Стрим в Telegram от 30 декабря 2024
Диалог Семёна Уралова и Темыра Айтечевича Хагурова
Семён Уралов. Добрый вечер, уважаемые слушатели! 30 декабря [2024 года], понедельник. Уже идут выходные дни, но у нас трудовые, праздничные. Это «Социология здорового общества», наша рубрика с Темыром Айтечевичем Хагуровым, социологом-девиантологом, проектором Кубанского государственного университета. Сегодня мы разбираем советскую античность, а именно Новый год и его отражение в массовой культуре. Песня была как раз выбрана из одного из фильмов, а именно из «Чародеев», который мы сегодня разбираем. Он стал не просто фильмом, а элементом массовой культуры, которая живёт до сих пор, поэтому особых подтекстов искать не стоит, просто надо помнить о том, что когда удаётся произведение искусства, оно переживает себя на поколение, а то и на несколько, как это произошло и с песнями из «Карнавальной ночи», в частности, с песней «Пять минут», которую мы сегодня будем разбирать.
Темыр Айтечевич, вечер добрый. Вы выбрали «Чародеев». Рассказывайте метод сегодняшнего разбора.
Темыр Хагуров. Добрый вечер, Семён Сергеевич. Добрый вечер, уважаемые слушатели. На самом деле, в песне «Три белых коня» есть два момента, на которые бы хотелось обратить внимание. Во-первых, это зимняя новогодняя песня всех советских детей. Я её помню с раннего детства, и она у меня даже сначала не была связана с фильмом «Чародеи», то есть я сначала услышал песню, а потом уже посмотрел фильм. А второе, у меня с ней связана личная история. Трое моих старших ребёнка родились в декабре, январе и феврале. Не по старшинству, старшая родилась в январе, потом вторая дочь в декабре и старший сын в феврале. Это младший выбился из графика и родился в июне. Поэтому «Три белых коня» — это у нас ещё и семейная история.
А что касается самого фильма «Чародеи», то фильм интересен по двум причинам, как минимум. Есть очень серьёзная советская линия сказочного кино для взрослых, где очень глубокие вопросы иногда поднимаются, и кино это непростое. Здесь важно понимать, что «Чародеи» — это в каком-то смысле аллюзия на произведение братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу». И мне кажется, самое интересное, что есть в фильме, — это отсылка именно к этой книге Стругацких. Тем, кто не читал, я очень рекомендую её прочитать, потому что содержание фильма — это очень-очень сильно упрощённая версия этого произведения братьев Стругацких.
Фильм о научно-исследовательском институте, советском НИИ 70-х годов. НИИ 70-х годов — это нерв Советского Союза, советского общества. Научно-исследовательских институтов было очень много, в них работало очень много людей. С одной стороны, фильм — отсылка к произведению Стругацких, если будут вопросы, я здесь готов рассказать, что интересно в этом произведении, и что не вошло в фильм или что попало. А сам фильм фокусируется на внутренней борьбе, традиционной для этих советских НИИ и вообще крупных позднесоветских организаций. Есть конкуренция за влияние, есть конкуренция за симпатию, есть заколдованная главная героиня, есть герой, спешащий ей на выручку.
Но, ещё раз, самое интересное, с моей точки зрения, —
это излёт научно-технологического оптимизма 60-х, что мы с вами с помощью науки сможем познать буквально всё,
и даже вещи, которые к науке совершенно не имеют отношения, магия, колдовство, чародейство тоже станут объектом и предметом научного исследования, и мы соответствующие НИИ создадим.
Это советский технооптимизм.
Мне кажется, это главный нерв фильма, хотя там много сюжетных линий, которые, конечно, интересно разбирать. Это первый посыл, а дальше давайте задавать вопросы.
