Омская альтернатива для Германии. Чистота понимания. Уралов, Чадаев, Петерзен

Подкаст Алексея Чадаева, Семёна Уралова

Гость выпуска – немецкий политик, экс-депутат от партии «Альтернатива для Германии» Ольга Петерзен

Youtube

Видео на тг-канале Семена Уралова

Аудио на тг-канале Семена Уралова

Иван Князев. Друзья, привет! В эфире подкаст «Чистота понимания». Я напомню, что это площадка, где мы глубоко и подробно разбираем самые актуальные темы с самыми интересными экспертами нашей страны и мира. Мы добиваемся чистоты понимания самых разных событий и явлений.

Это площадка для умных и образованных людей. Отдельная благодарность всем, кто смотрел наши записные выпуски и стримы по вторникам, они выходят в 21.00.

Конечно же, спасибо всем, кто поставил лайки и пишет комментарии. Ждем от вас лайк и этому выпуску. Ну и, конечно же, комментариев тоже должно быть много. Мы на это рассчитываем.

Найти «Чистоту понимания» просто. Мы есть в YouTube, в Рутубе, в VK есть тоже наша страничка. Ну и позвольте представить ведущих нашего подкаста. Алексей Чадаев.

Алексей Чадаев. Всем добра.

ИК. Политолог, журналист.

Семен Уралов.

Семен Уралов. На посту.

ИК. Политолог, журналист, писатель.

Друзья, обязательно подпишитесь на телеграм-каналы наших ведущих. Там тоже можно делиться своим мнением, оставлять комментарии. Ну и, конечно же, следить за анонсами всех наших выпусков.

Ну а гостья у нас сегодня, отдельно хотел бы представить — Ольга Петерзен. Ольга, здравствуйте.

Ольга Петерзен. Здравствуйте.

ИК. Немецкий политик, экс-депутат от партии «Альтернатива для Германии». Немка, которая родилась в России и потом стала членом земельного совета Гамбурга, потом снова вернулась в Россию.

Ольга, хотелось бы немножко узнать о вас побольше. Как так получилось, что русско-немецкая девушка, которая родилась в Омске, потом переехала в Германию и стала политиком, еще и прославившимся политиком, потом снова вернулась в Россию?

ОП. На немецкой земле, конечно же, я прославилась как политик не только с позитивной стороны. Наверное, заметили меня как политика впервые, самый первый был момент, когда Йоханнес Карс, он был казначеем в Бундестаге от социальных демократов…

Когда у него были нестыковки в его резюме, эти нестыковки мы выявили. Это был первый всплеск моей популярности. И тогда вдруг стало всем интересно, как это вообще русская немка оказалась в парламенте. Потому что, на минуточку, я стала первым русскоязычным депутатом от «Альтернативы для Германии» в нашем парламенте.

Были, конечно, интересные моменты, вопросы и наблюдения. Это внимание, конечно же, повлекло за собой то, что я довольно-таки сразу стала нелюбимым депутатом. Ну, во-первых, потому что я затронула социальных демократов, Йоханнес Карс на тот момент еще…

АЧ. Они были правящие тогда?

ОП. Да, они на тот момент были правящими, под руководством Олафа Шольца. Если это вообще можно руководством назвать.

АЧ. Я тоже на слове «руководство» вздрогнул.

ОП. Я это очень хорошо понимаю, потому что когда [был] Олаф Шольц, в Гамбурге был саммит G20, большой двадцатки, когда собирались все в Гамбурге, там реально такие события происходили, которые можно сравнить с гражданской войной. Когда дети не ходили в школу, когда были погромы на улице, когда просто останавливали автобусы, выбивали окна и закидывали…

АЧ. Антиглобалисты?

ОП. У меня такое чувство, что там собрались все, кому хотелось немножечко порандалировать [(нем. randalieren) — побунтовать]. Причем приезжали со всего мира, со всей Европы приезжали эти вандалы и громили все, чтобы им попадалось под руку. Икею разнесли. Многие вещи были полностью разрушены. Ощущение гражданской войны было внутри города.

И когда это произошло, Олаф Шольц был предупрежден — на тот момент он был главой федеральной земли Гамбурга — он был предупрежден о том, что готовится. Но он не среагировал должным образом, и закончилось всё этими погромами.

Тогда ещё я громко заявила о том, что он неприемлем в Гамбурге, от него нужно в срочном порядке избавляться. И, наверное, я сейчас должна извиниться все-таки перед жителями Германии, потому что, когда я говорила, что от него нужно избавиться, я не имела в виду, что его нужно отправить в Берлин. Потому что проблема, которая была в Гамбурге, вдруг стала всеобщей проблемой Германии.

На тот момент коррупционные схемы, которые Йоханнес Карс привнес, не знаю, как это назвать правильно, в партию социальных демократов, мы это все немножечко вскрыли. В конце концов, Йоханнес Карс подал в отставку, он все-таки ушел, но…

АЧ. А он сменил буквально Шольца, да?

ОП. Нет, Йоханнес Карс вместе с ним, можно сказать, отправился, потому что как правая руководящая рука, он всегда должен быть в Берлине, а туда посадили Ченчера. Ченчер в то время сидел бюргермейстером в Гамбурге.

И когда это все вскрылось, и началось расследование этих коррупционных схем, Варбург Банк, те из вас, кто следил за этой ситуацией, может помнят, там, в общем, несколько миллиардов исчезли. До Олафа Шольца дошло, если я не ошибаюсь, 120 с чем-то миллионов евро, но он не помнит, куда они делись. До него они дошли, а дальше — он не помнит.

ИК. А что значит — дошли? Это как получилось?

ОП. Ну, до туда можно отследить эти деньги. С этого момента они исчезают. И куда они исчезли, никто не знает, а Олаф Шольц не помнит. Я скажу честно, если бы у меня пропали 120 миллионов, я бы помнила. А он не помнит. Даже такой мем был.

Причем самое интересное, это всплыло после того, как при обыске нашли дневники учредителя этого банка, Варбург Банк. Он еще, наверное, по старому доброму примеру Йозефа Геббельса, вручную пишет свои дневники. И он очень мило описал все встречи с Шольцем.

ИК. Всех спалил.

ОП. Да, спалил контору. Так это всплыло, и на минуточку, мне кажется, такого вообще еще не было в истории по крайней мере, цивилизованного европейского государства, чтобы глава государства фигурировал свидетелем по уголовному делу о таких коррупционных махинациях. Он приезжал, его вызывали, он был бундесканцлером, он приезжал в Гамбург, выступал свидетелем, но он, правда, ничего не помнил о том, что происходило.

Это мой первый был всплеск популярности внутри Германии. СПД мне этого не простила, конечно же. Плюс еще я имела смелость работать над улучшениями германо-российских отношений, что особенно на западных федеральных землях не приветствуется, а Гамбург все-таки западная федеральная земля.

Плюс я ещё имела наглость, как утверждает немецкая пресса, говорить о том, что существует только два пола, мужской и женский, а всё остальное – это отклонение, либо физиологического, либо психологического характера. Это всё можно лечить. Но в Германии в рамках этой толерантности — если человек утверждает, что он Наполеон, то его сажают, я сейчас имею в виду не торт, а человека, то его сажают в психиатрию, а если он утверждает, например, что он белочка, то ему выдают официальный документ.

ИК. Вот это интересный момент. Хотелось бы понять, на бытовом уровне немцы вообще осознают, что что-то не так происходит сейчас? Что-то с картинкой не то.

ОП. Конечно же, есть люди, которые это понимают, осознают, но бороться с этим практически на данный момент невозможно. К этому мы вернемся, с удовольствием.

Я, наверное, все-таки расскажу, как я стала депутатом и как я потеряла свои полномочия. Первая массовая травля, именно как травля, была в 2021 году, когда я была наблюдателем за ходом выборов в Федеральную Думу в России. Так как у меня был опыт работы с этим, коллеги, конечно же, попросили и спросили, не против ли я поучаствовать. Но это еще как-то простили на тот момент, потому что все-таки еще не было СВО, и как-то вроде бы мы же пытаемся наладить связь Германии с Россией, и поэтому как-то еще не совсем меня за это пытались прибить.

Второй момент был такой, когда к нам в парламент приехала украинская делегация. И президент посоветовал нам встретить эту делегацию аплодисментами стоя. К сожалению, на тот момент все депутаты как один подняли свою пятую точку опоры. И, как и предложил президент, аплодировали по таймеру строго стоя. Сидеть остался лишь один депутат. Это была я. С того момента…

АЧ. Как на той картинке знаменитой, единственный человек, который не выкинул руку в нацистском приветствии.

ОП. Да, наверное.

Причем самое интересное, с того момента, наверное, специальная военная операция внутри нашего парламента началась против меня. Потому что здесь стала понятна моя позиция. Если до этого мне это все, мои труды, мою работу над улучшением германо-российских отношений списывали на то, что – ну, она родилась в России, у нее там есть какие-то родственники, связи, наверное, и поэтому пусть, пока никого не трогает, пусть она это делает. Но когда стало понятно, что Германия должна активно, массированно, агрессивно поддерживать Украину, а я не встала, с этого момента, конечно, против меня развернули полный масштаб всех возможностей, которые у них были.

ИК. Это какой год?

ОП. Это 2022 год. Закончилось гендерно-толерантное терпение немецких властей со мной в марте 2024 года, наверное. Когда я опять приехала в Россию, я была наблюдателем за ходом выборов президента Российской Федерации. Здесь, наверное, стоит отметить, что Олаф Шольц, который на тот момент все еще был бундесканцлером, не признал исход выборов, он не признал тем самым легитимность президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина.

Здесь, конечно же, [сыграло] то, что я, как немецкий депутат, находясь в России, констатировала, что избирательный процесс был свободным, открытым и демократичным. Еще [когда я была] в Москве, мне прислали в письменной форме ультиматум, что я обязана взять это высказывание назад. Я узнала о том, что с меня снимают депутатскую неприкосновенность, что меня снимают со всех новых избирательных списков на следующий срок. Кроме одного, там меня не смогли снять. Вот, кстати, по нему я потом и прошла прямым мандатом, уже будучи в Москве.

Это очень, наверное, важно все-таки еще раз упомянуть, потому что я не первый действующий депутат, который бежал из Германии в Россию. Такие были депутаты в 1930-е годы, несколько коммунистов. Но я первый депутат в изгнании, который был переизбран прямым мандатом. И когда меня переизбрали, что для меня немаловажно, потому что это было на западной федеральной земле, прямым мандатом, получается, избиратель напрямую захотел меня там видеть, прекрасно понимая, что депутатом я уже вряд ли стану, потому что я на тот момент уже находилась в Москве, за несколько недель до этого развернулась в немецкой прессе массовая травля против меня — я понимаю, сколько стоит минута эфира, я не понимаю, кто это проплачивал, и зачем было все-таки небольшого депутата федеральной земли так массово травить в средствах массовой информации государственных.

