Стрим в Telegram от 10 июня 2024
Диалог Семёна Уралова и Темыра Айтечевича Хагурова
[Звучит песня «Смотрины» в исполнении В. Высоцкого]
Семён Уралов. Здравствуйте, уважаемые слушатели! 10 июня 2024 года на календаре, понедельник, самое время «Социологии здорового общества», нашей специальной рубрики с Темыром Айтечевичем Хагуровым, социологом-девиантологом, проректором Кубанского государственного университета. И сегодня у нас, как всегда, две темы. Одна более социологическая, вторая более культурная. Первая тема у нас связана с грядущим праздником, днём 12 июля. Мы разберёмся, он у нас эволюционировал. А также разберём фильм «Ширли-мырли» 1995 года, который тематически связан с тем, что мы будем как раз разбирать про этот праздник, 12 июня.
Но у нас музыка и слова всегда имеют значение. Мы слушаем, когда стартуем, ждём, пока запустится трансляция на всех площадках. Сегодня Темыр Айтечевич выбрал песню «Смотрины» Владимира Семёновича Высоцкого.
Темыр Айтечевич, вечер добрый. Объясняйте, почему вы выбрали именно эту песню.
Темыр Хагуров. Добрый вечер, Семён Сергеевич. Добрый вечер, уважаемые слушатели. Песню не стоит буквально соотносить с фильмом. Это аллегория. Основная часть песни, основное содержание — про бедность, пьяный разгул, «истребление в себе всего хорошего». На мой взгляд, это очень соответствует духу фильма, который собой интересный жанр представляет. Это фарсовая комедия, но фарсовые комедии разные бывают.
Это глумливая фарсовая комедия, которая очень зло и надрывно высмеивает постсоветскую действительность.
Мне показалось так.
СУ. Принято. Кто не слушал эту песню, пожалуйста, послушайте. Это диалог с самим собой человека, которого обуревают разные мысли, эмоции, чувства, и чего только ни происходит, но в результате всё заканчивается большим катарсисом и потом — умиротворением. То есть это трагедия, хотя, конечно, и в форме фарса психологического, самокритического фарса, именно в этом весь Высоцкий. Это новелла, которая может потянуть на целую повесть.
Темыр Айтечевич, что я предлагаю? Сначала, как мы говорили, социолого-девиантологический разбор этого праздника. Я сейчас вкратце для слушателей. Вроде уже этой темы касались, но она каждый год у нас так или иначе всплывает, так же как праздник 4 ноября. Его можно по-разному трактовать, просто там, где начинаются некие обсуждения и некое недопонимание, значит, с этим праздником либо что-то не так, либо есть недопонимание. А так как мы боремся за чистоту понимания, то любое недопонимание нужно разбирать.
Это действительно праздник-новодел. Он возник у нас вместе с постсоветской эпохой, внутри которой мы и сейчас живём. Она странная, она включает многое из советской эпохи, что-то пытаются взять из дореволюционной эпохи. Но есть также набор политических символов. А
праздник, наравне с флагом, гимном — это один из политических символов, который характеризует политическую систему государства.
Он менял своё название. Сначала он был назван, как и во всех постсоветских осколках, День какой-то независимости, но потом быстро поняли, что не очень понятно, какой независимости. И самое главное (это уже я через свою профдеформацию постсоветского пространства и евразийской интеграции), он входит в диссонанс со всеми праздниками постсоветскими, потому что везде есть свои дни незалежности.
Например, что сделали в Белоруссии? Там в 90-е тоже был День незалежности, связанный с выходом из Советского Союза, но потом его перенесли на День освобождения Минска, и таким образом тему закрыли. Это был изящный ход, но больше нигде такого проделано не было, то есть везде остались формальные праздники, связанные с событиями 1990 и 1991 гг. У нас очень часто путаются, в связи с чем, что, где и как. Для примера возьмём ту же Украину или Казахстан. Там праздники незалежности, назовём их так (Мустакиллик, по-моему, по-казахски называется), связаны с событиями именно краха Советского Союза, то есть 1991 года.
А праздник 12 июня намного интереснее, потому что он своими корнями уходит в год 1990. Это год острой борьбы, когда Советский Союз ещё существовал, но фактически уже много власти [было утрачено] после выборов 1989 года, которые прошли в условиях многопартийности. Речь идёт об утрате монополии на власть коммунистической партии, но они сделали это добровольно, компартия раскололась на несколько платформ (демократическая, за перестройку, ещё какая-то), там была своя политическая борьба.
Тем не менее, очень часто этот упрёк звучит со стороны бывших республик, что Россия провозгласила незалежность первая, и первая начала это праздновать. Но потом и праздник переименовали. Но это же символ, и как любой символ, его нужно объяснять. Поэтому он постепенно стал просто Днём России и эволюционировал до совсем другого праздника.