СУ. Принято. Я тогда по «Чародеям» скажу, как я вижу. Это произведение искусства внутри советской античности. Сверхпопулярны сами Стругацкие, и у них очень популярная сатира социальная, как раз «Понедельник начинается в субботу», потом следующая повесть, «Сказка о тройке», её очень сложно прочитать. Это продолжение, те же действующие лица, но она уже совсем тяжёлая. А «Понедельник начинается в субботу», конечно же, не повторяет эффект «Двенадцати стульев», но всплеск [популярности был] определённый. И фразы, и герои [разошлись на цитаты]. Самое главное, что это сатира, причём сатира социальная, там показаны очень разные персонажи. В том числе [в книге] создают идеального потребителя, потом этот персонаж…
ТХ. Кадавра.
СУ. Да. Выбегалло — отдельный персонаж. В книге много всего, и оно было популярно само по себе. А в массовую культуру фильм «Чародеи», авторами сценария которого были сами Стругацкие, вошёл как жанр так называемого мюзикла или музыкального фильма. Это жанр развлекательный. Он отличается тем, что там сцены чередуются постоянно с музыкальными номерами. Но музыкальные номера вшиты в тело фильма.
«Карнавальная ночь», которую мы тоже будем сегодня разбирать, построена по такому же принципу. Это классический мюзикл, но там это проще обыгрывается. Идёт подготовка как раз к Новому году, и все номера присутствуют естественно. «Чародеи» — это 80-е годы, когда технологии освоили (как это, «Джонни, сделай мне монтаж»), там уже комбинированная съемка, там уже Гафт на шахматном коне улетает на крышу дома, то есть это технологии уже.
Тем не менее, фильм построен таким образом, чтобы он вас постоянно развлекал, он вас двигает по сюжету,
это прообраз будущих роликов и будущих соцсетей, которые сегодня нас развлекают через постоянное чередование музыкальных номеров.
Мы имеем здесь квинтэссенцию позднесоветского искусства массового.
С одной стороны, в основе лежит достаточно сложное литературное произведение, в котором очень много линий, и героев очень много разных, даже нельзя сказать, кто там главный герой; а с другой стороны, упрощённое на уровне и сценария, и героев, и самое главное, остроты сатиры. Там остаётся минимум сатиры. Это по поводу эмансипации женщины, главной героини, прекрасной актрисы Васильевой.
[Она любит] героя Золотухина, который уезжает и потом появляется только в конце фильма.
Женщина-руководитель, очень эмансипированная.
Всякие камнеедовы, дуболомы, замы по безопасности.
Герой Фарады, снабженец с юга, который попадает в ситуацию, когда его динамят.
Это очень лёгкая сатира, даже менее сильная, чем у Райкина, то есть совсем по отдельным недостаткам. Это интересный жанр, когда массовая культура ослабила сатирический градус и превратила его более в развлекательный. Это у меня первый подход, как я отношусь к фильму «Чародей».
ТХ. Согласен полностью, Семён Сергеевич. Конечно, сатира очень сглаженная. Там сатира на карьеризм, традиционные для таких научно-исследовательских институтов внутренние любовные интриги и т. д. Тема женщины-руководителя, отдельных недостатков. Но в целом, конечно, фильм построен, как новогодняя сказка для взрослых. Он развлекательный, он полон смешных моментов и т. д.
Но всё-таки
в центре история настоящей любви, история, традиционная для русских сказок,
это любовь, которой колдовство препятствует реализоваться, с главным героем. Героиня заколдована, заколдована по ошибке, по навету.
В основе сюжет лежит архетипический: главный герой отправляется на поиски своей любимой, поиски своей любви, её спасение от колдовства,
и это ещё одна из причин популярности этого фильма.
СУ. Да, давайте тогда посмотрим на смешение двух жанров.
Мы имеем русскую сказку классическую, главного героя зовут Иванушка, это и обыгрывается в фильме.
И он спасает свою Алёнушку.
Товарищ Сатанеев. Весь фольклорный набор имеет место.