Подключились все, практически все немецкие каналы начали об этом вещать, что – вот, я нахожусь в России, меня нельзя ни в коем случае выбирать на выборах, нельзя допускать даже, потому что я же все равно не нахожусь в Германии, я не смогу стать депутатом. Но избиратель мой и люди, поддерживающие мою повестку, мне настолько верны, что даже понимая, что вряд ли я буду допущена до своих полномочий, все-таки сделали крестик на правильном для себя месте и выбрали меня.

Когда стало понятно, что меня переизбрали прямым мандатом на местном уровне, встал, конечно же, вопрос. Уже по всей федеральной земле раздали мандаты, кроме нашего региона. И все сказали: в чем причина? И потом объяснили, говорят, мы уже сутки склонили наши мудрые головушки, юристы, и не знаем, что с вами делать.

ИК. Парадоксальная ситуация получается.

ОП. Да, впервые в истории Германии — мы просто не знаем, что делать. Может, вы добровольно откажетесь от мандата? Потому что не дать вам, а дать остальным мы не можем. Потому что все-таки какая-то базовая правовая прослойка еще сохранилась. И мы, говорят, не знаем, что делать.

АЧ. И как решили?

ОП. Им пришлось, потому что я добровольно не отказалась, им пришлось выдать мне мандат, но методом голосования в парламенте было внесено предложение лишить меня мандата и всех прав. И просто методом голосования было принято решение изъять у меня этот мандат.

Когда российские коллеги об этом впервые услышали, они спросили: а так можно было? Они сказали: ты не представляешь, сколько у нас коллег есть, которые действуют нам на нервы, но мы ничего не можем с ними поделать, потому что они получили прямой мандат от избирателя, пока они не допускают каких-то технических ошибок, мы ничего не можем с ними поделать. Нельзя лишить депутата в России своего мандата путем голосования других депутатов.

АЧ. Это, кстати, правда. Я был три года советником председателя Госдумы, и действительно. Можно лишить депутатской неприкосновенности. И человека, если против него есть доказанные факты, уголовное дело или что-то, могут задержать, арестовать, судить, посадить и так далее. Но именно лишение неприкосновенности не означает лишения мандата. Если депутат избрался по партийным спискам, то партия может его лишить мандата. Если депутат избрался по одномандатному округу, то это действительно невозможно.

ОП. Да, партия пыталась меня лишить мандата тоже. Они исключили меня из фракции. Они пытались лишить меня мандата. Они припомнили мне еще Йоханнеса Карса, рзборки с которым у меня еще начались до того, как Олаф Шольц стал бундесканцлером. И тогда он не мог его еще защитить, он был недостаточно могучим, несмотря на то что он на тот момент очень тесно работал с Ангелой Меркель.

Но, наверное, Ангеле Меркель было глубоко наплевать на Йоханнеса Карса, поэтому он не мог ему помочь. И когда он стал бундесканцлером, он его привел в бундестаг, но уже сотрудником. Мне, несмотря на то что АдГ в Гамбурге самая маленькая фракция была на тот момент — она и сейчас самой маленькой фракцией является — но на тот момент была проблема.

Гамбург — очень строго социально-демократическая структура в бюргершафте [Bürgerschaft (нем.) — парламент]. АдГ очень часто пытается наладить с ними контакт, назовем это так. Внутри моей партии, когда это произошло в 2024 году, это было в марте, мне даже советовали не возвращаться обратно в Германию, но не вернуться я не могла, там были мои дети. Поэтому, конечно же, я вернулась.

Когда я вернулась, первое время со мной пытались сторговаться, говоря о том, что — мы даже простим тебе Карса, мы тебе все простим, если ты сейчас скажешь, что в России ты побоялась сказать правду, и только здесь, в свободной, демократичной Германии, ты добровольно, никто тебя не заставляет, ты говоришь правду о том, как же хорошо в свободной Германии и как же плохо в диктаторской России.

Конечно же, я этого не сделала. И тогда мне напрямую сказали, что — это чревато последствиями, причем такими, от которых ты уже не оправишься. Из этого списка, из одного, меня не могли убрать, поэтому я понимала: я стою в списке, я имею шанс получить прямой мандат. И, конечно же, я не могу сказать, что я на это рассчитывала. Нет, наверное, совсем даже нет. Но я понимала, что мой избиратель, он мне настолько верный, что я понимаю, что пока я остаюсь верна себе и своей траектории политической, я понимаю, что народ за мной продолжает идти.

Наверное, именно поэтому для немецких властей я осталась опасной, потому что даже уже [когда я была] в Москве, люди все равно меня избрали. Что означает, что народ не просто меня слушает, а еще и слышит. И идет за мной. Конечно, этим я опасна для немецких властей, так как я не соответствую их идеологии.

ИК. А повод, кстати, какой они придумали, когда мандата лишали?

ОП. Ой, я как-то пошутила. Я говорю: мне кажется, единственное, что мне еще не предъявили, это то, что я не ем младенцев. Все, что угодно. Легитимация российской власти — ну это было то, что я поздравила Владимира Владимировича Путина с переизбранием, и тем самым легитимировала его как президента.

Я не сторонник принижать свою самооценку, но я думаю, что Владимиру Владимировичу Путину не нужна Ольга Петерзен для того, чтобы знать, легитимный президент России он или нет. Но так как в Германии господин Шольц его не признал, а Мерц просто вообще ничего не сказал и продолжает политику, которая была до этого внедрена в «светофорной» коалиции, по отношению к России, я бы даже сказала, выстраивает ее более агрессивной.

Но получается, что — тоже интересный момент — когда Мерц пришел к власти, очень многие надеялись, что среди христианских демократов сохранились люди, которые позитивно относились к России.

АЧ. Ну, честно говоря, и на СДПГ были такие надежды со времен Шрёдера.

ОП. Ну, Герхарда Шрёдера, кстати, я бы хотела еще раз даже похвалить. Герхард Шрёдер является почетным гражданином Ганновера. Когда его попросили после начала СВО дистанцироваться от Владимира Владимировича Путина, иначе придется пересмотреть его почетное гражданство в Ганновере, на что он ответил — вот вам ваше почетное гражданство, подавитесь. Он даже не стал отвечать, почему он продолжает дружить с Владимиром Владимировичем Путиным.

Одна из таких идей меня как-то прижать, это была легитимация российской власти, поддержка российской власти, тем самым поддержка агрессии России против Украины. Хотя первое уголовное дело, которое на меня завели, вообще абсурдное, было связано с моим офисом. Якобы я то ли нелегально кому-то свой офис сдавала, то ли еще что-то подобное. Это было вообще смехотворно, и это дело просто исчезло потом, оно просто перестало существовать.

Когда я сказала своему адвокату: как так, почему? Было уголовное дело с номером, со всем, и оно вдруг исчезает.

ИК. В России это «за отсутствием состава преступления» называется.

ОП. Я не знаю, как это называется в России, но в Германии оно просто исчезло. На что мне мой адвокат напомнил о том, что Эдварда Сноудена вначале искали из-за изнасилования. Потом, когда стало понятно, что его не найти, это дело совсем исчезло. И девушка, которая якобы подала на него в суд из-за этого, тоже совсем исчезла с радаров. Никто больше о ней ничего не слышал.

Все остальное – это поддержка СВО, шпионаж в пользу России, желательно с угрозой национальной безопасности Германии, потому что это пожизненный срок.

ИК. А деньги от Путина?

ОП. А да, и, конечно же, всегда и везде, что Кремль меня проплачивает. Поэтому, пользуясь любой возможностью, я всегда Владимира Владимировича спрашиваю: где деньги, которые мне якобы Кремль платил?

Немецкие журналисты, которые сейчас выходят со мной периодически на связь и задают какие-то вопросы – так же. Наверное, последние 10 запросов было:

кто вам платит, на что вы живете? Я говорю: ребята, Кремль, как и раньше. Правда, они платят не деньгами, а углем и нефтью. Они привозят, а я это продаю и на это потом живу.

Мне кажется, они поняли, что я над ними начала стебаться. Но вопросы эти продолжают задавать.

АЧ. А Путин-то ответил хоть раз?

ОП. Нет, он мне еще не ответил.

СУ. То есть, где деньги, неизвестно.

ОП. Да, где деньги, неизвестно. Может быть, они дошли до Шольца, а он никогда не помнит, куда они идут дальше.

АЧ. Да, так у нас бывает. Действительно, система.

СУ. Ну, а что, целые футбольные клубы в Германии так жили. Где-то здесь нефть с газом превращалась в деньги. А это превращалось в немецкие клубы футбольные за русские деньги.

АЧ. Это когда было.

СУ. Было же? Было. Это практика такая — по себе люди судят.

Но тут важно понять, какая развилка. Есть репрессии и преследование лично политика. А есть репрессии и преследование политика, чтобы другим неповадно было. Тут надо разобраться, чего больше в вашей судьбе.

С моей точки зрения, выходцы из постсоветского пространства — влиятельные, много чего добиваются. В сфере коммерции мы знаем массу, и не только. Из Казахстана сколько выходцев там с той же Украины.

Вот чего больше? Вы стали лично занозой конкретно у Шольца? Или просто на примере вас показывали, что никакой двойной лояльности быть не может? Сначала же вас пустили в политику в тот период, когда Россия, и не только Россия, активно скирдовала деньги в Германии. Двойная лояльность по поводу Германии была нормальной.

У нас это было. Понятие — русские немцы. Я вашу биографию почитал, вы для меня в первую очередь сибирячка. А во вторую уже очередь — немка, депутат и все остальное. Потому что с моей точки зрения, кто [в Сибири родился и жил]. До 16 лет вы же в Омске, правильно?

ОП. 15 лет.

СУ. Ну, это вообще все детство, еще и советское. Поэтому я, извините, буду в первую очередь как к сибирячке к вам обращаться. А сибиряки такие люди, они если за что-то возьмутся, то потом от них фиг кто отстанет.

Я вижу, у вас подход был именно сибирский в немецкой политике. Насколько в этих репрессиях другие люди в Германии, смотря на вашу судьбу, закрыли рот, перестали иметь дела с Россией. Мы же видим, даже до сих пор у нас новости о том, что санкции введены, отдельные компании немецкие как-то что-то петляют, продолжают поставлять к нам сюда. Вот этот аспект разберем.

ОП. Тут сразу целый букет вопросов, на которые можно ответить. Не зная стопроцентно о том, что я сибирячка, по крайней мере никогда это не тематизируя, и в Германии меня очень часто называли отмороженной, без тормозов. Поэтому здесь вы продолжаете мысль многих, которые со мной тесно работали и сотрудничали.

Почему именно я? Ну, наверное, потому что я становилась всё опаснее для них именно в рамках того, что то, что я говорю, люди слышат, слушают и за этим идут. Когда человек неугоден системе, от него пытаются избавиться несколькими способами. Заставить замолчать, заставить прогнуться, запугать. Всё это у меня не сработало. Пытались купить, тоже не сработало.