Я ещё его наполнение видал в разных республиках. В частности, меня удивило, например, празднования Дня России в Минске, это был год перед коронавирусом, 2018, наверное. Его почему-то везде отбрендировали как день многонациональной России, и всячески на этом делали акцент. Акцент сделали на куче разных народов, которые проживают в России. Это, с одной стороны, правильно, но с другой стороны, от этого этнографией веет, причём этнографией 90-х. Само слово «многонациональный» отчасти в наш лексикон вошло в позитиве, а где-то его используют для того, чтобы поёрничать, подколоть и т. д. Странное словечко, которое живёт своей жизнью.
Поэтому 12 июня — как бы то ни было, день очень непонятный с идеологической точки зрения. Вокруг него, я считаю, было очень много тех самых девиаций, отклонений. Поэтому первым делом, Темыр Айтечевич, ваше понимание этого дня. Что за праздник? О чём он? Что мы празднуем, для чего, как? И какие мы видим отклонения от нормы? Либо не видим, либо новые нормы видим?
ТХ. Спасибо, Семён Сергеевич.
У любого праздника есть две истории: история политическая и история символическая — то, как тот или иной праздник отражается в народном сознании, в общественном сознании
Если мне не изменяет память, то этот День суверенитета России, как он сначала назывался, был принят в 1990 году на первом съезде народных депутатов. С 1992 года праздник стал официальным, и поначалу там звучало слово «независимость». В народе тут же пошли ёрнические замечания: от кого независимость, независимость России от самой себя и т. д.
На первых порах этот праздник маркирует собой трагедию распада Советского Союза, и отсюда существенной частью общества он воспринимается негативно.
Он воспринимается как попытка властей предержащих легитимизировать постсоветское переустройство бывшего советского пространства, новой России, которое не находит отклика у существенной части населения.
И вы совершенно верно здесь провели параллели с днями независимости, которые возникли в постсоветских республиках.
Потом праздник как День России, День новой России закрепляется в общественном сознании, к нему начинают привыкать, он определённым образом в разные годы подсвечивается властью, но
совершенно по-другому он начинает звучать уже где-то после 2014 года, после Крымской весны, когда стало ясно, что мы вошли в стратегический системный долгий конфликт с Западом.
Он ещё не носил открытой формы, но было понятно, что это совсем не те отношения, что были даже до мюнхенской речи Путина. Если очень схематично, то наверное постсоветскую историю можно разделить на нескольких периодов:
- 90-е годы, катастрофа до начала нулевых, первая чеченская и т. д., приход к власти Путина;
- нулевые — первое десятилетия, некий выход из этого пике в пропасть. В конце этого периода мюнхенская речь Путина, ситуация с Грузией и Южной Осетией 2008, первое начало охлаждения;
- потом 2013 — 2014 гг., что называется, горшки побиты с тем большим западным миром, куда мы пытались войти, но инерция сохраняется, и есть надежда на то, что удастся помириться.
- И окончательный маркер — это 2022 год, специальная военная операция и переход фактически к состоянию открытой гибридной войны с невероятной консолидацией Запада и с невероятным накалом и риторики, и разного рода гибридных действий с обеих сторон.
Этот праздник на протяжении всей этой истории меняет свое значение. Некие идеологемы, которые особенно после 2022 года властью стали вбрасываться в общественное пространство, в информационное, о неприятии западного образа жизни. В одном из выступлений президента звучало слово «сатанизм». При этом он говорит о сохранении традиционных ценностей: Россия как некий оплот здорового консерватизма в мире. Мне кажется, что неявно именно эта идеологема находится на переднем плане: Россия как государство суверенное, независимое от Запада. Заставка информационная к питерскому экономическому форуму несколько дней назад — тоже беспрецедентно идеологически нагружена антизападной повесткой, повесткой суверенной, дружелюбной к «угнетённым» народам России и прочее.
Сейчас, конечно, этот праздник совсем другое звучание получает и в общественном сознании, в том числе, и можно, наверное, сказать, что
сейчас мы наблюдаем процесс завершения пересборки национальной идентичности после крушения Советского Союза,
потому что после распада Советского Союза опросы в течение 10 лет фиксировали, что очень многие, до половины населения, говорили: «Нет, я советский человек, это моя идентичность». Потом на первое место вышли этнические маркеры идентичности, люди стали разбредаться по национальным квартирам. И
с 2012 года ведётся целенаправленная государственная политика по формированию общероссийской гражданской идентичности
(я сейчас языком официальных документов говорю).
Наверное, сегодня этот праздник маркирует окончание этой сборки. Она ещё не завершена, это надо понимать. Общество сегментировано в существенной части.
Мы можем пока только мечтать о такой степени консолидации общества, каким был Советский Союз первые два десятилетия после Великой Отечественной войны.