Но при этом кем являются главные герои в реальности? Иванушка, герой Абдулова — пролетарий, но пролетарий на фабрике музыкальных инструментов в столице. То есть мы имеем очень творческого Гошу, если сравнивать с «Москва слезам не верит», тоже московский пролетарий, творческий такой, но москвич. А его невеста — лаборантка, у неё уже помощники есть, но она начинает делать научную карьеру, и в этом смысле Иванушка ей не совсем пара, на что и давит Сатанеев — что нужно делать карьеру.
Мы имеем дело с женщиной в науке, ей нужно сделать выбор, причём она делает свою карьеру в этом закрытом городе, в НУИНУ (который НИИЧАВО в книге [прим.: Научно-исследовательский институт Чародейства и Волшебства]).
Это пример наукоградов. Говорят, что это аллюзия на Ковров Владимирской губернии, один из самых близких наукоградов к Москве.
СУ. Да, их раскидано много вокруг столицы. Мы видим в фильме, что поезд идёт не очень долго. Иван поздней ночью садится и рано утром приезжает, ехать часа четыре-пять, даже меньше, наверное. И вот мы имеем сюжет русской сказки про Иванушку и Алёнушку, которую надо спасать, наложенный на новую социальную реальность эмансипированных советских женщин, закрытых городов, где появляются уже совершенно иные соблазны. В этом смысле не очень понятно, где наука, где колдовство и на чьей стороне правда. Директриса, роль которой исполнила Васильева, — это взрослый прототип Алёнушки, потому что, когда её заколдовывают, они даже находят общий язык. Она тоже считает, что ей изменяют, тоже любовь замешана. Мы имеем дело с одним и тем же типажом женщины в науке, которая всё пожертвовала, все поставила на кон.
ТХ. С одной стороны, да. С другой стороны, тут несколько интересных ярких тем. Сам Иванушка — да, это рабочая аристократия. Это понятие, которое сейчас утрачено, а в советское время оно ещё было, аристократия рабочего класса, рабочая элита, высококвалифицированные рабочие, которые по уровню культуры, глубины́ знаний вполне себе сближались с интеллигенцией. До революции такими обычно были типографские рабочие, те, кто был главным активом большевиков, набирал газеты, листовки и прочее — типографы. Есть понятие аристократии рабочего класса — человек, занятый вроде бы рабочей профессией, но при этом не лишённый и глубины духовной, и культурной глубины.
Важно отметить, что в советской культуре эта тема сохранялась очень долго. Она вышла на окончательный излёт во второй половине 80-х. Но то, что рабочий человек может быть глубоким, действительно отражало много произведений, не только это, эту социальную коллизию: девчонки шли в науку, причём, как правило, в науку гуманитарную. Но мы понимаем, что чародейство и волшебство ближе к гуманитарным наукам, нежели к естественным. Сфера образования, сфера науки начинает феминизироваться интенсивно, и где-то с 70-х — начала 80-х этот процесс уже очень заметен. И совершенно другие карьерные возможности. Здесь фокус зрения социолога: одно дело — работа на заводе, стабильный оклад, повышение класса или мастерства, и совсем другие возможности даёт защита кандидатской диссертации или должность начальника лаборатории и прочее. Престиж интеллектуальных форм занятости высок, девушки туда активно притекают, это тоже вызывает такие социальные напряжения, которые мы видим в «Москва слезам не верит», как вы совершенно справедливо упомянули. И здесь они тоже заметны.
Но вместе с тем ещё одна тема. Смотрите, наши женщины-карьеристки советского типа всё-таки отличаются от классического западного феминизма. Всё равно
в основе лежит история любви. Женщина остаётся женщиной, женщина хочет любить и быть любимой,
для неё самое главное — это отношения с любимым человеком, и на алтарь этого она готова всё принести, а карьеру она часто делает со злости, в пику тому, если эти отношения не удались.
Здесь нет идеологии классической западной эмансипации.