Когда наступил такой момент, что нужно было выбирать, либо меня пускают, и я продолжаю работать, в свободное плавание, либо нужно найти какой-то способ, какую-то управу на меня. Вы спросили, что там, больше личные какие-то счета или все-таки это общее, чтобы другим было неповадно? Я думаю, что, как и в случае «у человека могут быть и вши, и блохи», здесь было, наверное, несколько составляющих.

Во-первых, конечно же, это прекрасный пример для отпугивания, чтобы другим было неповадно. А также, конечно, начиная от Йоханнеса Карса и заканчивая несколькими другими внутренними случаями, где мы сталкивались лоб в лоб с другими, и где я не пропускала ни коррупцию, ни другие такие элементы, или тематизировала это, конечно же, меня невзлюбили в этой сфере, в этой отрасли.

Тем более, что в начале 2022 года я испортила такую красивую картинку, когда весь немецкий гамбургский парламент встал, аплодируя украинской делегации, и только одна тварь плешивая осталась сидеть. Вы понимаете, как я картину испортила?

СУ. С одной стороны — да, а с другой стороны, когда есть кто-то один в оппозиции, можно говорить, что у нас вот демократия, все почти за, ну вот один такой, вот он…

ОП. Да, если бы народ за мной не шел, меня бы, наверное, и оставили там сидеть, как вот — посмотрите, у нас демократия, у нас есть оппозиционеры, его никто не трогает. Они такие и есть в оппозиции, это те, кто — кое-как партия набирает 5-процентный барьер, он туда с треском как-то влетает, и вот он там сидит, больше он не набирает голосов и ничего не делает, и никогда не становится громче. Вот его и оставляют.

Но как только человек начинает вести за собой массы, как только идеи этого человека начинают внедрять в других кругах, уже не политических, а околополитических каких-то, это становится опасным. Тем более, что для русских немцев я была [важна] со своей прогермано-российской позицией, я даже не называю ее пророссийской, именно прогермано-российской, потому что я считаю что взаимовыгодные отношения между нашими государствами необходимы в первую очередь Германии.

Поэтому, конечно же, когда вокруг меня стало собираться все больше и больше соратников, единомышленников, это был бы колоссальный успех пропаганды немецкой, меня переманить. Если бы я потом сказала, что — ой да, точно, Россия все-таки не такая, как я ее себе представляла и так далее.

Я знаю, что это делалось с артистами, это делалось с певцами, которые имели корни из России, из Советского Союза. Их либо покупали, либо им [ставили ультиматум]. Певица, я сейчас не буду переходить на личность, я не назову ее имени, но к ней пришли и поставили ультиматум. Либо ты говоришь, что ты ненавидишь Путина, либо ты больше не выходишь на сцену.

ИК. И все «прозревали».

ОП. И все прозревали, а я не прозрела. Вот до меня не достучались. Потом наступил такой момент, когда стало понятно, что меня саму не сломить. И тогда взялись за излюбленный метод борьбы с неугодными, они взялись за моих детей. Это, конечно же, рычаг давления, который работает. В какой сфере работает?

Я говорю открыто – да, они победили. В каком моменте победили? Они от меня избавились. Потому что я понимала: ради своей позиции я готова пострадать. Если надо, я весь каток санкций на себя приму, потому что это моя точка зрения, я остаюсь ей верна. Но как мать я не имею права распоряжаться жизнью своих детей, несмотря на то что я их мать.

Я не имею права заставлять их страдать, на их долю возлагать такие проверки, когда их изымут из семьи, когда их отдадут в детские дома или какие-то гомосексуальные семьи. Потому что я понимала, что если моих детей возьмут, то это сделают в очень первертивной форме, чтобы еще больше насолить и еще больше показать, сделать показательный номер, что — смотрите, если вы не готовы с нами сотрудничать, то с вами произойдет то же самое.

Эти моменты были, потому что людям из моего близкого окружения, которые меня поддерживали, приходили домой фотографии их детей, просто анонимно, просто в почтовом ящике, в бумажной форме. Лежали фотографии их детей, где они — в школе, на игровой площадке, еще где-то. Они мне сказали: Оля, при всем уважении, мы просто уходим из этой истории. Тебя здесь нет.

Немногие, но есть люди, которые сломались под этим гнетом. Это также родители двоих, троих, четверых, пятерых детей. И они говорят: мы не будем рисковать своими детьми.

ИК. Ольга, вот такой вопрос вы упомянули, как приезжала украинская делегация. Вообще, какая атмосфера царила тогда, когда началась СВО, в политике? Что говорили? Путин объявил о начале спецоперации. Что говорили британские политики?

АЧ. Германские.

ИК. Ой, прошу прощения, германские, да. Британские — тоже интересно.

ОП. Почему, почему? Я считаю, что эта поправка не обязательна. Немецкая политика – это англосаксонская политика. Она очень близка и британцам, и американцам. Я бы даже сказала больше, она ими координируется.

Наверное, стоит сперва еще даже добавить, что было замечание: «а как же, меня же сперва допустили?» А кто вам сказал, что меня допускали в политику немецкую? Меня не допускали. Я и в первый раз прошла мандатом прямым голосовым. Я в списке стояла на месте, где бы я никогда не прошла. И поэтому, уснув просто общественным деятелем, я — даже для себя с огромным удивлением — проснулась депутатом.

Как я любила говорить, что я как та собака, которая зашла погреться в институт и поступила на кафедру, я вдруг стала депутатом, сама к тому, наверное, даже морально не готовая, работать в политике на тот момент, несмотря на то что я уже многие года до этого была общественным деятелем. Но это был новый момент для меня. И когда я туда попала, это все было относительно быстро, буквально через два года началась специальная военная операция.

Я только прижилась в этой политической диаспоре. Я только начала привыкать, как эти структуры и схемы внутри работают. И вдруг это все опять реформируется. Потому что новая ситуация. Первые дни вообще ничего не происходило. Вот честно. Я не хочу сказать, что не верили в то, что произошло.

Это было, наверное, больше такое непонимание, потому что американцы молчат, британцы молчат, немецкий мозг еще не включился. Нет,

у немцев есть свое мнение, но немцам трудно понять свое мнение, пока американцы им не расскажут его.

ИК. Хорошо сказано.

ОП. Только после момента, когда им сказали, как они видят эту ситуацию, вот тогда начались активные поползновения, то украинскую делегацию к нам привезут, потом была — господи, я не знаю, как на русском правильное слово, чуть не сказала — инаугурация полиции.

Каждый год, когда полиция даёт присягу, это делается торжественно, туда приглашают политиков, общественных деятелей. Туда пригласили, на это мероприятие, генерального консула Украины. Причем самое интересное, ее привезли, я помню этот момент, выгрузили перед ратушей и ее встречали. Мне кажется, когда приезжал сейчас принц из Британии, мне кажется, его не так встречали.

Когда Чарльз, он на тот момент еще был принц, несмотря на то что королева уже умерла, мне кажется, его встречали не с таким парадом, как на тот момент встречали украинскую делегацию или каких-то представителей Украины.

Это было через несколько недель после начала специальной военной операции. Началась агония какая-то во всех отраслях, не только в политике. Над всеми зданиями веяли украинские флаги, в детских садах и в школах рисовали рисунки антироссийские, проукраинские и вешали на окна. Детям рассказывали — мои дети приходили каждый день, это дома пересказывали — о том, что в России плохо, о том, что в Украине хорошо.

Причем самое интересное было, что даже некоторые немцы удивлялись и говорили: подождите, еще год назад нам говорили, что украинское правительство — самое коррупционное правительство во всей Европе. И, на минуточку, ничего не поменялось. Еще в июле Зеленский пытался подмять под себя этот антикоррупционный комитет. И вот буквально пара дней назад… Наверное, это просто совпадение, что он сейчас в июле пытался подмять этот антикоррупционный комитет под себя, не подумайте плохого про них.

Но я думаю, что в Германии было такое новое формирование, и это нужно было сделать быстро, нового мнения проукраинского. Даже многие немцы сперва не понимали, а почему мы сейчас должны быть так резко за Украину? Мы же до этого говорили, что там так себе все, и нацистские власти находятся в правящей коалиции. Как так? Мы сейчас должны поддерживать «азовцев»?

Но на это был выделен Германии колоссальный бюджет. Так же, как этот бюджет был выделен на медийную программу, работу с общественностью и с беженцами, для того чтобы подготовить немецкий народ к огромному потоку беженцев из Украины. Ну, чтобы люди позитивно их воспринимали.

Немецкая нация уже настрадалась от беженцев, от сирийцев, афганцев и так далее. И чтобы сдобрить и сгладить эти углы, был выделен колоссальный бюджет. Я даже понимаю многих украинских беженцев, которые приехали. Им всегда рассказывали, что в Германии все хорошо, тебе там дают деньги просто так.

И вот приезжает украинский беженец в Германию, и ему дают деньги просто так. Все совпадает. Через год этот бюджет заканчивается, и этот украинский беженец становится просто социальщиком. И здесь, конечно, был огромный потенциал для конфликтов, так как этот украинский беженец, наверное, исходя из своего жизненного опыта на Украине, был уверен, что государство продолжает выделять деньги на него, но их просто по пути где-то распилили.

И начинает, чуть ли не до драки, требовать: «Це мое, дайте». Так как я была единственным русскоязычным депутатом, несмотря на то что большинство украинских беженцев, которым чего-то треба, не розмовляли на российской мове, но почему-то вспоминали русский язык, когда обращались ко мне за помощью. Они приходили и говорили: давайте так, мы хотим так.

Я говорю: так не работает. Это нельзя, это противозаконно. Они говорят: так мы знаем, что это противозаконно. Мы поэтому к тебе и пришли, ты депутат, порешай. А мы тебе 500 евро дадим. Я говорю: за 500 евро в тюрьму не садилась. Я говорю: нет. И они: вот, вы не хотите нам помогать.

ИК. Наш народ.

ОП. Не хочешь нам помогать, потому что – вот, москали клятые, шоб вы все передохли и так далее. Это я все выслушивала. Причем, когда они даже переходили на украинскую мову, они продолжали в нее вставлять русский мат и мне рассказывать, кто я.

Я говорю: а что вы хотите? Це демократия. Я говорю: вы хотели в Европу, вы сейчас находитесь в Европе. Здесь это работает вот так. — Нет, ты просто не хочешь нам помочь. — Да я не могу вам помочь, потому что это противозаконно. Ну и не хочу вам, конечно, в этом помогать, да.

Но ко мне обращались и также украинские беженцы, которые сталкивались с беспределом ювенальной юстиции. Это поголовно. Буквально на прошлых выходных мы опять вывезли маму с ребенком, у которой было назначено изъятие на понедельник.

ИК. Украинского?

ОП. Нет. Русская немка, выходцы из Казахстана, тоже столкнулась и с русофобией, и с полной программой. Причем с агрессивной русофобией. И эта агрессивная русофобия началась именно после 2022 года.

