарищей, друзей, с которыми приходилось делить общий окоп, которых я называл — до СВО это задолго было — для которых

у меня было определение «разочаровашки». Я так называл, потому что они разочаровались. Путин их не пришел спасать.

Вот они с 2014 года на войне. Вот все плохо. Вот Украина — то-то. Короче, разочаровывались. Всегда.

Человек с таким настроением точно к психологам не пойдет. Даже если он потом в феврале 2022-го: вау, опа, молодцы все-таки, зашли к нам! Он все равно. Вот сейчас он уже опять разочарован. Или когда из Херсона, из Харькова уходили.

АЧ. Ну, типа не смогли, да. Не смогли Киев взять за три дня.

АК. Да, все. А я всегда, когда в больнице меня спрашивали пацаны: что ты думаешь — как раз от Харькова уходили, из Херсона уходили — вот,

Киев — что не взяли? Я говорил: а зачем? Просто объясните, зачем Киев? Заиметь миллионы ненавидящего тебя населения за спиной?

АЧ. Это верно.

АК. Как угроза, как нож у горла — Киеву сделали? Это да. Что опять развели? А с другой стороны, знаете,

кто-то говорит: вот, опять нас обманули. Да нет, мы остались при своих. Показали всем и себе в первую очередь порядочность свою,

как минимум.

Мне приятнее жить в государстве, при президенте, который отвечает за свои слова.

Если пообещали — даже в ущерб себе — что оставим эту территорию, мы ее взяли и оставили. Да, это потери, да, это люди.

Чем жить в государстве или гордиться президентом, который обманывает, который при европейских лидерах кривляется — еще когда первая встреча у них с Путиным была — хихикает что-то на слова Путина.

АЧ. Да, кадры эти.

ИК. Лицедейство.

АК. Ну что это? Это круто — жить в такой стране, когда такой президент? Я, когда первого его выбрали, первый раз после его инаугурации, когда он вышел с «95-м кварталом», еще там один танец танцевал, типа. Я говорю: блин, ну все, ты уже маску надень другую, уже пора бы тебе. Я думал, он станет реально [президентом], парень на велосипеде. А видите, как получилось.

СУ. Хотел про производство еще, вот этот аспект. Для меня была очень важна — я единственный был у тебя в гостях — эта тема с совместной кооперацией. Ты очень вкратце это затронул. Там же как: логист у тебя появился… [Считаю нужным] обозначить те перспективные темы и отрасли деятельности, где наиболее эффективна кооперация именно инвалидов, ветеранов. Как ты считаешь?

АК. Смотрите, сейчас все просто. Большой запрос — сегодня вышла новость, что Китай на волокно поднял в 4 раза цену, оптоволокно. Допустим, линия производственная — берем пример, гипотетически — линия производства этого оптоволокна. Один человек, который просто не знает, что это такое, не справится. Но он может научиться. Мы берем слепого, допустим, человека с нарушением зрения. Он тоже не справится, но он может научиться. Мы берем колясочников. Если к этому оборудованию есть доступ, он тоже сам не справится. Но совместно они и 10 таких станков потянут.

Вот сейчас очень интересно, я пытаюсь — я не буду говорить конкретно, но хочу, все ищут сейчас формы для термопласт-автомата, чтобы делать пластиковые детали. Любые пластиковые детали, которые я ни пробовал посчитать, у нас не получается их сделать дешевле, чем в Китае. Потому что одна форма стоит до миллиона.

АЧ. Ее еще делать 5 месяцев.

АК. Форму.

АЧ. 4,5. Форму, да.

АК. Вы погружены. Отлично!

Или мне вселенная направила эту информацию, или я себя накрутил, мой детский максимализм меня обманет. Мы на 3D-принтере печатаем временные формы. Что это значит? Вот допустим сейчас этот прототип, это я просто испытываю. Вот мы паренька привлекли, как раз тот логист, Женька, он сейчас айтишник у меня, он чисто все направление айти берет.