У меня просто на выходе одна из моих учениц с кандидатской диссертацией по феминизму, и мы как раз много эти темы обсуждали. Классический западный феминизм наполнен идеологией очень глубокой: равенство, Симона де Бовуар «Второй пол» или другие авторы феминистской классики.
А здесь мы видим, с одной стороны, железную волю руководительницы, а всё равно это вечно женское в российской культуре никуда не девается, и здесь оно тоже в фильме присутствует.
СУ. Принято. Что бы хотел разобрать, это в «Чародеях» отдельно образ начальников. С чем мы имеем дело? Мы имеем дело с рядом конфликтов, которые просматриваются в коллективе. Коллектив, я напоминаю, идеален, с точки зрения художественного произведения. Мы имеем дело с единством времени, и всё происходит в одном месте. Есть производственная история, она связана с тем, что Сатанеев делает карьеру (это герой Гафта), и карьеру он делает на том, что хочет подставить своего руководителя, именно в связи с тем, что в центре, в Москве, как нам намекают на протяжении всего фильма, не очень понимают КПД и нужность всего, что производят эти чародеи. На кону стоит вопрос волшебной палочки как универсального способа решения проблем в сфере услуг. А это вообще камень преткновения в Советском Союзе, это высмеивали.
Одна из запоминающихся сцен фильма — это когда прибывают в избушку, которая должна выполнять роль официанта, кафе, и как она, пока её герой Виторгана не стукнет кулаком, из рук вон плохо справляется с гостями.
История вокруг палочки волшебной — это как раз нерв советской социальной сатиры, связанной со сферой услуг, которая отставала, особенно на фоне растущих доходов советского общества. Я напоминаю, что фильм 1982 года, страна только-только провела Олимпиаду, на южных наших курортах пик загрузки. Если мы посмотрим фотографии Анапы, Ялты, Евпатории, Одессы, это максимальный пик развития. Построены санатории, люди активно передвигаются, зарплаты постоянно растут, только-только брежневский период завершился, но ещё не начали падать нефтяные доходы, всё ещё и в плане импорта находится на пике. Это вершина материального развития советского общества. Ещё никак не чувствуется социальный эффект от Афганистана, который начнёт чувствоваться через четыре-пять лет, году к 1987 уже совсем широко.
А 1982 г. — это ещё вообще никак нигде и не присутствует, как будто это фильм из прошлой эпохи, фильм, закрывающий безмятежные 70-е. Несмотря на то, что он снят в 1982 г., по стилистике он такой же, как, например, мой любимый фильм «Три мушкетёра», снятый в 1979 г. Как раз самый конец 70-х —начало 80-х, и заканчивается этот безмятежный кинематограф фильмом, который мы разбирали с Темыром Айтечевичем, «Человек с бульвара Капуцинов», уникальным вестерном, где очень много стреляют, но не пролита ни одна капля крови, обратите внимание.
Но вернёмся к «Чародеям». Этот социальный конфликт заключается в том, что внутри всё организовано, и внутри какие-то интриги, много на чём основанные, но с внешней стороны главная проблема — что не очень понимают, чем занимается наша творческая интеллигенция. Это почва для того, что заколдовали Алёну, и почва для того, чтобы вбить клин между героиней Васильевой и героем Золотухина. Это объективные причины.
У меня поэтому вопрос, Темыр Айтечевич, к вам как к учёному, который продолжает находиться в подчинённом положении в государстве. Это диалектическое противоречие, когда государство может рассматривать учёных как людей, непонятно чем занимающихся. Нужно ли нашим учёным доказывать свою необходимость и остаётся ли такая проблема?
ТХ. Семён Сергеевич, вопрос не в бровь, а в глаз. Дело в том, что он очень сложный. Все попытки решения этого вопроса на уровне государственной политики, да и даже на уровне экспертных оценок, тяготеют к упрощениям.
Любая сложная интеллектуальная деятельность, наука, в том числе, имеет свою внутреннюю логику, часто не очень понятную непосвящённым.