Трудности, с которыми она столкнулась, разрослись в конфликт, когда школа начала подключать все инструменты для того, чтобы разъединить мать и ребенка, потому что идеологически Германия уверена, что такая мать не в состоянии воспитать толерантного, гендерно-толерантного, полноценного члена немецкого общества, который по команде либо любит, либо ненавидит украинцев.

АЧ. Так все-таки ей толерантность гендерную или политическую предъявили?

ОП. Здесь появился конфликт на этой почве. Она, считая, как мать, себя в полном праве защищать своего ребенка от русофобии, конечно же, начала со школой пытаться решить этот конфликт. Она сама даже обращалась в ювенальную юстицию и говорила: постарайтесь защитить моего ребенка.

Ювенальная юстиция подключается не для того, чтобы защищать детей. Максимум, как они считают, защищать детей от родителей. И неважно, что это за родители. Причем самое интересное, если мы посмотрим, что очень часто в семьях, где правда все очень неблагополучно, где родители — алкоголики, не присматривают за детьми, там редко вмешиваются, потому что эти дети вырастут тем электоратом, который им нужен.

Но когда интеллектуально развитый человек, как и мать этого ребенка, интеллигентная женщина, которая практически вся вкладывается в своего ребенка, в образование своего ребенка — умный мальчишка, умнейший, мы с ним вчера общались, не по годам развитый ребенок, интеллектуально очень восприимчив, хватает все на лету, запоминает все быстро — опасно такого ребенка, с таким потенциалом оставлять у такой матери, которая идеологически этого ребенка взрастит как здравомыслящего человека, который будет мыслить критично и по отношению к тому, что ему пытаются донести из правительства.

Таких родителей нужно разъединять с детьми и взращивать этих детей в этой системе. И желательно в гомосексуальной семье, где представители ЛГБТ будут этого ребенка полностью внедрять в эти рамки, которые угодны немецким властям.

АЧ. Слушайте, коллеги, а можно немножко поудовлетворять любопытство? Политтехнологическое. Вы же как политик состоялись в Гамбурге. Гамбург для меня чем интересен? Во-первых, действительно это Запад, где AfD традиционно слаба. И вообще у нас много везде картинок про две Германии, ГДР и ФРГ, ничего не изменилось. Имея в виду именно электоральные результаты AfD в этих землях и в тех землях.

Потом это не просто бывшая ФРГ, это еще и, во-первых, север, то есть, более социал-демократический. Юг, он ХДС/ХСС. Рейнланд — серединка на половинку, а вот север — весь такой, всегда СД был на электоральной карте.

ОП. SPD.

АЧ. Да-да-да. И в-третьих, открытый портовый город, главный портовый город Германии — ну может, Данциг еще что-то — в те времена, когда он еще был немецким. Ну, я просто ассоциативно.

ОП. Не наводите немцев на дурные мысли.

АЧ. Да-да-да. Хорошо, ладно. Короче, порт. Хорошо, Одесса давайте, из понятных более русскому человеку. Русских на дурные мысли сейчас не навел случайно? В общем, такое место, где очень трудно с этим набором и идей, и ценностей, и символов на флаге, получить действительно аудиторию, трибуну, электорат и так далее. Как это получилось?

ОП. Как я уже говорила, как та собака, которая пошла в институт погреться и поступила на кафедру, в один прекрасный момент просто я поняла, что я, наверное, не смогу остановить этот процесс, который на тот момент начался в Германии, но я понимала, что я должна хотя бы донести до народа, что происходит.

Я в Германии 10-15 лет назад уже начала говорить, что если мы не изменим курс государства, Германию ждут лихие 90-е России. На что мне отвечали: ни-ко-гда.

Что мы сейчас имеем в Германии?

АЧ. Niemals [(нем.) — никогда].

ОП.

Шестой год подряд Германия не пишет плюсов. Третий год подряд Германия пишет минусы.

В рецессии находится, на минуточку. Мы все с вами рабочие люди, мы все получаем заработную плату. Кремль мне все еще ее не перевел, но за лекции или какие-то выступления я получаю заработную плату. И мы все из вас понимаем, что если мы, например, просто чтобы назвать цифры, зарабатываем 100 тысяч, а тратим ежемесячно 300 тысяч, мы недолго протянем.

Поэтому тут стоит похвалить сообразительность господина Мерца, который, еще не вступив в должность, собрал старый бундестаг. И принял решение о том, чтобы снять долговой тормоз и поменять конституцию. Сейчас он может в любой момент сказать: а я тут ни при чем, это Шольц сделал. Но пользуется этими благами он.

Немецкий народ, он все-таки не безнадежен. Это показывает тот факт, что, как я уже упоминала, даже будучи в Москве, люди избрали, наверное, в первую очередь не меня, а мою политику. Я помню этот зал, где [был] Владимир Владимирович Путин — в нашей ратуше в Гамбурге — двери, которыми я сама пользовалась практически ежедневно. Говорили, что он демонстративно хлопнул дверью.

Здесь, наверное, стоит упомянуть, это колоссально высокие двери. Это большой поток воздуха в здании, и если снизу где-то открыто окно или дверь, эта дверь настолько массивная и тяжёлая, что… Я с ней вообще не справляюсь, и я боюсь, что даже Владимир Владимирович Путин, если он не рассчитывал на такой поток воздуха, не мог удержать эту дверь, которая, я не знаю, сколько она весит, но она очень тяжёлая.

Когда я там заседала, я помню, что люди ко мне приходили иногда просто послушать о том, что — да, ситуация в стране очень критичная, но мы будем стараться курс поменять. Хотя, честно скажу, я понимала, что вряд ли мне одной удастся поменять курс. И вряд ли вообще кому-то внутри Германии удастся вырасти до такого момента, чтобы он мог поменять этот курс. Нет пророка в своем отечестве, им не дают взрасти. Несмотря на то, что люди за ними идут.

Но когда в 2019 году поступило предложение: «ты столько умного говоришь, а ничего не делаешь, диванный критик». Наверное, пытаясь как-то цепануть меня: «а ты попробуй пойди и сделай что-нибудь». И тогда, конечно, для меня встал вопрос — я продолжаю как общественный деятель?

В большинстве своем, как общественный деятель, я работала именно в противостоянии ювенальной юстиции. Я помогала семьям, которые столкнулись с беспределом ювеналки, с прекрасной командой, сейчас не буду называть их поименно, потому что им и так сейчас там жить тяжело.

У них доказанная связь со мной была в Германии, и их очень сильно сейчас за это, конечно, гнобят. Это проверки постоянные, документацию проверяют и все остальное, цепляются ко всему. Но мы тогда вместе просто работали во благо общества людей, которые столкнулись с жизненными трудностями.

Я видела даже в настроении людей, что политика внутри государства меняется, но народ не понимает, куда. Потому что обещают им, что все будет хорошо. Вот сейчас еще чуть-чуть, вот немножечко, и наступит полный коммунизм. Ну, не коммунизм.

АЧ. Кстати, что?

ОП. Да, и все будет хорошо у нас, и мы заживем, как в раю. Потом, когда началась СВО, что — сейчас мы Россию добьем, и вот тогда у нас все будет хорошо. Люди жили какими-то обещаниями. Даже иногда были такие моменты, когда мне люди сами говорили: «А почему вы не идете в политику? Занимаетесь исключительно общественной деятельностью, ну попытайтесь что-то поменять на законодательном уровне, именно попасть в процесс какой-нибудь, который законодательный».

Наступил такой момент, когда я сказала: «Давайте попробуем». Вот я баллотируюсь младшим помощником старшего дворника и просто посмотрю, какой резонанс в обществе. Одно дело, когда ты работаешь в своей общественной деятельности в какой-то маленькой диаспоре, когда люди к тебе идут с определенным вопросом, а другое, когда ты начинаешь работать именно с массами.

Я скажу честно, удивлены были все, в том числе и я. Когда из низов списка — получается, у нас первые три места всегда проходят вообще без вопросов — я заняла третье место. С нуля стартанув в политической деятельности, я заняла третье место на Landesliste, это земельный список Гамбурга. Пройдя на третье место, было понятно, что я попадаю туда.

Ну, конечно же, по первости — просто никто не знал, я же не появилась из политики депутатом. Я стала депутатом из жизни. С медицинским образованием, у меня не было политического образования. У меня просто было стремление продолжать людям помогать, но я понимала, что со своей общественной деятельностью я уже не настолько могу помочь людям.

Даже больше. Наступил такой момент, когда стало понятно, если я вмешиваюсь в ювенальную юстицию, начинается хипеж, они начинают проигрывать. Поэтому, как только я появлялась, они изначально становились намного жестче, чем была необходимость, чтобы изначально перекрыть нам все ходы.

Когда сейчас мы вывозили эту семью, мать с ребенком, которой я очень благодарна, что она так слепо мне доверилась, потому что она вообще не знала, кто ее повезет, что будет, что происходит, куда ее повезут, что там будут делать и так далее, она просто слепо мне доверилась, но было одно условие. Она нигде, никогда не должна упоминать мое имя, пока не окажется на территории Российской Федерации. Потому что если гамбургская ювенальная юстиция узнает, что я в этом замешана, то ее просто больше никуда не выпустят, не пропустят, ее просто закроют.

Я понимала уже на тот момент, что не то что я достигла потолка, просто мне начинают перекрывать ходы. И я понимала, что либо мне нужно менять сферу деятельности, возвращаться полностью в медицину, либо мне нужно идти выше. И поступила идея на тот момент. У меня были связи с «Альтернативой для Германии». Я дружила там, просто с людьми дружила лично.

И наступил такой момент, когда я сказала: да, я согласна. Они несколько раз меня до этого спрашивали. Я сказала, я согласна баллотироваться на ваш список. Вот таким способом…

СУ. То есть они привлекли общественника, который еще добавлял им голосов. Нормальный альянс.

АЧ. С заведомо проигрышной для себя территории.

А тогда следующий вопрос. Если вы пришли в политику, по сути, с анти-ювенальной повесткой, нам это очень понятно. У нас гораздо тише это все.

ОП. Но оно есть. Простите, что перебиваю. Оно есть. Я не успела еще от дороги отоспаться, когда мы из Германии приехали в Россию. На меня вышли и попросили моей помощи, содействия в добром, хорошем, благом деле, защищать права детей. Я говорю: пришлите мне какую-то вашу наработку, я посмотрю. Я посмотрела, говорю: ребята, вы издеваетесь? Это воздушный суверенитет над детскими кроватками.

Одной из причин для изъятия может быть моральное насилие. А кто решает, где начинается моральное насилие? Я могу рассказать, что такое моральное насилие в Германии для ювенальной юстиции, из-за чего изымают детей. Не пускаешь своего ребенка на ЛГБТ-парад вместе с группой детского сада? Все, могут изъять ребенка. Ты его морально насилуешь, ты ему не даешь всё увидеть, всё попробовать.