Это совсем не так. Мы говорим, что мы едины, но мы разбирали в одной из прошлых передач, что
общество сегментировано по отношению к СВО, общество сегментировано по политическим предпочтениям
(красные-белые — опять эта нить противостояния внутриполитического намечается). Но
вместе с тем есть и признаки сборки, причём сборки достаточно масштабной — вокруг России, её независимости, её суверенности. И одним из маркеров сегодня выступает этот праздник, День России.
Примерно так.
СУ. Принято. Я добавлю по поводу этого праздника. Я самые махровые 90-е, самое начало, которое показано в фильме «Ширли-мырли», переживал больше в УССРовской реальности. Тогда из-за повальной нищеты к родне мы перестали ездить в Сибирь, и они перестали ездить к нам, как-то быстро оборвались связи, самолёты перестали летать. И только к концу 90-х, ко второй половине, как-то что-то восстановилось. А я потом ещё интересовался у товарищей из Белоруссии, из Казахстана, из Киргизии, из Молдавии, на самом деле несколько лет первых в девяностых мы ещё жили в реальности общей, общесоюзной и за всем наблюдали. Ельцин был, например, общесоюзным политиком, хотя боролся за власть в РСФСР. Но тем не менее.
С другой стороны, эти несколько лет в каждой республике были уж совсем свои, незалежные, суверенные. И об этом очень плохо мы знаем, потому что
общество было в шоке.
Параллельно оно смотрело шоу под названием «Первичное накопление капиталов», сверхнаглое, заслушивалось Задорновым, я напоминаю.
Это был феномен перманентного юмора над самими собой, с одной стороны, а с другой стороны, «Ну, эти пиндосы и тупые!», то есть желание реванша хотя бы на уровне юмора и сатиры.
Можно зафиксировать, что это праздник постсоветского периода. Он рождён в постсоветский период, и в нём и развивается.
Предлагаю переходить к фильму «Ширли-мырли». Его подбирал я как символ постсоветской эпохи. Обратите внимание, это фильм 1995 года, история политическая. Фильм называется фильм-фарс, но он глубоко политический. Мы это разберём. Обратите внимание, это как раз первые года, когда все стали незалежными и суверенными. Мы перестали друг за другом активно наблюдать, тогда интернета ещё не было, и телевидение было единственным связующим звеном большого пространства культурного, которое было советским. Мы всё равно, так или иначе, смотрели в большое зеркало московское. Оно было сначала общесоюзным, а потом стало Российской Федерацией, тем не менее, культурное пространство сохранилось.
И обратите внимание, 1995 год — это вообще непонятно, куда что пойдёт, в разгаре первая чеченская кампания. Она, кстати, обратите на это внимание, не отражена в фильме-фарсе. Он в жанре комедии, там ничего трагического нет совершенно. Это год до выборов Ельцина 1996 года, когда вся страна была поставлена на уши, и потом возникло такое явление как семибанкирщина, и вообще, это то, что называется поздний Ельцин.
Это интересный период, только два года после расстрела Белого дома, установления сверхпрезидентской модели власти. В общем, интересные были годы, и конечно, в те годы выпускать такой фильм — это, с одной стороны, достаточно смело, а с другой стороны, его надо рассматривать как фильм именно про постсоветскую эпоху. Это фильм не простой, он очень насыщен шутками и сменой сцен, и такое количество актёров! На вторых планах играют актёры, которые достойны главных ролей, звёзды советского кинематографа.
Шутки там многоплановые, на них надо настраиваться, фильм интеллектуально на самом деле насыщенный. Нужно настраиваться на определённую волну, чтобы уловить то, на что намекали создатели.
Темыр Айтечевич, мне интересна, прежде чем мы перейдём к содержанию, ваша история с этим фильмом. Когда первый раз посмотрели? Сколько раз видели? И сейчас, когда пересматривали, на что взглянули по-новому?
ТХ. История очень простая: я смотрел этот фильм первый и единственный раз до сегодняшнего момента, наверное, году в 1996, и это походя было, какая-то компания, работал телевизор, какие-то шутки. Тогда мне фильм показался немножко надоедливым. Он достаточно длинный, два часа этот бесконечный смех, карнавал и прочее. У меня тогда он как-то не выделился особо, но выскочили отдельные цитаты, на которые фильм достаточно быстро был разобран. А сейчас я его уже посмотрел, в выходные, внимательно, серьёзно, и отношение сформировалось. Я постараюсь рассказать об этом в ходе нашего сегодняшнего обсуждения.
Фильм действительно непростой, это не просто комедия. Действительно,
это маркер постсоветской действительности, некое зеркало кинематографическое, которое что-то попыталось отразить.
СУ. Принято. У вас большой был перерыв. Я этот фильм посмотрел только в начале нулевых, он как-то прошел мимо меня, это связано с тем, что у меня не было кабельного телевидения. В юности я жил в старом доме в центре города, там не было кабельного телевидения, в отличие от новых домов. Это же 90-е, я напоминаю. Во Львове, где я в то время жил, российское телевидение отрубили сразу. И его могли смотреть либо обладатели тарелок — а это частные дома, это дорого было — либо по кабельному. Но кабельное был только в домах-новостройках тогда, а в старой застройке этого не было. Поэтому я посмотрел спустя какое-то время после выхода. И сразу очень поразился концентрации «шуток юмора» на минуту фильма, как в моей любимой «Интервенции», плюс постоянная смена кадров, буффонада.