И вот мы пробуем сделать форму. Она большая, из металла. В нее закладные, многоразовые. Из карбона печатать форму детали…

АЧ. Не, ну сейчас можно и металлом печатать, порошком.

АК. Я имею в виду, мы используем то, что у меня есть. Я по гранту выиграл Bizon 3, и на нем печатаем. Его достаточно для карбона, до 560 градусов он греется, ему достаточно. Мы хотим попробовать, потому что в Донецке одна организация делает эти формы, это общество глухих. Стоят они миллионы. И очень много заказов наперед.

АЧ. Главное, их фрезеруют. То есть, их фрезеруют из металла.

АК. У меня есть все оборудование для того, чтобы их делать. У меня нет специалистов. Вот сейчас, если с фронта придет термист какой-то, я ему дам работу, неважно его физическое состояние. Если он термист, если он с этим сталкивался, мне он нужен для того, чтобы выполнять эти заказы. Ту же шлифовку, те же шпильки, болты, это все надо обжигать потом.

Так же и форму. Но сейчас, пока у меня нет термиста, пока у меня нет трех токарей, которые готовы на советском оборудовании работать, я хочу попробовать делать их временные для того, чтобы выполнять разовые заказы.

АЧ. Надо дальше экономику считать. Ты 3D печатаешь, это именно маленькие серии, а термопласт тебе [нужен] — когда-то надо много их делать. А это какая-то, получается, промежуточная история.

СУ. Это как раз артельное производство.

АЧ. Когда тебе их надо делать условно десятками, может, сотнями, но не тысячами.

АК. Да, вот. Ну конечно, если их тысячами, то лучше эти пять месяцев подождать. А если пришел человек, у него нет какой-то детали на тот же транспорт или на инвалидную коляску — сейчас они немецкие идут — на инвалидную коляску запчасти, которую у нас заказывают, отто-боковскую, мы ему – раз! — и сделали 10 штук.

Также у меня цех по ремонту — почему я коляски вспомнил — по ремонту технических средств реабилитации. Но месяц они уже не работают, потому что не можем протопить ту часть, но сейчас потеплеет, опять будем переоборудовать коляски инвалидные под электропривод, ремонтировать — мелкий ремонт. На ТО будут приезжать к нам — кто на протезах рук, ног.

АЧ. Пользуясь случаем, раз уж ты тоже в теме, не могу не похвастаться. Есть у нас один резидент в «Ушкуйнике». Изначально парень занимался тем, что делал бионические протезы для ног. Я ему сказал: а что, давай на войну поработаем. Мы прикрутили этот бионический протез, эту механическую руку к дрону. И дрон летает над нулем, собирает другие дроны, возит как мусорщик.

АК. Класс.

АЧ. Отличная штука оказалась. Взяли и применили. Вроде бы технология была придумана для инвалидов, а применили совсем для других [целей].

АК. Я хочу сказать, что у нас

на Донбассе действительно можно тестировать эти все меры социальной поддержки, любое производство.

АЧ. Точно.

АК. У нас процент инвалидов, ветеранов больше, чем в любом регионе Российской Федерации. Ну, уже, наверное, нет, кстати. В начале [СВО — да], в 2023-2024 году, уже [сейчас] я не уверен.

Но, знаете, есть квота по 709-му постановлению правительства о приеме на работу инвалидов, которая говорит о том, что если на предприятии больше 35 сотрудников, предприятие обязано 7% брать инвалидов. В ДНР на всех предприятиях квота закрыта на 90%. По России таких показателей нет.

То есть мы уже как-то научились принимать этих ребят. Мы уже немного подготовились. Пусть не так, как хотелось бы, конечно, но немного мы уже готовы к тому, что нас ждет. Поэтому давайте делиться опытом.

АЧ. Тут еще что. Все-таки индустриальный регион. Люди заточены головой на то, чтобы что-то производить. В крови прям — станки.

АК. Да, шахты. Согласен. Как тот чувак из Горгаза, он и воином стал за полмесяца.

СУ. Это особенность, особая коллективность представителей Донбасса. Что на памятнике Ленина написано в Донецке? Все памятник знают, а вот [не все помнят] фразу, что без Донбасса все наши мечты о социалистическом строительстве были бы просто фантазиями.