АЧ. Очень понятно. Но в этой связи как раз мне уже отсюда интересно. Я понимаю, что ваше детство всё-таки прошло не в Германии, тем не менее взрослая жизнь уже прошла в Германии. И общения было много.

Как, в какой момент именно этот подход, эта картина мира, на которую опираются ювенальщики, что это они решают, чему учить детей, и как им картину мира формировать, а родители там никто, как он стал не то что даже мейнстримом, а просто общим местом? Что любой, кто против этого протестует, он уже какой-то экстремист, враг народа, Putinversteher [(нем.) – о западном политике или бизнесмене, имеющем интересы в России и заявляющем о поддержке президента РФ], его надо изолировать, изгнать, отобрать детей и так далее.

Как это получилось? Эти идеи поначалу все-таки казались экзотикой. Даже в нашем детстве это казалось довольно своеобразной маргиналией. Вот, люди еще и так самовыражаются.

ИК. На гей-парады голыми ходят.

АЧ. Да-да-да. Во, как весело.

СУ. Дичь.

АЧ. Дичь, да. Типа, в этой вашей Европе каждый самовыражается как может. Так нам это казалось в нашей прошедшей в 90-е юности.

А время прошло, и это уже не форма самовыражения, а это уже такой действительно моральный диктат. Полицейское государство, которое именно по самому больному, по детям осуществляет над тобой контроль. Или то, что философ Фуко назвал биовластью.

ОП.

Ювенальная юстиция в Германии – это государство в государстве.

Оно не обязано даже подчиняться судам. Ну как не обязано? Когда приходит решение суда, суд решил, что ребенка необходимо вернуть. Ювенальная юстиция может сказать — нет, и такие случаи были. «Мы считаем, что мать суицидальна. Она может покончить с собой и убить ребенка». И после всех выигранных судов мать еще несколько лет должна была доказывать, что она не психичка, не истеричка и не покончит собой.

АЧ. То есть правового государства уже в этом смысле нет.

ОП. Это государство в государстве. Ювенальная юстиция имеет свою юриспруденцию и работает исключительно по ней.

СУ. Причем там презумпция виновности, да?

АЧ. «Своя юриспруденция» — это значит же, что есть какой-то свой набор законов?

ОП. Свой набор законов, который стоит для них выше любого.

АЧ. Он как-то кодифицирован?

ОП. Ну нет, конечно, официально это не прописано. Как я упоминала, в этом конкретном случае, такой конкретный случай был, когда ювенальная юстиция, после того как мать выиграла все суды… Какие-то она проигрывала, какие-то она выигрывала, высшую инстанцию она выиграла, потому что там в большинстве своём это ещё Европейский суд, а там всё-таки сохранилась какая-то доля [здравого смысла], потому что там итальянцы находятся, католики и так далее, которые ещё более воцерковлённые, может быть, или кто-то здравый…

АЧ. Традиционные ценности.

ОП. Да, какие-то традиционные ценности ещё сохранили. Они потом принимают, конечно же, решение, что — ну нет, ну подождите. Ну не пустила она ребенка с садиком на ЛГБТ-парад, ну не надо из-за этого забирать ребенка. И постановляют вернуть матери ребенка.

После всех этих перипетий, выигранного последнего суда, мать возвращается с облегчением, радостью и гордостью, что на это время выстояла и не попала сама в психушку. Еще нужно суметь несколько лет бороться с этой системой. Это деньги, это время, это нервы.

Я помню эти случаи, я сопровождала людей много-много лет и мне было очень интересно, можно прям альбом собрать, как люди выглядели, когда они ко мне обратились. Они показывали мне фотографии: вот наши последние фотографии с детьми, верните нам этих детей. Потом, когда детей возвращали, через 3-4 года, после нескольких лет борьбы, дети повзрослевшие — это одно, а родители выглядели на первых фотографиях, как будто им лет 20, а на последних фотографиях, как будто им лет 40.

ИК. Надо думать — с системой воевать. А чисто технически тогда у ювеналки свой силовой блок, что ли, должен быть?

ОП. Нет, они пользуются полицией. Просто полицией.

ИК. А полиция решения суда не исполняет?

ОП. Беспрекословно выполняет, без всяких дискуссий выполняет их требования.

АЧ. Почему?

ОП. Потому что это такая рука об руку общая работа во благо государства.

Почему? Начинается это все красиво. Так же, как и здесь, в России, эти поползновения есть, пытаются внедрить эту «защиту прав детей от морального насилия». И когда я отказалась от этого проекта, меня начали за это гнобить. «Как, вы против того, чтобы защищать права детей?»

Не каждый человек понимает глубину этого. И может на это купиться. Я говорю: подождите, что у нас нельзя бить детей, прописано в Уголовном кодексе. Тут не надо ничего изобретать. Это все есть.

Кто будет решать, где начинается моральное насилие? Ювенальная юстиция.

Она принимает решение. Вот это полностью в Германии передано под их ответственность, на их попечение. Вот они принимают решение, и они просто подают это решение полиции. Полиция беспрекословно выполняет и сопровождает их работу.

АЧ. Как у них внутри-то устроена выработка и принятие решения по конкретной семье? Кто? Как [проводится] экспертиза? На что она опирается? Какими библиями или конституциями они руководствуются?

ОП. В первую очередь официальный слоган у них «Во благо государства». Что такое «Во благо государства»? Те из нас, кто родители, понимают, что самая больная точка у нас – это наши дети. Наша мирская жизнь. Я сейчас не говорю про нашу духовную составляющую, про нашу мирскую жизнь.

Если родители неугодны властям или неправильно идеологически воспитывают детей, можно даже, может быть, попытаться оставить детей в этой семье, надавив на них угрозами, что — мы детей можем изъять. Показываем, что мы можем детей изъять.

Многие родители прогибаются под эту систему и начинают сотрудничать с властями.

Если это все не работает, изымаешь ребенка. Во-первых, родитель, который занимался, неважно какой деятельностью, он не может продолжить ею заниматься, если у него двое-трое детей, распределенные по разным федеральным землям, как в моем случае это было четверо детей. Если их распределить по разным федеральным землям, ювенальная юстиция в каждой федеральной земле своя, что означает, что с каждой федеральной землей я по отдельности должна воевать.

Это колоссальные финансовые ресурсы. Это колоссальные логистические ресурсы. Если я, например, живу в Гамбурге, одного ребенка определили в Баварию, на каждую подпись мне надо будет гонять туда-обратно. Я просто логистически могу это все не успеть.

Ну и большой плюс, если бы я не успела сбежать из Германии, то я все равно не могла бы продолжить свою общественную деятельность, потому что у меня бы просто не хватило на это времени.

Это очень удобный инструмент. Начинали его очень красиво. Защита прав детей.

Еще 30 лет назад, когда мы приехали в Германию, мы это видели, эти поползновения. Но на тот момент мы еще не понимали результат этой работы. Нам также казалось, что хорошо, если защита прав детей, звучит красиво.

Так же, как относительно недавно принятый закон в Германии, закон о самоопределении. Тоже звучит вроде неплохо.

Закон о самоопределении позволяет любому из вас прийти в Германии в аналог МФЦ и просто актом волеизъявления решить, мужчина вы, женщина или белочка.

И вам выдадут официальный документ, где это прописано.

ИК. Класс.

АЧ. Подробную дискуссию женщины Роулинг с актерами из фильма про Гарри Поттера на эту тему мы все читали. Как человек старомодный, Роулинг пыталась объяснить, что если даже человек пришел в МФЦ и в паспорте поменял себе пол с М на Ж, это не повод пускать его в женский туалет, потому что мало ли что.

На что выращенные ею дети, Эмма Уотсон и все прочие, дружно заклеймили аббревиатурой TERF – Trans-Exclusionary Radical Feminist. Естественно, мировая медийка встала на защиту, конечно, этих детей-актеров, а тут еще и Владимир Владимирович наш в какой-то момент доброе слово сказал в ее поддержку, и бедной Роулинг пришлось вывешивать у себя в блоге простыню, что — нет, она вообще, она всегда stand for Ukraine, и никогда не была ни за какого Путина, и вообще. Потому что понятно, что…

ОП. Ну, понятно, что ей теперь тоже «Кремль платит».

АЧ. Да, ей теперь Кремль платит, и ей бы тоже теперь пришлось — руки в ноги и в Москву, иначе у нее детей отберут, деньги.

ОП. В Германии было очень интересно наблюдать, когда первые мужчины, которые попали на радар криминалистов каким-то путем и за какое-то свое деяние должны были сесть в тюрьму. Актуальный случай есть, очень интересный, тоже внутри «Альтернативы для Германии».

Мужчина, который был ультраправый, его за что-то решили посадить в тюрьму, причем надолго его упечь, тоже он заколебал всех своей точкой зрения, что существуют только мужчины и женщины и так далее. Он, когда уже суд принял решение о том, что его надо упечь надолго и прочно, сказал: «А вы знаете, я вчера уснул мужчиной, а сегодня проснулся женщиной. Я чувствую себя женщиной. Посадите меня в женскую тюрьму».

То, что женщины после этого все начали рожать — это одно. Но у этой истории есть продолжение. Я не знаю деталей, но примерно такая схема этой ситуации. Этот мужчина, который должен был сесть в тюрьму, сказал: нет, я сяду только в женскую. Тут его не могут посадить в тюрьму, потому что — а что с ним делать? В мужскую его не посадишь, он себя чувствует женщиной. Натянул шляпу, накрасил губы, надел солнечные очки, правда, с бородкой, но ничего страшного. «Все, я чувствую себя женщиной».

История такая, пока они там в Германии разбирались, куда же его теперь девать, он пошел в паспортный стол, сказал: вот мои документики, я теперь женщина, дайте мне новый паспорт. Ему дали новый паспорт, и он благополучно покинул государство. Потому что невыезд у него стоял на мужской его паспорт.

АЧ. То есть

Керенский, который уехал в женском платье, как известно, из Зимнего, в XXI веке теперь выглядит так.

ОП. Угу.

ИК. Прекрасно.

ОП. Появились новые схемы отходов.

СУ. Система сама себя перехитрила.

ОП. Да, да. Такие моменты есть, они показывают, насколько это все абсурдно, это мракобесие. Я в Германии пыталась донести до народа: ребята, если мы от этого не защитимся, то это нас сожрет. Практически это уже сожрало Германию. Как культурно, так и экономически.

СУ. Давайте разъясним для себя в первую очередь, по поводу элементов социального контроля немецкого и традиций его. Насколько мне известно, только в 1977 году в ФРГ женщинам вообще разрешили на работу устраиваться без письменного разрешения от мужа. Когда в ГДР уже все были равноправны.

ОП. Но там все были товарищи.

СУ. Тем не менее, равноправные. Тем не менее, в ФРГ сохранялись серьезные ограничения, которые жестко удерживали женщину в рамках. Это было возложено на мужа, что за пределы Kinder, Küche, Kirche не выходить. Церковь, кухня и дети. Под давлением соревнования с ГДР пришлось женщину освободить. Но это произошло только в конце 70-х. Насколько я помню, [были] массовые демонстрации.