Это специфический жанр, но я его очень люблю, потому что он очень сложный, очень легко скатиться в непонятное шутовство. Для того чтобы снять такой фильм, это надо постараться. Я к тому времени уже занимался политтехнологиями, а фильм был полон политических шуток. Начнём с того, что одно из главных действующих лиц, герой Угольникова, постоянно на связи с президентом, а самого президента сыграл режиссер. Политики много.
Темыр Айтечевич, расскажите теперь, какой ваш новый взгляд. А потом перейдём к персонажам и разбору.
ТХ. Прежде чем говорить о фильме, нужно несколько слов сказать о смехе и о смеховом жанре. Обычно, когда мы говорим о юморе, комедии и проч., это позитивно воспринимается, но нужно понимать, что существует особая группа социальных технологий, технологий социального влияния, социального переформатирования, это смеховые или карнавальные технологии. Они в существенной степени опираются на разработки нашего соотечественника Бахтина. На эту тему есть очень интересные выступления у Кургиняна.
Смысл в чём?
Смех может быть добрым, смех может быть сатирическим, высвечивающим пороки, и смех может быть разрушительным.
Если вы хотите убить какие-то ценности, самый простой способ — над ними посмеяться.
Если это сделать талантливо, то эти ценности будут разрушены в сознании тех, кто над ними смеётся, в сознании аудитории. Если мы с вами вспомним (вы же не случайно Задорнова упомянули), то
конец 80-х и первая половина 90-х — это какое-то смеющееся почти десятилетие. Страна смеётся,
смеётся над этим задорновским «у них мышлéние, у нас мы́шление», «стройка — это билдинг, а перестройка — это дебилдинг». и т. д.
При этом важные советские константы в общественном сознании были разрушены. К этому активно подключился кинематограф,
и например, популярный фильм «Особенности национальной охоты» — это в чистом виде информационный вирус, который ту же задачу выполнял.
Отчасти такого же рода смех, мне кажется, мы видим в фильме «Ширли-мырли». Но здесь несколько другой оттенок.
Здесь фарс даже не на грани, а в сочетании с абсурдом.
Действительность постсоветская, этот самый 1995 год, — это в полной мере действительность абсурда.
Жизнь абсурдна: вчерашние доценты копаются в мусорных баках, бандиты и проститутки — уважаемая профессия, страна и основные параметры её существования разрушаются стремительно.
Вместе с тем в обществе какой-то пьяный весёлый угар присутствует.
С одной стороны, фильм это очень хорошо отражает, с одной стороны, зеркало, а с другой стороны, это какой-то безысходный надрывный смех. Персонажи смешные, ситуации очень смешные, какие-то образы пойманы, они очень смешные, особенно, конечно, фигура мамы этих самых братьев, она была народная, цитируемая, эта бывшая проводница-алкоголичка.
СУ. «Не дай бог каждому!»
ТХ. Да, сосед этот самый.
Эти масштабы пьянства! Действительно, статистику я как девиантолог помню хорошо. Тогда был скачкообразный рост наркопотребления, алкопотребления, бытовых преступлений и всего прочего.
Это какой-то мир Кафки, только через призму смеха. Надежды-то нет,
по крайней мере, мне её в фильме увидеть не удалось. Смешно и как-то обрыдло (есть в русском языке такое слово, оно, может, не совсем подходит).
Народ к этому времени уже устал от всего этого, и он не любит никого:
он не любит тупых и продажных политиков; не любит телевизор, который врёт; не любит милицию, которая коррумпированная и недотёпы (в фильме-то больше недотёпы); не любит этих бандитов. И все эти персонажи фарсовые, над всеми можно смеяться.
Надоели уже эти иностранцы-американцы, и над ними тоже смеются в фильме.
Но
нормальных персонажей мы там не увидим. Такой надрывный усталый смех и такое веселье.
Ещё один тезис:
русский народ — народ-богоносец, но когда он бога теряет, он превращается в народ-богохульник.
Утрата идеального в обществе, идеального в широком смысле, то есть идеалов и ценностей советской эпохи. Духовного измерения нет в фильме, его не было и в обществе.
Церковь — тоже, сцена венчания — это фарс, часто там шутки были или образы, бандит приехал к попу: «Сколько надо?»
В общем, всё напоминает уставший, надоедливый глумливый смех.
Это действительно отчасти зеркало эпохи, и может быть поэтому это срезонировало в обществе,
вызвало ага-переживание: «Да-да, мы тоже это чувствуем». Наверное, общее впечатление такое, дальше можно детализировать.