То есть, это особый тип. Не только на Донбассе. У нас много есть индустриальных, промышленных [регионов]. Там просто соединяется индустриальный регион и шахтерский. Шахтерская психология как у моряка, он уходит в одну [сторону], он не знает, каждый раз, вернется он или нет. А у индустриального человека — сильная коллективность. Получается гремучая смесь, которая дает этот эффект.

Андрей, мне кажется, ярчайший представитель края. Я прожил почти два года в общей сложности. Ну, и в украинском [регионе] я часто бывал. И выделялся всегда Донбасс, всегда выделялся. Поэтому тут двух мнений быть не может.

По поводу передачи опыта — мне бы что очень хотелось. Нам эти новые технологии удаленных совещаний, общения даны для того, чтобы им пользоваться.

Такие, как Андрей, должны быть именно практическими экспертами в этих наших многочисленных общественных советах.

Начальники же принимают какие-то решения.

Ключ к подлинной социализации — тут даже реабилитация вторична, именно социализация ветеранов заключается в чем? Что наша управленческая надстройка мыслит в логике финансовой. Сколько надо еще миллиардов… А здесь хозяйственная логика. Чем конкретно нужно заниматься?

ИК. Для чего желтая краска нужна?

СУ. Да. Почему, например, артели? Я когда готовился, поднял немножко, она была создана в 1921 году, всероссийская артель инвалидов. Идет гражданская война. А их уже в одну [артель] объединяют. Например, елочные игрушки. Артели были заточены под локальный, в том числе, спрос. И это было в доцифровую эпоху. Пока ты посчитаешь из Москвы, что где-то кому-то надо… А на месте более понятно — что, где и как. Конкретная деталь нужна.

В больших системах, конечно же, большие начальники мыслят большими финансовыми потоками, ты ничего с этим не сделаешь. Но каждый раз в каждом регионе, до каждого населенного пункта нужно приземлять в иной логике, в хозяйственной. Там миллиарды должны превращаться в конкретные изделия, продукцию, тип деятельности.

Какая-то деятельность, может быть, будет даже выражена не в производстве чего-то, а в передаче опыта,

например. Это же не экономическая деятельность, она прибыли не извлекает, но передача опыта — бесценна. В том числе передача опыта другим регионам. То есть, обучающие центры для твоих коллег. Не в Москву, сюда, ехать учиться, где в модном центре безбарьерном теоретически что-то рассказывают, а на практике, непосредственно приехать, посмотреть, пощупать.

Это я плавно уже перешел к финализации.

Только энтузиазм таких лучших представителей каждого края сдвинет с места это большое дело, которое нас ждет впереди.

И постоянная система обратной связи, и подлинное экспертирование. Не теоретическое, а именно человека, который занимается подобными вещами.

Я в прошлом году побывал у Андрея в гостях, это было спонтанно. Мы снимали «Товарищи заводчане», у меня было свободное время. Прямо на выезде, я уже уезжал. Я прям заскочил — просто на выезде, чтобы повидаться, познакомиться. И после этого я знал, что Андрея точно буду [звать] к нам в ЧП. Еще в прошлом году пытался подходы делать.

АК. Я сейчас еще больше погрузился. Я тоже прихожу к предпринимателям, обращаюсь — от имени общества слепых или от ветеранских организаций. Они сразу ждут, что я им скажу: дайте денег, или что-то. Нет, я прихожу и говорю: дайте нам работу. Дайте нам то, чем [можно заняться]. Люди будут работать. Не надо мне от вас ничего, я сам заработаю.

Давайте этим и зафиналим. Я ответил, когда меня спросили, что такое воспитание. Вот я — победитель премии «Новая философия воспитания».

Я решил, что та среда, в которую мы погружаем человека, ребенка — если мы погружаем ребенка в среду, где уважение к учителю, он будет ей соответствовать.

