Семен Уралов
5 мая 2010
Дискуссия, начатая Василием Боковым («Просите у Бога ума, а не денег», «Прикладная футурология: ТНК, McPeople и «януковичи» как новый тип политиков», «Записки о неоколонизации: туброотрыв суперэлит») и поддержанная Александром Васильевым («Последние римляне» и «Как распознать средневековье»), уже вышла за рамки обсуждения идеологии либерализма и приобрела футурологические черты.
В частности, Васильев в своей статье «Как распознать средневековье» выдвинул чрезвычайно значимый тезис о том, что заканчивается эпоха модерна и достаточно подробно описал феномен «нового средневековья». Я не намерен оспаривать основания этих суждений, потому что по большому счёту согласен с тем, что после крушения глобалистской модели мира нас ожидает крах социальных, экономических, финансовых и управленческих сверхструктур, что, соответственно, приведёт к стремительной деградации на всех общественных и государственных уровнях. Мы неминуемо вернёмся на несколько управленческих ступеней назад и будем вынуждены решать простейшие (как нам кажется сегодня) вопросы выживания: как-то обеспечение электричеством, физическая безопасность граждан, географическая охрана границ и т.д.
Когда закончится модерн?
Сущностное возражение Васильеву заключается в том, что мы сегодня не знаем, когда рухнет глобалистский проект и, соответственно, закончится эпоха модерна. Что бы ни говорили самые осведомлённые аналитики и одарённые футурологи, мы не можем этого понимать априори, потому что мы не управляем проектом глобализации и, соответственно, можем лишь строить догадки о том, когда именно США решат закрыть проект монополярного мира. Понятно, что уже сегодня глобалистский проект трещит по швам — но когда именно наступит конец, мы не знаем. Может быть, удастся отсрочить закрытие проекта ещё на одно поколение, а может быть крах случится завтра. Мы понимаем что живём на бочке с порохом, но не знаем длину бикфордова шнура.
Поэтому предложение Васильева искать «утешение в философии» считаю контпродуктивным, потому что это похоже на поведение пензенских затворников, которые несколько лет назад закопались под землю в ожидании конца света. Философией, конечно, заниматься нужно, но не для утешения, а как раз наоборот — для формирования понимания, что, собственно, происходит в окружающем мире и каков будет постглобалистский мир. И философия в данном случае выступает не целью, а средством.
А если окажется, что, например, путём банкротства Китая Соединённым Штатам удастся по постсоветской модели отсрочить крах глобалистского проекта еще на 25 лет? Что делать в данном случае? Утешаться философией? Сомневаюсь. Государство, занимающее в течение 25 лет созерцательную позицию, прекратит свое существование раньше, чем обрушится глобалистский проект.
Нравится нам это или нет, но даже понимая, что «новое средневековье» рано или поздно наступит, никто не снимает с нас управленческих задач. Поэтому мой ответ господам Васильеву и Бокову будет находится в прикладной действительности.
Субъект исторической конкуренции
Василий Боков в «Записках о неоколонизации…» делает фундаментальное допущение в разделе «Фигуры умолчания», что ведёт к целой череде тупиковых выводов и не позволяет выйти в проектную логику. Васильев же, занявший отстранённую позицию и вовсе интересуется исключительно объективированными тенденциями и тем самым остаётся на обочине исторического процесса.
Но политическая деятельность всегда предельно субъективирована, потому что её смысл как раз состоит в поисках ответов на исторические вызовы, постановке соответствующих целей и выработке современных и своевременных управленческих решений.
Дело в том, что историческая конкуренция невозможна без субъекта. Поэтому, не ответив на вопрос «А кто, собственно, является субъектом исторической конкуренции?» – мы не сможем перейти ни к пониманию вызовов, ни к постановке целей.
Василий Боков пишет что «Мы – русский народ, совокупность его прошлого, настоящего и будущего. Мы – «Большая Россия», понимаемая как цивилизация, как мир. Мы – исторические наследники Киевской Руси, Московского Царства, Российской Империи и СССР». Сам факт того, что Василий посчитал необходимым для начала провести политическое самоопределение, не может не радовать — потому что без этого любые рассуждения обречены стать отвлеченным политологическим анализом, который повсеместно практикуется в академической среде, но который, к сожалению, не имеет никакого отношения к политической реальности.
Но, тем не менее, сделав первый шаг, Василий Боков спотыкается на втором и делает фундаментальное допущение, не дающее нам возможности действительно самоопределиться. Народ – это эфемерная общность, не обладающая никакими признаками субъекта и, соответственно, живущая в действительности культуры, а не политики. Народ не может принимать участие в исторической конкуренции напрямую. Что бы ни утверждала либеральная пропаганда, но абстрактный «народ» не способен выигрывать войн, совершать научные прорывы, в конце концов – управлять самим собой.
Поэтому прежде чем говорить о вызовах, которые стоят перед нами, нужно разобраться в том, с помощью каких организационных форм тот самый абстрактный «народ» участвует в мировой конкуренции. Ключевой вопрос — что дает субъектность «народу»? Что позволяет нам не раствориться в других «народах»? Что организационно способствует воспроизводству культуры, которая в свою очередь создает условия для воспроизводства народа? Что в результате организовывает тот самый народ?