СУ. Принято. Надо чувствовать разницу между «высмеивать» и «насмехаться». Это грань тонкая.
Давайте тогда двигаться вглубь фильма. Ещё раз, тем, кто его не смотрел, но кто политизирован, всячески рекомендую посмотреть, в нём самое начало задаёт общую политическую рамку. Не пропустите, это первая сцена, она вокруг титров, многие её пропускают, о том, как был найден алмаз. Остальные все приключения, и на чём концентрируется внимание зрителей, — это именно буффонада и бесконечные номера, скетчи персонажей. А всё начинается очень идеологически. Как в бесперспективной алмазной трубке находят величайший в мире алмаз. И обозначена идеология, для чего он обнаружен? Если его продать, то три года россиянам можно проживать на Канарских островах. Тут появляются интересные сквозные персонажи, это геологи, которые как раз и нашли этот алмаз, и решают, как его назвать. Потом он фигурирует под названием «Спаситель России».
А изначально геологи его называют «Третья годовщина образования СНГ». То есть мы видим людей ещё советских, но в постсоветской реальности: когда сделано какое-то открытие, его надо назвать в честь какого-то события, связанного с государством, какой-то идеологический вопрос. А это, как вы абсолютно правильно отметили только что, Темыр Айтечевич, идеологический вакуум, надо за что-то цепляться, и это третья годовщина образования СНГ. Сразу же настраивают на путаницу обращения к русскоязычным россиянам, то есть не могут определиться. И задаётся рамка, что никакого выхода на данный момент нет.
Идеологией является найти какую-то ископаемую радость для всех, которая позволит свалить всем.
Это фарс, с одной стороны, но с другой стороны, глубоко самоироничный, по доминирующей тогда теме — «свалить».
Надо сказать, что эта идеология не исчезла. Опять же, если мы берём всё постсоветское пространство, то во многих республиках она доминирующая. Плюс, надо сказать, что в той же России, хотя не было феномена заробитчанства, как это на Украине называли, или трудовых мигрантов, гастарбайтеров так массово, как в других республиках, скорее, в Россию приезжают из других республик, но среди высших слоёв воспроизводилась модель поведения, которая показана на примере дирижёра Шниперсона. Она воспроизводилась, и, как нам показало начало СВО, и воспроизводится во многих владеющих прослойках. Но пришлось самоопределяться.
Тем не менее,
идея, что надо здесь заработать и свалить, и была несущей идеей постсоветской эпохи. Во многих осколках бывшего Советского Союза эта идеология таковой и остаётся.
Будете пересматривать, пересматривайте с этой точки зрения.
Темыр Айтечевич, у меня к вам вопрос по этому поводу. И начинаем двигаться вглубь. Какие мы видим новые и старые типажи внутри этой постсоветской эпохи, которые в этом фарсе нам показывают?
ТХ. Типажи достаточно узнаваемы. Я ещё раз подчеркну,
в фильме нет нормальных типажей и героев, там всё девиантное. Девиантная действительность и девиантное её отражение.
Какие типажи?
- Бытовой алкоголизм, такой добрый, сердечный, по-русски, по-соседски.
- Бандиты, этот новый криминал.
- Постсоветские менты.
Я очень не люблю это слово, потому что у меня много друзей из числа сотрудников правоохранительных органов, я сам имею к ним отношение как член общественного совета при главном управлении МВД. Но степень деградации постсоветской милиции в середине 90-х действительно очень велика, и там тоже это отражено, вот эти самые менты.
- Иностранцы, которые воспринимают Россию как туземную экзотику (жена посла записывает все выражения и т. д.)
Кстати, подчеркну, фильм, в отличие от многих других, насыщен открыто ненормативной лексикой, просто площадной лексикой, ругательства, иногда матерщина тоже присутствует.
Типажи все достаточно узнаваемы и соотносимы с эпохой середины 90-х. И в каком-то смысле отражают то состояние общества, но за всем за этим стоит безнадёжность.
Я ещё раз хочу подчеркнуть, что
нет какого-то светлого позитивного выхода. Даже полёт на Канары с грустью воспринимается,
потому что в конце все переселяются на Канары, и всё это очень невесело выглядит.
Ещё одно замечание, не по типажам, а по темам, которые в фильме поднимаются и высмеиваются. А высмеиваясь, торпедируются. Если мы вспомним атмосферу, в том числе политическую, середины 90-х, то там есть какие-то патриотические силы, которые очень сильно маргинализированы, но через газету «Завтра» или что-то такое слышны какие-то крики об унижении русского народа, о необходимости национального возрождения. Это беспощадно и глумливо высмеивается. Оказывается, что русского народа нет, что все эти братья — кто еврей, кто негр, кто цыган и прочее.