Если мы будем погружать ребенка — не когда их заставляют в неурочное время идти красить памятник или поздравлять ветерана СВО, а когда это на потоке, когда это не в ущерб его основной деятельности и не в напряг ему, вот это та среда воспитания, [которая нужна].

Нам надо создать эту среду, такую инфраструктуру и для ветерана, который придет: хочешь — иди чиновником, хочешь — занимайся бизнесом.

Есть куча франшиз, которые готовы, ветеранам. Их надо больше делать. Он получил за ранение 5 миллионов, должна такая франшиза стоить 3 миллиона, в которую он вложился — и все, у него 2 кофейни свои, брендированные.

Это же была суть создания коворкинга «С особым прикосновением». Приезжали люди, предлагали нам эти франшизы. Но приезжали люди такие, которые хотели поиметь нас. У меня такие гуси не взлетают.

Вот у меня клуб, особый военно-патриотический клуб, который состоит из детей с ДЦП. Это 22-я школа-интернат, на Цусимской. Если вы когда-то будете на Донбассе, и вам надо будет навестить каких-то детей, приезжайте к этим детям. Разумные. Да, с координацией движения проблемы, с дикцией проблемы, но это разумные дети.

Я проводил им танковый биатлон. У меня в Донецке танковый биатлон. Ну да, только на радиоуправляемых танках. Проводил им танковый биатлон. Это разумные, талантливые дети. С них будет толк. Но мы почему-то их [ограничиваем]. К ним «первые» приезжали, «Движение первых». Постеры наклеили, развернулись и уехали. Зафотоотчетились и все.

Вот они – «Юнармию». Я говорю, проведите [с ними занятие]. У них ОБЗР, привезли макеты оружия, а проводит бабушка 70-летняя. Я и так с ними занятия провожу. Говорю: не хотите выделить своего человека? Вы же на зарплате сидите. Выделить человека, который раз в две недели, один раз в две недели, на моих десять человек, которые способны в руках держать оружие, [сможет помогать]. Научите собирать-разбирать. Потому что я хочу их со здоровыми детьми вывозить наравне на всякие «зарницы».

«Ну, мы приедем, хотим посмотреть». А что, говорю, вы хотите? «На детей». Нет, начинаем с вас. Я понимаю, вы приедете, посмотрите. Пост у вас появится уже вечером — что вот, вы взялись под детей инвалидов. Нет. Начинайте с занятий. И вот смотрите, на детях. Проводите занятия, и вы сразу увидите, кто из них может держать. Кому удобно так разбирать, кому неудобно. Вы сразу же практически, ручками сделаете. А они хотят [только отчитываться]. Так иногда и к ветеранам: «Да мы просто приедем, пообщаемся».

То — психолога вызвал. Есть у нас такая организация — одна из, много их — которая психологи. И она приехала, такая все счастливая. Я говорю: давайте с детками проведете. Она им [задание:] надо было из фольги сделать себя и свою мечту. Мы все начали разное делать. Потом она в конце решила мультик поставить. Мультик Netflix, просто мультик про счастливого барашка.

Этот барашек бегает по лесу, пушистый, счастливый, ничего ему не надо, прыгает, музыка такая, мелодия, всех своим позитивом заколупывает… И показывают машину, его забирают в эту машину, бреют и выпускают лысого уже барашка. И вот депрессия у него, он грустный, плачет, никаких песен. Тут прибегает — тоже такой шизанутый, как барашек был в начале — я не знаю, или медведь, или волк… Короче, все там непонятно, ну, Netflix. Он прибегает: что ты расстраиваешься, все у тебя нормально, ты же не инвалид, у тебя же нет со здоровьем проблем.

На секундочку, детям с инвалидностью показывают.

СУ. Да это — увольнение с волчьим билетом вообще.

АК. Я промолчал. Я же не буду акцентировать. Я говорю: вы вообще смотрели до того, как этот [мультик показать]? «Да, такой позитивный мультик». Вы слышали? Дети перед вами сидят, которые с рождения [инвалиды,] и другой жизни не знали. Они всегда, сколько себя помнят, всегда они инвалиды. Им тяжело всегда все делать. Вы говорите, [что это позитивно]: «ты же не инвалид». Что ты плачешь? А вот сидят эти дети. Так что им, плакать, получается?