Говорят, что учёные, философы ходят, на каком-то своем языке разговаривают, что-то такое непонятное нормальным людям обсуждают и прочее. С другой стороны, из этих малопонятных нормальному человеку обсуждений иногда рождаются очень важные открытия, разработки, технологии, в том числе в гуманитарной сфере.
Начиная со второй половины ХХ века, после Второй мировой войны, мы имеем дело со взрывом гуманитарных технологий. Причём этот взрыв не очень заметен в публичном пространстве по одной банальной причине: его стали секретить, как это в своё время произошло с ядерной физикой. То есть когда учёные вплотную подошли к технологии расщепления атома, все содержательные статьи из ведущих физических журналов исчезли, потому что это стало резко критической темой. Точно так же критической темой стала прорывная гуманитаристика во второй половине ХХ века, и то, что находится в открытой печати, это вершина айсберга. А это огромный объём технологий социального управления, формирования сознания, поведения больших масс людей. То, что мы видим на поверхности, это реклама, маркетинг, политическая социология, политтехнологии и прочее, у всего этого существует очень большая глубина. И весь вопрос, как эту штуку измерять и оценивать.
У нас лет, наверное, 10-15 назад был интересный круглый стол в Институте социологии Российской академии наук. Тогда только Минобрнауки ввело критерии оценки вузов. И там, например, фигурировали такие критерии: рейтинг устойчивости, эффективности вузов, количество квадратных метров учебных площадей на одного студента, объёмы денег, зарабатываемых вузом из разных источников, и прочее. И мы, и другие коллеги обратили внимание, что это не совсем то, что мы хотим измерить, потому что мы-то измеряем качество образования, нас интересует, с каким содержанием люди будут выходить из университета.
И нам авторы-разработчики этого говорят: «Всё правильно, но то, о чём вы говорите, трудно измеряется. Поэтому мы измеряем то, что измеряется». Я тогда не удержался, сказал: «Понимаете, это как кошелёк потерял в подворотне и ищешь под фонарём, потому что там светлее, а в подворотне не видно». Но у них тоже есть своя логика, нужны измеряемые показатели, потому что наука — дело затратное, на неё уходит большой объём государственного финансирования. Какой выхлоп этого государственного финансирования? В конце концов, что это даёт обществу, стране, культуре?
Здесь очень тонкий баланс, какую-то часть показателей должны определять сами учёные, а там же мир качественных оценок. Человек написал монографию. Она хорошая или нет, отзывы дают другие учёные. А там у них свой кодекс чести научный: «Платон мне друг, но истина дороже». Вместе с тем есть вкусовщина, и вместе с тем есть клановая борьба. На самом деле это очень сложная, запутанная история, когда мы всё начинаем загонять в стойло так называемых объективных показателей.
Например, у нас сейчас два главных, по сути, показателя научной эффективности существует, это объём привлечённых денежных средств от научно-исследовательских разработок или научно-технических услуг. Есть такие два критерия: НИР и НТУ. А второе — это количество высокорейтинговых публикаций. А эти публикации высокорейтинговые потому, что включены в международные базы данных. Две их главных — Scopus, Web of Science, есть ещё несколько. А базы данных западные. Автоматически любые материалы, которые там публикуются, становятся известны нашим коллегам на Западе. А, например, материалы по социологии, культурологии, социальной психологии, просто психологии, связанные со срезами актуального состояния российского общества, отдельных его сегментов и т. д., — это, по сути, военная информация. Условно, мы провели анализ ситуации, системы ценностей, тревог, надежд молодёжи, жизненных сценариев в Краснодарском крае. Вот вам большой южный регион России. Если мы это где-то опубликовали в международном журнале, я далёк от мысли, что эти вещи не агрегируются, есть агрегаторы на основе искусственного интеллекта, есть и аналитики живые, которые наиболее интересные изюминки вытаскивают. И тут сразу видны болевые точки и прочее.