Возрождение духовности, православие — тут же вам шутка: «евреи молодцы, но одна промашка вышла — Христа распяли». «Это, говорит, наше внутреннее еврейское дело, гоям не понять. Сами породили, сами распяли». То есть тоже предостаточное количество глумливо-кощунственных торпедирований, каких-то попыток актуализировать патриотическую повестку.
СУ. Принято. Теперь я предлагаю двинуться вглубь сюжета. Там выступает главный герой в нескольких ипостасях, которые оказываются братьями-близнецами.
Фраза, которая пошла в народ: «Прости меня, Вася, дуру грешную», когда всё вскрывается, тут же события происходят мгновенно, и там много сюжетных линий. Одна из сюжетных линий, которая многократно высмеивается, — по поводу индийских фильмов, это вообще тонкая аллюзия, которую только советские люди могут понять. Это про индийское кино, которое смотрели. Там история с нахождением брата или сестры — это расхожий сюжетный ход.
Темыр Айтечевич, кого мы видим в лице Кроликова, Шниперсона и потом Романа Алмазова? А потом мы видим, что они везде. Вообще, эти трое выведены, Роман Алмазов — меньше всего, то есть цыган. Кроликов, Шниперсон и Роман Алмазов, кого мы видим в этих персонажах?
ТХ. Сам Кроликов — это тип симпатичного жулика. Он во многих культурах распространён, он и в русской культуре есть, и можно с О’Генри провести какие-то параллели, с его циклом «Благородный жулик». Это есть в любой стране, в любом народе. Здесь мы видим образ симпатичного жулика. Он любит маму. Украл он этот алмаз после очередной отсидки.
Я напомню ещё раз, 90-е — это время вторжения (с конца 80-х) в российскую повседневную культуру культуры криминальной — «кто на зоне не бывал, тот жизни не видал», радио «Шансон» и т. д. Происходит следующее: почему-то человек с криминальным опытом начинает восприниматься как народный персонаж. И вот он такой народный персонаж, с зоны вернулся к маме.
А другая противоположность (они же как антиподы построены), Шниперсон — это мальчик-Золушка, в детдоме вырос, но стал известным музыкантом с мировым именем. И опять же, мечта свалить — он женится на праправнучке американского президента и собирается уехать в Америку. Две полярности, и они в каком-то смысле отражают полярность тогдашней России — нищий криминализированный хитрящий, выкручивающийся народ, и какая-то часть успешных. Там не показаны образы успешных бизнесменов, которые были популярны. А здесь человек в силу личных способностей, таланта уезжает подальше от этого абсурда. Наверное, такие образы воплощены в этих двух братьях.
СУ. А в лице Романа Алмазова мы как раз видим глубоко политизированного человека, причём именно политического дельца. Он освоил риторику — «империя», «цыганский народ», «угнетение» — и всячески требует территорию от Камчатки до Калининграда, то есть всю территорию России требует. Это, конечно же, с одной стороны, шутка, но обратите внимание, какие взаимные претензии, к какому количеству войн это привело.
Да, мы имеем представителя низов, если так можно сказать, потому что много отсидок, но при этом человек явно глубоко талантливый. И — тоже представителя низов, потому что всё-таки Кроликов рос с мамой, но тем не менее, стал уголовником. А Шниперсон рос всё-таки в детском доме, причём в детском доме провинциальном. Напоминаю, героиня Чуриковой, мама Кроликова, работает проводником поезда «Москва — Херсон» почему-то. В херсонском детском доме он вырос и вопреки всему достигает поставленной цели.
И конечно же, оттеняет героя Шниперсона его товарищ, музыкальный его поклонник, который всё время говорит: «Я пытаюсь спасти Шниперсона для России».
Конечно же, объединение этих двух характеров проходит, когда весь зал затягивает «Очи чёрные», и в это время происходит музыкальный пиковый момент. Почему многим тяжело смотреть этот фильм? Потому что как раз на сцене во время исполнения Кроликов подменяет собой Шниперсона. Этот момент напрашивается как финальная точка фильма, а дальше — тяжело.
Ещё один элемент, когда Кроликова описывают, даются особые приметы, и у него одна из наколок «Не прощу развала СССР». Это тоже интересный момент.
Темыр Айтечевич, теперь хотелось бы про девиации поговорить. 90-е, как мы определили, — это была эпоха тотальных девиаций. Какие у нас девиации, которые мы увидели в этом фильме, можно сказать, что преодолены? На что можно смотреть уже как на извлеченные уроки? Там же сплошные девиации.
ТХ. Да, там сплошные девиации, но, к сожалению, далеко не всё преодолено, потому что эта линия была начата в конце 80-х,
в 90-е линия на нормализацию девиаций получила мощное развитие.
А нормализация происходит в два этапа: сначала девиантное поведение рутинизируется, то есть становится привычным.
Иногда любят поминать пресловутые окна Овертона, но если проще, то сначала это кажется неприемлемым и чем-то из ряда вон выходящим, например, принадлежность к блатному миру. В советском обществе это была антикультура, какое-то дно спрятанное.