После объединения с ГДР пришлось сделать равноправными женщин. Пришлось. А потом все вернулось на старые добрые рельсы. Нужно делать аналоги. Что такое было гестапо? Выделили из полиции подразделение, которое обладало правом превентивного ареста. Все остальные должны были соблюдать процедуры. А гестапо могло делать это как хотело.

Я вижу это старое доброе желание держать человека в узде. Есть две сферы, где контролируют. Сфера финансов, где есть презумпция виновности. Налоговая когда заподозривает, что кто-то не платил налоги, сразу ему – щелк! — а потом иди разбирайся, сто лет будешь разбираться. У нас, кстати, точно так же работает.

А женщину – [контролируют] с помощью детей.

АЧ. И мужчину, я извиняюсь.

СУ. Имеется в виду, что есть два инструмента, которыми пользуются, где есть презумпция виновности. С моей точки зрения, это просто возвращение на круги своя. И никогда по-другому не было.

Это немецкая традиция — держать всех на поводке. Кто сильно пробует длину поводка, его надо одернуть.

Я вижу в этом возвращение к традициям.

ОП. Ну да, эта радикальность, тотальность, тоталитаризм, я бы даже сказала, в немецком [политическом сообществе] особенно наблюдается в партии зеленых эта радикальность: либо вы с нами, либо вы против нас. Я это всегда называла зеленым фашизмом.

В одной из моих речей было, что я назвала это зеленым фашизмом, вернее, экофашизмом. И президент сделала мне замечание, сказала: я делаю вам замечание, а депутату допустимо три замечания. И тогда депутат исключается из этого заседания. Я сразу сказала: сделайте, пожалуйста, два, потому что я еще раз повторюсь. И в следующем предложении еще раз обхаяла этот зеленый фашизм.

Это наблюдается во многих сферах. Это было видно во времена короны, что признавалось лишь исключительно одно мнение. Это было видно после начала СВО, когда англосаксы сказали немцам, что они думают по этому поводу, и они приняли решение, что они поддерживают Украину. Ничего другого не признается вообще.

Тут, я думаю, это даже не возвращение к каким-то старым добрым корням или желание — хоть зеленый фашизм, но главное фашизм — немцев. Ну да, может быть, история и циклична в каких-то вещах, все-таки поколение, которое помнило, что такое получать люлей от русских, вымерло. И новое поколение подросло, думая, что они учли ошибки прошлого, смогут в этот раз победить.

Но,

как говорил Отто фон Бисмарк, я знаю сто способов раздраконить русского медведя, но не знаю ни одного, как его успокоить. Это немцы, к сожалению, забывают.

Я не думаю, что это какое-то возвращение к традициям у них или что-то подобное. Я думаю, что это, наоборот, стремление не признавать многополярность нового мира, который формируется, потому что в этом новом мире у них нет места.

Это очень хорошо показал в последних встречах Трамп, когда фон дер Ляйен, Мерц и все остальные, как школьники, сидели в коридоре и ждали, пока Трамп их примет. Это последние поползновения политически умирающего гегемона, который теряет свою значимость в мире. Мы это видим и на примере с Китаем. Еще во времена Анналены Бербок последний, с кем китайцы общались на одном уровне, это была фрау Меркель.

Фрау Меркель допустила очень много ошибок в своей политике в Германии. По идее, она поставила Германию на те рельсы, куда Германия сейчас летит.

СУ. Весь курс восточной политики – это результат политики Меркель.

АЧ. Тем не менее, бабушка, конечно, на фоне нынешних выглядит как действительно образец мудрости, взвешенности.

ОП. Она наименьшее зло. Я скажу честно, никогда бы не подумала в 2021 году, когда шла на выборы, что я захочу вернуть Меркель. Да, она была злом, но она была наименьшее зло для Германии, она по крайней мере было хоть каким-то дипломатом. Со времен Анналены Бербок китайцы вообще перестали с нами разговаривать, с немцами, на тот момент.

Они отказались от пресс-конференции общей, они вышли на одну из первых, на которой они еще все-таки думали – ну, привезли тут какую-то, поговорим с ней. Во-первых, ее не встречали, это еще одно. Пришлось ее персоналу выйти и снизу стоять, чтобы хоть какие-то кадры были для немецкой прессы.

АЧ. Ну, это как Зеленский недавно. Его тоже в Вашингтоне никто не встречал, он там пилотов выводил тоже.

ОП. Ну да, чтобы хоть кто-то ему руку пожал.

Получается, она начала китайцев со своей feministische Außenpolitik [(нем.) – феминистская внешняя политика] — типа женская внешняя политика должна быть вот такая.

Еще до Второй мировой, когда ввели право идти на выборы женщинам, все дальше и дальше продвигались права женщин в Германии. На тот момент в России это все уже было, но вот — в Германии. Наступил такой момент, когда женщины стали не только равноправными, они начали требовать для себя каких-то плюшек.

Видя, что женщины получают какие-то плюшки, мужчины сказали, что так не пойдет. Вроде подавить женщин уже нельзя. Слишком много прав мы им дали.

АЧ. А давайте мы тогда все будем женщинами.

ОП. Вот! А если каждый может быть женщиной? Мол, я тоже хочу плюшки. Я просто пойду, актом волеизъявления стану женщиной, получу новый паспорт. И даже старый ордер на арест ко мне неприемлем.

АЧ. Не говоря уж про все претензии к мужскому шовинизму и всему прочему.

ОП. Да, правильно. Но, что тоже немаловажно. Меня как-то спросили: ну хорошо, я решил это сделать, я пошёл, я сделал, я решил, что я белочка.

Мне выдали документы, я пожил полгода белочкой, я понял: я не белочка, я рысь. В Германии это предусмотрено. Один раз в год вы можете пойти и поменять.

И вам выдадут новый документ.

СУ. А у рыси налогообложение такое же, как у белочки?

ОП. У человека, который чувствует себя рысью, да. У рыси, которая чувствует себя человеком, нет.

СУ. Вот какие варианты.

ИК. Интересно.

СУ. А с помощью этих махинаций можно какие-то экономические плюшки получать? Мужчина и женщина — понятно. А махинации с полами новыми?

ОП. Конечно, есть. Сейчас суд в Германии разбирает одно судебное дело, громкий тоже процесс.

В Германии предусмотрена у полиции следующая иерархия. Если два одинаково образованных человека — по уровню образования, по выслуге лет — претендуют на одно и то же место, то по закону обязаны взять женщину. Ну, потому что считается, что она как мать имеет [право].

АЧ. Позитивная дискриминация.

ОП. Да-да-да. И в Германии мужчина, которому надоело каждый раз баллотироваться на какое-то место внутри этой структуры и каждый раз проигрывать какой-то женщине…

ИК. Я даже знаю продолжение.

ОП. Решил: я тоже могу быть женщиной. Надел юбку, пришел, сказал: я себя чувствую женщиной, дайте мне это место. Ему дали, повысили. Но внутри структуры кому-то это не понравилось. Сказали: стоп, стоп, стоп, стоп. Если это прокатит, то у нас скоро одни бабы официально будут работать. Это нужно искоренять.

АЧ. Упорядочить.

ОП. Да, изначально. И поэтому сейчас пошло это судебное разбирательство, что это значит. Либо он правда решил, что он вдруг стал женщиной, либо это какие-то махинации. Потому что это же и повышение заработной платы.

ИК. Пойди докажи.

АЧ. А вот здесь как раз включается механизм типа ювенальной юстиции. То есть он должен на основании каких-то своих критериев решить, искренне человек разоружился перед партией или симулирует.

ИК. А как доказывать-то?

АЧ. Никак. Нам же Ольга как объяснила? Никак.

Это теперь товарищ комиссар решает, какой-то внутри государства в государстве, и выписывает соответствующий штамп: халяль.

СУ. Поэтому нужен орган с правом превентивных [мер:] ареста, без судебных [процедур].

ОП. И он практически уже создан.

ИК. Ольга, такой еще вопрос. Вы пока отвечали на вопрос Семена, коснулись уже современной немецкой политики. Какая вообще сегодня логика того, куда Германия движется? Вы упомянули, что люди там понимают, не понимают, в каком сейчас состоянии в целом политика Германии, в каком состоянии экономические процессы и так далее. К чему все идет? Мы же видим, у завода Porsche серьезные проблемы.

ОП. Volkswagen, Audi.

АЧ. Мы что видим? Мы видим, первое, экономический спад, заводы закрываются, производство падает.

ОП. Вывоз производства еще.

АЧ. Да, переезжают в другие страны. Второе. Элита политическая стремительно глупеет.

ИК. Ну, вспомним Бербок.

АЧ. Да нет, мы вот сейчас смотрим кино «Дорогой Вилли».

ИК. Да-да-да.

АЧ. Какие люди! Титаны, в 60-е и 70-е. Титаны, которые могли мыслить категориями действительно глобальной мировой политики. Уже про фрау Меркель такого не скажешь. Когда она на голубом глазу говорит, что – ну мы подписали Минские договорённости для того, чтобы их не выполнять, и ни дня не думали, что это уже…

ОП. Но ей, видать, перестали давать ее таблетки. И она начала говорить, что думает.

АЧ. Но, опять-таки, Меркель отличается от дорогого Вилли примерно так же, по шкале деградации, как эти нынешние Шольц, Мерц и Бербок отличаются от Меркель.

Это же на наших с вами глазах произошло. Мы родились, детьми были еще, были эти вилли.

ИК. Плюс эти все унижения от «северных потоков». Поляки просто послали немецкое руководство.

АЧ. Куда это едет-то? Куда идет Германия, грубо говоря?

ОП. Это очень сложный вопрос, потому что, во-первых, я не матерюсь, а описать по-другому это будет очень трудно.

АЧ. Ответ сибирский скорее, чем немецкий.

ОП. Отмороженный.

В большинстве своем в нашей жизни, в обществе — как принято?

Одноглазый среди слепых — герой. А в Германии сейчас наоборот.

Здравомыслящий человек считается белой вороной и исключается из этого деградированного общества. Человек, который в состоянии сам мыслить, который мыслит критически и доносит эту мысль, или пытается донести эту мысль до общества.

Его пытаются сперва высмеять и выставить каким-нибудь идиотом.

АЧ. Putinversteher, вот мое любимое слово.

ОП. Кстати, орден, который я уже получила, орден славы, мой единственный немецкий орден, который я получила. Putinversteher? Нет, еще я получила Putins beste Frau [(нем.) – лучшая женщина Путина]. Я тогда «Бильд» спросила: а Владимир Владимирович вообще знает, что я его beste Frau?

АЧ. У вас много к нему вопросов. Во-первых, где деньги? Во-вторых, знает ли он?

ОП. Да, обязательно нужно организовать встречу, потому что у меня накопились вопросы, ввиду моей деятельности.