Другой выход — закрыться полностью от недружественных стран, выстроить свою систему. Но
наука киснет в закрытом контуре, это общеизвестно. Нужен обмен идеями, нужен обмен мнениями, нужно международное общение энтузиастов.
Это очень сложная тема. Я на эту тему так долго говорю, потому что это не только любимый конёк, это ещё и больная мозоль для тех, кто этим профессионально занимается. Главная мотивация учёного — это особое любопытство. Тебе интересен особенный круг вопросов. Как в своё время говорил Эйнштейн, что нормального человека не интересует природа отношений пространства и времени. Нормальному человеку это в голову не приходит. А небольшой группе странных людей это в голову приходит, они начинают над этим размышлять, создаётся теория относительности, прорыв в физике и т. д. Это очень специфическая публика. На неё можно смотреть как на экзотику, но именно она какие-то подвижки осуществляет.
Вместе с тем оценивать эффективность в целом деятельности этой публики тоже надо. Поэтому вопрос, я повторюсь, обоюдоострый, у меня нет на него какого-то готового рецепта, ответа. Это всё очень сложно технологически, надо в каждой отрасли науки, в каждом направлении знаний что-то такое смотреть и в соответствии с этим выстраивать конкретную политику показателей, оценок, финансирования и прочее. Но то, что это не может быть упрощено, это совершенно точно. И то, что некоторые вещи должны финансироваться, что называется, с запасом, сработает или не сработает, мы не знаем, но там какие-то странные полусумасшедшие гении, может, они что-то такое интересное родят, это тоже надо. Пригляд за ними тоже нужен. Поэтому вопросы, которые в фильме в полушутливом тоне поднимаются, на самом деле имеют очень сложную природу и очень непростые варианты решения.
СУ. Принято. То есть прошло больше сорока лет, а проблема остаётся.
ТХ. Не решена.
СУ. Не решена. Принято.
Немного о «Карнавальной ночи». Я позволю сделать свой заход, как человек, который выбирал [этот фильм] в дополнение. Для чего? Во-первых, обращаем внимание на массовость этого произведения, это тоже мюзикл, но
если «Чародеи» — это эпоха победившего телевизора, и этот фильм сразу вышел на экраны как телефильм, то «Карнавальная ночь» — это эпоха кинематографа широкого.
Это 1956 год. Чем он интересен? Это первый фильм Эльдара Рязанова, который потом до конца Советского Союза специализировался на сатире, комедии, но это были сатирические комедии. В частности, «Гараж» — очень сатирическая [комедия]. Даже «О бедном гусаре замолвите слово», несмотря на то, что в антураже XIX века, — это вполне себе социальная сатира.
И вот «Карнавальная ночь» — это вход в 60-е, люди ведут себя как в сталинскую эпоху, в период советского классицизма, обратите внимание на общий антураж, как всё исполнено, но при этом уже есть элементы будущих 60-х: признание в любви героине Гурченко звучит в эфире всего ДК.
Мы имеем дело с ДК.
Если в случае с «Чародеями» мы имеем дело с учёными, то здесь мы имеем дело с теми, кто должен развлекать и организовывать соцкультбыт для трудового класса.
В этом ДК есть конфликт. Конфликт между начальником, который хочет всё политизировать (Огурцов) и попадает во всякие комические ситуации, и молодым поколением.
А молодое поколение хочет просто веселиться, в том числе и деполитизировать Новый год.
Высмеивается лектор.
Фильм стал основой для того, что сейчас называют мемы, он разошёлся в народе, это про «корабли, которые бороздят просторы» [прим.: это из другой комедии] и про «увидим одну, две, а лучше пять звёздочек», и масса всего остального: и песни («Пять минут» и др.), и Гурченко, которая вошла в советский кинематограф и задержалась потом на небосклоне вплоть до постсоветской эпохи.