А потом этого вдруг становится много, это оказывается популярным, а потом это становится нормальным, и потом — даже превосходным.
К сожалению, эта линия до конца не преодолена. Какие там линии можно увидеть? Алкоголизм, бытовое пьянство, возведённое в рутинную норму, причём пьют постоянно в течение фильма все.
Этот самый Шниперсон тоже сначала не пьёт, потом, когда узнаёт, что у него есть брат, тоже выпивает.
Что оказалось преодолено? Наверное, всё-таки откровенный криминал был потом вытеснен на обочину, он сам стал маргинальным, потому что, напомню, в 90-е годы это было почти уважаемой профессией. Я люблю вспоминать, как мои тётушки аульские, обсуждая, говорили: «Такой-то повезло, у неё внук рэкетиром работает, забор ей новый поставил».
К счастью, открытый криминал нам как-то преодолеть удалось, хотя сама идеология криминальных методов ведения бизнеса, по большому счёту, никуда окончательно не делась,
она существует и продолжает применяться. Общая сексуальная распущенность, атмосфера этой ситуации с невестой, которая оказывается в разных руках, шутки по поводу того, что там «что-то оторвалось, а что-то осталось, а вы тут зажрались».
Вторая глумливая история, в фильме это явно не показано, но достаточно намекается, что Шниперсона в ходе допроса, когда его перепутали с бандитом Кроликовым, ещё и изнасиловали. Ещё раз, прямо об этом не говорится, но сцена со спущенными трусами. «Вы его подмыли», спущенные трусы показываются дважды, потом фраза: «А что вы хотели, чтобы меня там до утра раком ставили?»
Сейчас вроде бы на эту тему шутить не принято, и некие нормы в этом плане в культурном пространстве стали несколько строже, хотя потом подключился интернет, и вся эта линия на рутинизацию и нормализацию девиации совсем другой приобрела характер: не к ночи будь помянутый Моргенштерн* [признан иноагентом] или Инстасамка и т. п. Это пример того, как
технологии, совершенствуясь, могут совершенствовать нормализацию порока.
Ещё раз,
какой персонаж ни возьми, это своего рода коллекция девиаций.
Эти самые иностранцы, их образы очень интересные, мне кажется, это такая перекличка с тем, когда Задорнов сначала высмеивал только нас, а потом начал высмеивать и американцев, чтобы нашим было не обидно. И там вот это «мышлéние — мы́шление», «они же тупые» и проч. тоже так представлены — такие же тупые, смешные, не понимающие русской жизни.
Наверное, такой общий взгляд.
Главное, что нам удалось преодолеть, — это безысходность. В фильме нет идеалов и веры в них.
Там алмаз «Спаситель России», совершенно верно, начальные кадры имеют значение, и там закадровый голос президента России. Понятно, что Ельцина там никак не упоминают, там выдуманный президент, который говорит: «Этот алмаз нас спасёт, я всегда говорил, что спасти нас может только чудо». Некая безысходность.
Сейчас и в кинематографе, и в культуре, и вообще, в целом надежды-то больше появилось, идеалы вернулись, целые жанры и пласты культуры этой верой в идеалы согреты.
И наверное,
главное, что удалось преодолеть, — от этого глумливого пьяного надрывного веселья мы как общество всё-таки в более трезвое состояние пришли. И в этом плане есть надежда.
СУ. Как Дмитрий Юрьевич Пучков, повторяет часто,
«все, кто хотел спиться и сторчаться в 90-х, это успешно сделали».
Это, действительно, и статистика у нас показывает, и уровень потребления. Этот период вседозволенности очень быстро завершился, потому что были живые примеры перед глазами. Но при этом, если мы обратим внимание, это общество, которое показано, очень интересное, переходное.
С одной стороны, появляются уже новые авторитеты, новая власть. Но отношения между людьми ещё во многом советские, нет этого чувства расслоения.
В этом фарсе, в этом безумии и одновременно и в горе, и в трагедии все плюс-минус едины.
Это ощущение, что в общем куда-то всё несется не туда, нынешний иноагент и проч. Гребенщиков* выразил в популярной тогда песне (она и сейчас популярна, а тогда она была хитовая) «Этот поезд в огне, и нам некуда больше бежать». Можно отметить, что фраза «Этот поезд в огне» — это как раз «Ширли-мырли».
При этом я ещё раз хочу напомнить, что это фильм-фарс.
В это время в России и по периметру происходили трагические события.
Об этом не упомянуто, это всё-таки комедия. Но люди, которые это смотрели, знали, какой на тот момент была окружающая реальность, она была очень-очень жёсткая. А учитывая, что в фильмах про 90-е своё двоемыслие развивается: с одной стороны, мы хотели бы предать их забвению как страшный сон, но с другой стороны, большинство состояний владетельные и влиятельные людей именно тогда сколотили, в 90-е. Они там сформировались, и как бы то ни было,
для определённой прослойки 90-е остаются эпохой возможностей.