В общем,

в нас проблема, очень часто. Общество не то, что не готово. Некоторая часть общества и не хочет…

Оно так и думает, оно живет в этих людях.

ИК. Не хочет думать.

АК.

Я слышал: «У вас в глазах смерть». Да нет, у нас в глазах разочарование вашей глупостью. И вашим безразличием к судьбе страны.

Вот что у нас в глазах. Не кровь в глазах. А реально грусть от вашего бездействия и вообще отсутствия хоть какой-то эмпатии, отсутствие желания встраивать и себя в это общество тоже. А не кровь. Ну, вот так как-то.

ИК. Алексей.

АЧ. Что, надо финалить?

ИК. Ну да.

СУ. Я уже. Твоя очередь, Алексей.

АЧ. Я опять философа включу. Такое бывает.

Мне всегда казалось, что моё тело – это какое-то животное, которое мне выдали в нагрузку, и от которого одни проблемы. Оно всё время хочет что-то — жрать, пить, спать, ещё всякого-разного, чего хочется. А я сам по себе — существо гораздо более возвышенное. Но этот осёл внутренний всё время тащит куда-то.

Мое первое знакомство с инфраструктурой, еще советской, именно работы с инвалидами, было лет в 10, когда была такая практика — мы от церкви, куда я ходил, ездили каждые выходные в течение года в дом престарелых, именно в корпус для неходячих. Там — кто как. Кто стишки читал, а кто и пеленки менял, пролежни смазывал, у кого духу хватало, на горшок их высаживал. Как же я благодарен вообще за то, что у меня в раннем возрасте это было.

Тут на самом деле я хочу развернуть тему реабилитации.

Здесь в фокусе как раз-таки не инвалиды. Здесь в фокусе, наоборот, здоровые.

Дать возможность здоровым, особенно детям и подрастающим — познакомиться с этим. Когда-то помочь, когда-то пообщаться. Тоже этот барьер перейти, но по-своему. Как ты сказал, перестать бояться крови. Перестать бояться увечий. Потому что нормальная детская реакция тоже такая – у-у-у, у него ноги нет.

АК. Даже животные, если я в шортах – смотрят, провожают взглядом. Обращают внимание на протез, животные.

АЧ. Это не про инвалидов. Это как раз про все остальное общество. И вот его надо подвергать…

АК. Реабилитации.

АЧ. Реабилитации в этом смысле.

АК. Потому что не готовы.

АЧ. Вот какой, наверное, вывод.

ИК. Братцы, спасибо вам большое. Интереснейший разговор получился.

Андрей, вам отдельная благодарность, потому что столько интересных историй я еще никогда не слышал ни за этим столом, ни вообще в жизни. Благодарим вас.

Андрей Ковалев, ополченец Донбасса, заместитель и председатель городской организации Российского союза ветеранов Афганистана и специальных военных операций, был у нас в гостях.

Наши постоянные ведущие: Алексей Чадаев, политолог, журналист; Семен Уралов, политолог, журналист, писатель.

Друзья, спасибо, что смотрели наш подкаст. Чистоту понимания найти можно в Рутуб, Ютуб, ВК. Обязательно поставьте лайк этому выпуску. Следующий, как обычно, в четверг в следующий выйдет. Но не забывайте про стримы. По вторникам мы встречаемся в 9 вечера. Всем спасибо.

Увидимся.

*В подкасте упоминаются: Ярош Д. – внесённый Росфинмониторингом в перечень террористов и экстремистов; Правый сектор – организация признанная террористической и экстремистской, запрещена в РФ; ОУН, УПА, УНА-УНСО – формирования признаны экстремистскими и запрещены в РФ

В публикации использованы работы Данила Багринцева.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Было ли это полезно?

ДаНет

4 / 0

#алексей чадаев #андрей ковалев #ветеран #днр #донбасс #иван князев #инвалиды #лнр #реабилитация #сво #семен уралов #чистота понимания