В своё время это был самый кассовый фильм, обращаем внимание, как врываются в массовую культуру и и режиссёр, и актриса, и после этого занимают место на небосклоне культуры на десятилетия.
Собственно, корни того, что происходит в «Чародеях» (более расслабленное общество), заложены в фильме «Карнавальная ночь» 1956 года. Разница между происходящим 25 лет. Главные герои «Чародеев», плюс-минус, молодёжь (Абдулов), все родились как раз в то время, когда показывается действие «Карнавальной ночи». То есть это всё происходит, плюс-минус, с их родителями, может быть, со старшими братьями и сёстрами. Насколько изменилось советское общество! Я всем советую посмотреть эти два фильма рядышком, сравнить между собой. Разница всего в 25 лет.
Сейчас 2025 год, и если мы возьмём фильмы, которые в нулевых сняты, например, того же Балабанова, и посмотрим разницу, мы увидим, что изменился антураж на улицах, что-то отремонтировали, автомобили изменились. Но люди, в общем-то, не так чтоб сильно изменились. А в данном случае между обществом 1956 г. и 1982 г. разница просто кардинальная: какие песни поют, как одеваются, как организовывают свои новогодние праздники и как вообще всё устроено. Там тоже всё происходит в Москве, в столичном образцово-показательном ДК. Обратите на это внимание.
Вот что я хотел сказать про «Карнавальную ночь» из своей профдеформации, Темыр Айтечевич.
ТХ. Принято, Семён Сергеевич. Смотрите, ключевое — это год выхода, 1956 г. 1956 год — это ХХ съезд партии, развенчание культа личности Сталина. В каком-то смысле, действительно, эта картина — это заход в 60-е, заход в хрущёвскую эпоху и прочее. Я сейчас отвлекаюсь от оценок, моя политическая позиция хорошо известна, я православный сталинист, но отвлекаюсь совершенно от оценок. В чём был главный нерв хрущёвской эпохи как сменяющей сталинскую эпоху, и в чём был главный нерв развенчания культа личности? Главный нерв был в чаяниях.
Никакие крупные исторические события не происходят по воле того или иного политического деятеля.
Он может поймать нерв общественных настроений и ему ответить или ему потакать, или с ним резонировать,
а если он этого не сделает, то ничего у него не получится. Нерв общественных настроений был такой: «давайте выдохнем, давайте просто поживём обычной жизнью, хватит нам политики, подвигов, свершений».
Подустал народ, подустала элита. Это объективно, испытаний было очень много. Была гонка 30-х годов, индустриализация, коллективизация и прочее, была страшная Великая Отечественная война, послевоенное восстановление страны в форсированном режиме.
Возник запрос на выдохнуть и просто пожить.
И фильм, по сути, это отражает.
Это сатира, сатира злая, эта сатира не всегда объективная.
С моей точки зрения, Огурцов как директор этого ДК — это фигура гипертрофированно комичная. Но какие черты руководителя сталинской эпохи критиковались? Что в любую праздничную ситуацию нужно вставить какой-то момент общественно-политического воспитания, и не только общественно-политического. У самого Огурцова был доклад, а ещё лекция должна была быть «Есть ли жизнь на Марсе или нет ли жизни на Марсе?», и здесь надо отослаться к классической культуре праздников.
Что такое праздник?
Праздник в позднее советское время стал ассоциироваться исключительно с развлечением.
В наше время — это 100% ассоциация. Праздник — это время кайфа. В классической культуре, в античной культуре, если мы говорим о советской античности, вообще об античности,
праздник — это не кайф. Праздник — это встреча с сакральным.
На этом построены все классические праздники. Через несколько дней будет православное Рождество. Что такое Рождество? Рождеству предшествует пост, Рождеству предшествует служба в храме, праздничная вечерняя служба, праздничная литургия. И после этого уже идёт разговор, начинаются святки.