К сожалению, на данный момент я вынуждена констатировать, что то немецкое общество, которое понимает, что происходит, не может — не то что не в состоянии, не может, им не дадут раскрыться, им не дадут — донести эту информацию, потому что с ними воюют всеми способами. И это реальная война.

Как это было со мной, когда берутся за детей. Когда наступают реальные такие моменты. В «Альтернативе для Германии» мы наблюдали за последние несколько месяцев, были муниципальные выборы…

АЧ. Там сколько-то депутатов перемерло, просто на ровном месте.

ОП. 16 депутатов умерло. Причем самый важный для меня аспект был, что уголовные дела практически нигде не были открыты. Открыли только там, где понятно, что человек умер не своей смертью. Грубо говоря, там топор в спину. Ну, там понятно. Причем самое интересное, уголовное дело открыли и сразу же закрыли, констатировав суицид. Такой типичный суицид.

АЧ. Топор в спине, да?

ОП. Три выстрела в затылок, как я люблю шутить. Мы не знаем стопроцентно, как все было, потому что защита личных данных действует в Германии, а родственники умерших — или погибших — людей отказались категорически с нами общаться.

ИК. Я прошу прощения, можно я сейчас вклинюсь? Мне прямо совершенно непонятно, для чистоты понимания. Хорошо, у власти мурзилки — то Шольц с подбитым глазом, то Мерц, ну ладно, Меркель еще какая-никакая была.

Хорошо, кто тогда эти силы, которые фактически затыкают рот всем, кто пытается хоть как-то…

АЧ. Действительно, тут есть противоречие. С одной стороны, вроде мы видим очень слабых людей в элите, а с другой стороны, мы видим некую железную руку, которая этой самой железной рукой осуществляет свою политику и давит несогласных, в общем, не разбираясь в средствах. Как это?

ОП. Легко и просто.

Это было очень заметно, когда госпожа Меркель была с визитом в Америке на тот момент, и стало известно и понятно, что ее телефон прослушивается американскими спецслужбами.

АЧ. Да.

ОП. Мило улыбнувшись, она сказала: ну это, конечно, прецедент, который среди друзей не делается. И на этом тема была закрыта.

Что творится в Германии в рамках демократии, для меня стало понятно, когда госпожа Меркель также опять находилась с визитом, где-то в Африке. К сожалению, она потом вернулась. Но даже из Африки, когда в Тюрингии избрали неугодного ей премьер-министра, причем не от какой-то радикальной партии, а от партии либерастов, как я их люблю называть.

АЧ. СвДП?

ОП. FDP. Их избрали, и товарищ <…> не прошел на тот момент.

АЧ. Freie Demokratische Partei.

ОП. Да. И госпожа Меркель позвонила из Африки и сказала: это надо переизбрать. И это просто переизбрали. И никто даже не возмутился.

Самое интересное, они даже не поленились какое-нибудь уголовное дело сфальсифицировать на него, еще что-нибудь. Они просто сказали: иди. Если бы он добровольно не ушел, вот тогда появились бы уголовные дела.

Почему люди, видя это, ничего не делают? А потому что эти люди, видя такие примеры, как меня, которые с четырьмя детьми, грубо говоря, уснули депутатом, а проснулись бомжами, они видят такие примеры, как эти депутаты, которые, не желая соответствовать требованиям властей по непонятным причинам, ушли из жизни.

Когда мы об этом общались с немцами, они мне сказали: Оля, ты не представляешь, как мы рады, что ты уехала. Не в том контексте, что мы рады от тебя избавиться, а в том контексте, что ты в безопасности. Я говорю: да нет, вы что, серьёзно думаете, что я попала бы в этот список необъяснимых смертей? Они говорят: попала? Бери выше, мы думаем, что ты бы его возглавила, скорее всего.

Когда люди, даже где-то в душе не согласные с этим, начинают высказываться по этому поводу, но видя примеры с теми, что происходит, которые слишком громко это заявили, они просто замалчивают свой гнев, пытаясь выжить.

Наверное, все-таки [расскажу] на примере ювенальной юстиции. Почему я использую с удовольствием этот пример? Потому что он очень яркий, и эта семья дала мне одобрение о них рассказывать. Семья, мать русская немка, отец русский, но выходец из кавказской республики, не буду говорить откуда, но выходец из кавказской республики.

На тот момент они относительно недавно жили в Германии. Вернее, папа еще очень плохо знал немецкий язык. И когда они пришли на родительское собрание в школу к одному из сыновей, учительница с гордостью начала рассказывать про планы на этот учебный год.

В эти планы входил так называемый Pride Day. Это один день в году, когда все дети должны жить жизнью другого пола. Потому что, например, вы родились в теле мальчика, а вы, может, в душе девочка.

АЧ. Ну да.

ОП. Но вы же не знаете, потому что вы не пробовали.

АЧ. Это как раз транс-повестка, да.

ОП. Да. Поэтому в принудительной форме —

это не добровольная программа, это в принудительной форме — все должны жить жизнью другого пола.

Для девочек-то небольшая проблема надеть брюки, юбку, даже галстук. А вот для мальчика, если тем более душа его с этим не согласна, надеть юбку, блузочку, туфельки — так себе удовольствие.

В общем, когда этим родителям начали рассказывать о том, что в этом году мы будем праздновать Pride Day, мы оденем ваших сыновей. Если у вас нет дома юбки, не волнуйтесь, мы все купили. Мы выделили деньги на визажиста, который будет детей красить. Причем момент такой был, эта школа буквально несколько лет до этого требовала экстраденьги из бюджета, потому что у них не было денег отремонтировать унитазы.

На унитазы денег нет. То бишь, срать ходите домой. Но юбку мы вашему сыну наденем, на это деньги были. И накрасим. Этот папа, наверное, потому что еще не совсем понимал, как эта система работает, решил высказать свое негодование по этому поводу: как так? Моего сына будут одевать в юбку насильно?

Он, как я уже упомянула, плохо говорил на немецком, поэтому со своим плохим немецким, но уверенным русским матом он объяснил, что не согласен с тем, чтобы его сына переодевали. Эта история для этой семьи закончилась очень плохо.

У них изъяли всех четверых детей.

И другие родители, сидя в этом классе, которые тоже не согласны, но помня этот ярчайший пример, где мы почти три года отвоевывали этих детей обратно… Мы вернули этих детей, но момент важный — когда мы вернули этих детей…

Когда их забрали, младшему сыну было три годика. Когда их вернули, ему было шесть. Он не помнил родителей. Почему этих детей просто вернули? Потому что мы этих родителей официально развели. Мама сказала: да, папа у нас радикал, сумасшедший, а мы не знали. Поэтому, слава богу, мы теперь развелись, мы ему детей не дадим, не покажем. И матери вернули детей. Бракоразводный процесс в Германии тоже очень долгий. Там не только суды были из-за ювеналки, там еще этот бракоразводный процесс длился.

В общем, через три года этих детей вернули матери, она благополучно выехала с ними на территорию Российской Федерации, папа благополучно поехал следом, потому что в Германии этой семье не дали бы воссоединиться никогда. Понимаете?

ИК. Это ужасно, это просто какое-то поле для экспериментов

СУ. Для чистоты понимания. А возможны ли эти методы, на уровне схемы очень похожие на методы гестапо, без такой народной черты как доносительство, оно же стукачество. Я в Германии никогда не жил, не работал, но все мои одноклассники, кто переехал, отмечали эту черту очень сильно.

ОП.

Стукачество — это для немцев до сих пор святое. Тут неважно кому доносить, лишь бы доносить.

Буквально недавно проходили военные учения. Полигонов не хватает, потому что воинскую обязанность же убрали в Германии. Полигонов не хватает. И они на каком-то частном участке, договорившись с хозяином, решили: можно мы будем проводить у вас учения? У вас очень удобный участок. На что хозяин сказал «да», подписал договор, и вот они там проводят.

Соседи, увидев, что кто-то карабкается по соседнему участку, конечно же, позвали полицию. Молодые солдаты, ползающие по какому-то участку, понимая, что у них учения, но не совсем понимая, что им делать, просто ползут из точки А в точку Б, и вдруг их начинают окружать какие-то странные люди.

Они, думая, что это часть учения, открывают по ним огонь холостыми патронами. Полиция, понимая, что по ним открывают огонь, начинает отстреливаться. И только благодаря ужаснейшей подготовке, как полиции, так и бундесвера, никто не пострадал и не погиб. Одного, по-моему, слегка ранило, если я не ошибаюсь.

Поэтому это «доносить», к сожалению, все еще осталось. Тут, наверное, вряд ли что-то поменяется, потому что это поощряется.

СУ. Тогда такие схемы, как с ювенальной юстицией, будут всегда работать в такого типа обществе.

ОП. А тут не обязательно доносить, понимаете, потому что они сами этих жертв находят.

Это целая система. Наверное, надо все-таки рассказать, как она работает в Гамбурге, чтобы понять, что это один рычаг давления на родителей и на общество. Одно точно.

Вся эта школа никогда больше не будет запрещать своим детям надевать юбку на ЛГБТ-парады, потому что они понимают, что им грозит, если они возмутятся.

Поэтому, конечно же, это такой метод воспитания.

Но есть еще и другая схема. Из гамбургского бюджета — я сейчас говорю про Гамбург, потому что там я знаю цифры — из гамбургского бюджета, просто чтобы ровные цифры брать, назовем, выделяются деньги ежегодно на попечение, скажем, 5000 детей.

Работает целая система. Это воспитатели, это психологи, это юристы и многие другие, которые работают в этой схеме. Это родители, которые берут детей под опеку, не усыновляют, не удочеряют, а под опеку. Это поощрение людей, которые угодны системе, это ЛГБТ-семьи новые, им с огромным удовольствием, прям приоритизированно выдают детей. Получается, вся эта система зарабатывает на этом.

Ну вот, в Гамбурге все хорошо. И детей для изъятия нет. Все родители адекваты, все прекрасно, все замечательно. Сенат на это смотрит год, два, три и говорит: слушайте, мы вам выделили примерно, скажем, на 5 тысяч, а у вас там максимум 2 тысячи детей. Ну давайте-ка мы сократим ваш бюджет. Зачем вам столько денег, зачем вам столько бестолочи, персонала, который бегает без применения. Мы их куда-нибудь в другое место отправим, а вам сократим бюджет. У вас же никогда нет больше 2 тысяч детей.

Поэтому эта цифра должна всегда держаться. Лучше всего, конечно, в первую очередь взять детей, которые неугодны системе, из этих семей. А вторая часть, это уже когда цифр не хватает, то начинают брать всех, и тех, кто из неблагополучных семей.

Самый важный момент, наверное, в Гамбурге, по крайней мере, точно —

из мусульманских, исламских диаспор детей практически не изымают.

ИК. Надо думать.

ОП. Был плачевный опыт. Причем плачевный опыт не у мусульманской семьи в этом плане, а у ювенальной юстиции.