Когда из леса медведь ушёл, то для мелких хищников стало вольготно.
Темыр Айтечевич, у меня к вам последний вопрос. У нас разборы социологические, с целью чему-то помочь, разобраться. Фильм снят уже 30 лет назад — ничего себе! Кому в текущих условиях вы бы рекомендовали его смотреть? Какие уроки извлечь, мы вроде разобрали. А каким социальным и возрастным категориям полезно посмотреть «Ширли-мырли»?
ТХ. Есть у нас политизированное меньшинство, те, кто борется за чистоту понимания. И в этом плане ещё раз
отрефлексировать 90-е, отрефлексировать первое постсоветское десятилетие очень важно для понимания многих тех процессов, которые происходят в нашей стране, продолжают происходить.
Я как преподаватель, наверное, мыслю. Кому бы я рекомендовал посмотреть? Студентам-социологам, историкам — обязательно, с комментариями преподавателя; культурологам, журналистам — вообще тем, кто готовится работать в средствах массовой информации.
Ведь, ещё раз, там очень много планов, его под разными профессиональными углами можно рассматривать. И этот смех — как некую форму коллективной самопсихотерапии, невротического вытеснения действительности в сторону фарса, как способа разрушения ценностей, как отражение неких реалий в гротескной форме, но тем не менее, реалий деформированного, разбитого, расколотого социума.
Кстати, вы правильно подметили этот момент, что нет ещё сословных барьеров. Это традиционно, когда и барин, и мужик вместе пьют из одной кружки и проч. Там советская в этом плане атмосфера. Потом мы достаточно быстро увидели, как это расслоение оформлялось. Оно присутствовало, безусловно, и в советском обществе, но было закамуфлировано. В постсоветской реальности оно оформилось гораздо более жёстко. Поэтому, мне кажется,
это хороший материал для студентов гуманитарных специальностей в попытках понять то состояние общества, которое в 90-е имело место, и может быть, уловить какие-то тенденции в настоящем.
СУ. Спасибо. Я добавлю, что ещё тем, кто изучает когнитивные войны, [будет интересным] особое состояние психоза, потому что шутки надрывные, вообще, фарс — это жанр достаточно надрывный. Темыр Айтечевич объяснил, какое общество рождает такие культурные продукты. А ещё, там очень много разных ребусов и шарад. Например, эта знаменитая шутка в исполнении Табакова, который играет сквозного персонажа Суходрищева.
Когда он говорит: «Я его узнал, он в Химках деревянными членами торгует». Помните такую шутку, Темыр Айтечевич?
ТХ. Да.
СУ. Мы сейчас не очень можем понять, что это. Я тоже не сразу это понял. Вроде смешная шутка, а речь идёт о матрёшках, которые были модны в те годы, матрёшки в виде членов Политбюро ЦК КПСС, в виде политиков советских: Горбачёв, внутри Яковлев, Шеварднадзе. На самом деле в шутке имеется в виду это, то есть это никакой не секс-шоп, а деревянные члены — это матрёшки-члены ЦК КПСС. Это постсоветская эпоха, которую очень сложно понять, но нужно. Это переходной этап, как те же «Двенадцать стульев», мы в канале НЭП это отдельно разбираем. Там огромное количество всяких аллюзий, намеков, шуток на дореволюционную эпоху, которые были понятны современникам 1925-1927 гг. Всего 15 лет прошло с 1914 г. до Первой мировой войны, а нам совершенно непонятны.
А по поводу этого тонкого момента перехода к постсоветскому обществу от советского, когда все чувствовали друг друга равными, ещё есть трогательный постсоветский фильм, снятый на Одесской киностудии, с Жигуновым в главной роли, «Принцесса на бобах». Не знаю, будем ли мы разбирать его, но он тоже об этом, о том, как бывший советский инженер стал успешным предпринимателем. Снято всё в Одессе, начало 90-х. Всё там горит ещё кооперативными огнями, новая жизнь. А главная героиня, оказавшись в тяжёлой ситуации (муж у неё, как Васисуалий Лоханкин, лежит на диване), вынуждена работать посудомойкой, при этом она является наследной, если я не ошибаюсь, Шереметевой — что-то такое. Интересный фильм, кто заинтересовался состоянием общества переходного в «Ширли-мырли», посмотрите «Принцессу на бобах».
Темыр Айтечевич, вроде всё разобрали. Или есть что ещё добавить у вас?
ТХ. Мне кажется, основные моменты мы поймали, а нюансов-то бесконечно много всегда.
СУ. Отлично, спасибо вам большое, Темыр Айтечевич. Будем дальше трудиться.
ТХ. Спасибо, Семён Сергеевич, всего доброго, уважаемые слушатели.
СУ. Да, уважаемые слушатели, на этом «Социология здорового общества» завершается.
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
9 / 0