Можно сколь угодно долго обсуждать повестку XXI века, критиковать модерн с его формами эмансипации личности, но другой формы обретения народом субъекности, кроме как посредством государства, человечество не выдумало. И нет другой организационной формы, кроме имперской конфедерации государственных образований, для участия народов в глобальной конкуренции.
Сразу отмечу: я являюсь последовательным противником либеральных идей о том, что в фокусе исторического процесса должна находится личность с её интересами. Каждый отдельно взятый человек является продуктом общественных отношений, потому что человек существо в первую очередь социальное. И то, что мы считаем самими собой, на самом деле не более чем иллюзия — мы являемся самими собой ровно настолько, насколько нам позволяют быть таковыми социальные отношения. Ровно поэтому не нам сегодняшним с нашими сегодняшними социальными, культурными и научными знаниями судить о наших предках. И уж тем более давать им нравственные оценки.
Либеральные законы самоорганизации населения вокруг экономических интересов каждой отдельной личности работают в лучшем случае в ограниченных и замкнутых коллективах уровня небольшой деревни. Тот, кто пробовал организовать «объединение собственников многоквартирных домов», на собственном опыте мог убедится в том, что либерально-рыночный подход на практике реализуется с огромными пробуксовками. При этом он работает исключительно в тех сферах, где присутствует сугубо экономическая выгода. Конкретный человек зачастую неспособен понять социальную сущность большинства организационных форм, потому что его экономические интересы ограничены текущим состоянием кошелька.
Поэтому, несмотря на кажущийся близким «конец эпохи модерна», никакой другой формы исторической конкуренции, кроме государства придумано не было. И дело не в исторической эпохе — это верно как для времен Карла Великого, так и для современного мира. Государство – предельно обезличенный субъект истории, практически неподвластный интересам конкретных личностей. Даже в эпоху абсолютизма монарх, будучи конкретно-историческим воплощением государственной воли, в своей деятельности был ограничен объективно-историческими рамками.
Практика выживания
Повторюсь: не вижу никаких других исторических форм организации времени и пространства, кроме государства, и все либерально-исторические мифы считаю целенаправленной пропагандой наших конкурентов, целью которых является разрушение нашего государства и, следовательно, выдавливание нас из исторической конкуренции. Действительно, единственное чем мы занимались на протяжении последних 20 лет, — упорно уничтожали наше государство. Сначала мы обанкротили наше общее сверхгосударство, затем разбились на национальные провинции. Теперь каждый по отдельности добивает остатки государственных образований на своем местечковом уровне. В этом смысле наши прибалтийские и грузинские братья поступили наиболее честно и, соответственно, преуспели больше всех — они просто сдали свои государства под внешнее управление целиком и полностью, не испытывая фантомных болей, свойственных бывшим гражданам империи.
Поэтому наиболее значимой исторической задачей на сегодня считаю максимальное укрепление государства на его базовых уровнях. Нам необходимо вернуться к государственным проектам конца XIX — начала XX века. Если попытаться их схематизировать, то выглядят они следующим образом: физическая оборона границ и организация армии, способной выполнять в том числе и полицейские функции; приведение образовательного уровня населения в соответствие с реальной экономикой; формирование закрытого рынка, насыщаемого исключительно за счёт внутреннего производства; возрождение «социалистического» медицинского обслуживания, обеспечивающего естественный прирост населения; обновление транспортной и энергетической инфраструктуры.
Надо понимать, что разрушение глобалистского проекта чревато масштабным социально-экономическим взрывом и новым переселением народов. Слабо понимаю, что будут делать десятки тысяч киевских, московских и нижегородских менеджеров после того, как рухнет глобальная экономика. Все эти люди — будущий люмпен-пролетариат, который придётся отправлять на новые стройки века или в деревни, потому что в противном случае наши города попросту станут братскими могилами для сотен тысяч людей без профессии, не умеющих выживать в кризисных условиях. На окраинах городов и в сельхозпривлекательных регионах будут появляться новые феодалы, выросшие из вчерашних олигархов и начальников военных частей. Те, кто считают такой сценарий социальной антиутопией могут ознакомиться с хрониками кризиса в Аргентине в начале 2000-х или в крайнем случае перечитать «Тихий Дон» Шолохова.
Катастрофический сценарий неминуемо реализуется, если наше государство будет слишком слабым. Мы и сейчас слишком слабы, и на уровне удалённых районов уже нет никакой государственной власти, когда глава района, начальник милиции, прокурор и бывший директор колхоза являются полноценными феодалами, которых сдерживает только публичность и связанная с этим вероятность репрессий со стороны центральной власти. Кто бывал, например, в отдалённых деревнях Тверской губернии или Кировоградской области, знают, что от государства там осталась только почта, автолавка да радиоточка с телевизором. И тот, кто думает, что он укрылся в своей квартире с евроремонтом или особняке от надвигающегося хаоса, — глубоко ошибается.
Реанимация государства и восстановление империи — это не идеологическая заумь или пропагандистский бред — это исторический вызов и вопрос выживания нас как наследников восточноевропейской ветви европейской цивилизации. В противном случае мы превратимся из субъекта истории в музейный экспонат и станем навозом истории, в котором будут копаться археологи будущего.
Материал перепечатан в ознакомительных целях с uralov.odnako.org
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
1 / 0