Праздник — это время духовной собранности (если переводить на светский язык), осмысления того, что сделано, приобщения к духовным или интеллектуальным благам.
Традиционно в церкви читается проповедь на Рождество.
Если говорить о светской культуре, в сталинскую эпоху была культура лекций, научно-просветительских мероприятий. Учёные приезжают, что-то рассказывают простым работникам. Была эта идея повышения уровня культуры общей. Неважно, кем ты работаешь. Ты сотрудник общепита (помните, там три девушки танцевали, работницы питания?).
Всё это беспощадно критикуется в противовес тому, что в праздник надо расслабиться. И в этой второй позиции, что в праздник надо расслабиться, тоже есть своя сермяжная правда.
Человек — не железное существо, он не может выдерживать всё время этот накал мобилизации, борьбы, совершенствования.
Ему надо просто расслабиться, ему нужно просто приватное пространство.
Одна из проблем сталинской эпохи — дефицит этого приватного пространства.
Эта публичность всё время в коллективе рабочем. А есть частная жизнь, privacy (английское слово, которое это хорошо описывает), и фильм это отражает.
Всё-таки образ Огурцова, с моей личной точки зрения, специально комичный, передёрнутый.
Этот фильм — это гимн эмансипации, освобождению, «хватит, вы нас достали, дайте нам подумать о чём-то своём личном».
И это, с одной стороны, естественно. С другой стороны, этому стали потакать в хрущёвскую эпоху, потом чуть-чуть подморозили в брежневскую, потом очень сильно стали эксплуатировать в эпоху перестройки и в 90-е годы,
этот тезис, что «жить нужно в кайф», — это то, что сломало хребет окончательно советскому обществу.
Потребительство.
Здесь всегда очень тонкая грань.
Не могут все люди быть святыми, они не могут быть подвижниками.
Но если общество хочет выживать, оно должно сохранять какое-то ядро этих святых подвижников, некий внутренний орден и задавать ритмы в культуре, преодолевая это сопротивление.
Хотя оно по-человечески вполне понятно, ещё раз, людям хочется расслабиться, хочется отдохнуть, ничего плохого в этом нет. Причём все мои рассуждения не касаются конкретики фильма, потому что, наверное, правда, в новогоднюю ночь слушать лекцию о том, есть ли жизнь на Марсе или нет жизни на Марсе, может, и не нужно. Но то, что
в ситуацию праздника нужно вплетать элементы чего-то высокого, а не только кайфа,
— это совершенно верно. Вот такие общие зарисовки.
СУ. Принято. Да, действительно, там имеют место передёргивания, они из крайности в крайность бросаются: либо совершенно бессодержательные песни и развлечения, либо скучные лекции. Надо уметь сочетать одно с другим. На этом основана диалектика Огурцова, который показывается дураком, но он мог бы просто подойти более творчески. Опять же, всё верно, мы заходим в 60-е, и целью была критика партруководства головотяпского.
Темыр Айтечевич, продуктивно пообщались, несмотря на праздничные дни.
ТХ. Так точно, Семён Сергеевич. Всем, и вам, и всем слушателям, мне бы хотелось пожелать в наступающем году того, чего я обычно желаю своим студентам. А я им желаю трёх вещей: любви к знаниям и к людям, социологического воображения и интеллектуальных приключений. Пусть всё это сопутствует нам.
СУ. Отличные пожелания. Запомню, буду пользоваться. Присоединяюсь. Ещё чистоты понимания всем. И в новом году мы продолжим с новой силой.
Спасибо, Темыр Айтечевич. Вашим родным и близким тоже поздравления и до встречи в новом году.
ТХ. Ответный поклон. Спасибо, уважаемые слушатели, всех с наступающим Новым годом! Всего доброго, Семён Сергеевич.
СУ. Уважаемые подписчики, это был наш 55-ый уже выпуск «Социологии здорового общества». Встретимся в новом году. И да пребудет со всеми чистота понимания! Пока!
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
6 / 0