Не буду сейчас стопроцентно историю пересказывать, потому что здесь я просто не имею права это делать. Это не разглашается. Но, скажем, сконструируем случай, который на этот похож, чтобы понять суть происходящего там.

Ювенальная юстиция изымает ребенка из мусульманской семьи, из какого-то клана, где реально ребенка бьют, не кормят, еще что-то подобное. Человек от ювенальной юстиции, подписавший документ о изъятии ребенка, исчезает, просто бесследно. Никто не знает, где он.

Человека нет, но кто-то же должен дело вести дальше. Передают следующему. И вы не поверите, следующего постигла та же участь.

Представитель мусульманской диаспоры приезжает к представителю ювенальной юстиции и говорит: когда-нибудь у тебя закончится персонал. С тех пор их не изымают.

ИК. Классно.

ОП. Вот примерно так мусульманская диаспора решила эту проблему.

СУ. Это форма профсоюзной защиты.

ИК. Очень эффективно решила, кстати. Как мне кажется.

Мы тут вспомнили фильм, сериал, точнее, «Дорогой Вилли», хороший, интересный сериал, и хороший повод вообще поговорить про то, как раньше устанавливались контакты между нашими странами, казалось бы, в очень сложные периоды, если даже посмотреть сериал, как давили американцы на Вилли Брандта. И как в нашем руководстве тоже не хотели, чтобы какие-то вопросы…

АЧ. Громыко жестко был против.

ИК. Да-да-да. Громыко и Суслов.

АЧ. Ну, и там сидели еще партийные товарищи. Хоннекер.

ИК. И вот глядя на сегодняшнюю ситуацию, как сейчас, опять же, американцы-англосаксы влияют на политическое руководство, которое, как мы поняли, как Алексей называет, просто сплошь — мурзилки. Сейчас можно ли вообще попробовать хоть что-то, какой-то диалог наладить? Хоть как-то найти каких-то людей в германской политике, с которыми можно разговаривать.

АЧ. Ну, может, не в политике, может, в бизнесе.

ИК. Где угодно, да. Где угодно.

ОП. Такие люди есть. Конечно, они там живут очень опасной жизнью.

Внутри «Альтернативы для Германии» сейчас опять разразился скандал, потому что было несколько желающих депутатов поехать на BRICS Summit, но в конце концов остался только один смелый, остальные сдулись, побоявшись угроз Алисы Вайдель, которая напрямую сказала: буду исключать из партии.

Россия очень долго делала ставку на «Альтернативу для Германии». Я знаю эту структуру изнутри. Ставку можно делать на отдельных членов этой партии, но не на саму партию. Алиса Вайдель – это однозначно пронатовская сила, которая внутри этой партии будет партию вести именно в этом направлении.

АЧ. Ну и, кстати, про-ЛГБТ тоже.

ОП. Нет, тут не надо обижать ее жену, она все-таки не член «Альтернативы для Германии», ее жена. А Алиса Вайдель даже не в Германии живет, она живет в соседнем государстве, но с удовольствием решает политику Германии и уж тем более направление «Альтернативы для Германии».

К сожалению, здесь стоит констатировать, что партия внутри… Когда я вступила в партию, наверное, еще не так сильно работал этот фильтр.

Сейчас «Альтернатива для Германии» работает на то, чтобы стать пригодной для коалиции.

А это, к сожалению, для того, чтобы тебя пропустили и начали поддерживать американцы, а по-другому, особенно на западных территориях, вообще не взрасти.

Я редкое исключение, которое вообще смогло взрасти на западной территории, с моей повесткой дня. Вот как-то проскочила я. Наверное, именно потому, что они не рассчитывали на то, что я проскочу, они не стали изначально меня не пускать или не допускать до выборов.

АЧ. Ну или недооценили значимость этой повестки.

ОП. Да, наверное, это в совокупности все было. В «Альтернативе для Германии» можно делать ставку, но только на отдельные личности. На всю партию — нет.

«Альтернатива для Германии» на западных территориях – это абсолютно другая «Альтернатива для Германии», чем на восточных территориях.

Особенно в Тюрингии.

Бьорн Хеке, с которым я на протяжении практически всей своей политической деятельности тесно дружила. Я знаю и понимаю, что несмотря на то что немецкие СМИ его часто демонизируют, выставляют нацистом, фашистом, не соответствуют фактам, потому что с этим человеком много лет я общалась.

Самое интересное, у него, по-моему, две машины были на тот момент, когда мы с ним встретились первый раз, и одна из машин у него «Лада Нива». Мы как-то разговаривали, я говорю: почему ты на избирательные мероприятия не приезжаешь на «Ладе Ниве»? Он говорит: ну это же рабочая машина. У меня дом, у меня свой дворик, это рабочая машина.

Я говорю: да, но она культовая. И буквально через какое-то время он приехал на мероприятие в рамках избирательной кампании на своей «Ладе Ниве». И это был большой резонанс. Причем он ее купил не для того, чтобы понравиться концерну «Лада», а потому что она правда удобная.

Конечно, такие люди искренне готовы работать над улучшением германо-российских отношений. Потому что

на восточных территориях в рамках денацификации работал Советский Союз. Да, он вмешивался в какие-то административные дела, но он не отучал немцев любить себя и свою нацию и не приучал их ненавидеть все русское,

что происходило на западных территориях. Вот там англосаксы вместе с американцами…

АЧ. Ну да, я это, кстати, ловил сам, когда тоже был, особенно, условно, Рейнланд, Франкфурт, где я в свое время много поездил.

Ощущений два. Что в первую очередь их как-то научили не любить немецкое.

ОП. Да.

АЧ. Они немцы как бы очень антинемцы, эти западные.

Ну и второе, конечно, их учили не любить русских.

Не любить себя и не любить русских. Два аспекта.

ОП. Да, и это сделали довольно-таки успешно.

И когда люди удивляются, ну как могут молодых людей сподвигнуть на джихад? Ну а как могут немцев сподвигнуть на уничтожение своего государства, своей национальной культурной идентичности?

Я сейчас не говорю про национализм, я сейчас не говорю про какие-то радикальные вещи. Я говорю про здоровый патриотизм, любовь к своей нации, к своей культуре. Да, принятие всех сделанных ошибок.

АЧ. Это все уже маркировано и обфлажковано.

Как только ты начинаешь что-то говорить о любви к немецкой культуре, там сразу же вывешивают флаги.

ОП. Единственный шанс в Германии вывесить флаг немецкий, это во время футбола. Это единственная возможность на своем участке взгромоздить флаг без того, чтобы тебе его кто-то содрал, поджег или поджег тебе дом. Вплоть до того, что люди на машине приделывают флажки, и молодежь ходит и их просто обламывает.

Во времена футбола даже. Просто их обламывают. И были моменты, когда их ловили на этом и спрашивали, а почему вы это делаете. Это признак, говорит, Nationalstolz, гордости за свою нацию, и это неприемлемо в нашем государстве. Причем напрямую.

Я помню, как-то доктор Александр Гауланд приезжал в Гамбург с очередным докладом, и мы общались в ратуше, задавали ему вопросы, и снизу, в фойе, антифа штурмовало здание. Они внизу в фойе, в ратуше скандировали: «Уничтожим Германию», «Nie wieder Deutschland». Они внутри сената скандировали такие лозунги.

Доклад доктора Гауланда был о том, что сколько Германия тратит на интеграцию и на то, чтобы для людей, которые приезжают или попадают к нам в Германию на тот момент из других стран, провести интеграцию, социализацию, как их можно привлечь в наше государство.

В конце этого доклада я спросила доктора Гауланда. Я говорю: один вопрос, наверное, даже риторический. А вот тех, кто там снизу скандирует «уничтожим Германию», их как-то можно социализировать в наше государство? Потому что они-то немцы. Они родились и выросли в Гамбурге. Но они стоят и реально скандируют такие лозунги.

Господин Хабек, который в предвыборной кампании сказал, что для него не существует понимания предательства Родины, потому что у него нет такого термина, как Родина. Для него он просто не существует. И нет такого понятия, понимания, что такое Родина. Нет этого чувства, говорит он. И такой человек стал вице-канцлером.

Если бы российский политик сказал, что для меня не существует предательства Родины, потому что для меня не существует Родина как таковая…

АЧ. Такое было возможно еще лет 25 назад, ну там 30.

ОП. Слава богу, переросли.

АЧ. Ну переросли, да.

ИК. Но это не в таких формах, конечно.

АЧ. Нет, ну существовало, да.

СУ. Великий сатирик, постсоветский советский Жванецкий. Цитата:

Моя мечта — разровнять то место, где была Россия, и построить что-то новое.

Я напоминаю. Он легальный вообще.

ОП. А можно вопрос? Он какой национальности? Подождите, есть русский по понятиям, а есть национальность. Какой он национальности?

АЧ. Так, сейчас вы нас на опасную дорогу толкаете.

СУ. Не, очень просто. У любого человека, рожденного до 1991 года, есть свидетельство о рождении, где написана национальность.

ОП. Поэтому я и спрашиваю.

СУ. Ну а что, со Жванецким все понятно, кто он. Одессит, еврей, скорее всего. Но я не заглядывал в его национальность.

ОП. На этом закончим. Особенно для немки эту тему развивать нельзя. Несмотря на то, что я самая русская немка, как констатировал когда-то Андрей Афанасьев, все-таки у немцев это очень больная тема.

СУ. Ну, погодите, как — больная тема? Немцы уже давно вкладываются в сионистов, это одна из форм нацизма. Зеленский — это тоже форма фашизма. Ну погодите, а сколько евреев переезжало в Германию под эту тему? Реализовывались, а потом назад на постсоветское пространство возвращались и поучали, как надо жить правильно.

Не только же немцев шло возвращение в Германию. Евреев же активно привозили в Германию. У меня одноклассников куча по этой теме поехало.

ОП. Да, но, наверное, тогда стоит и упомянуть, что и Гиммлер считал себя сионистом.

АЧ. Вот это, кстати, новость. Мимо меня прошло.

ОП. Нет, он считал себя сионистом. И даже есть аудиозаписи, когда он говорил на эту тему. Процитирую его, он говорил: я должен затронуть самую сложную тему в этой нашей борьбе за наш новый прекрасный мир немецкий.

АЧ. Орднунг.

ОП. Как мы будем истреблять евреев. Когда он об этом рассказывал, он называл себя при этом сионистом. Первертированная форма.

ИК. Интересно.

АЧ. Нет, как раз понятно. Как раз понятно. Вот смотрите, ведь Герцль с Жаботинским, они о чем? Что все проблемы евреев оттого, что у них нет своего государства. И все, что нужно сделать, это просто стать нормальной нацией, такой же, как все остальные. Вернуться на историческую родину, построить там свое государство. Не важно, кто там сейчас живет, это технический вопрос. И все.

ОП. Но Гиммлер и Геббельс хотели их переселить в преисподнюю. Тоже стоит упомянуть.

АЧ. Ну, не сразу. Там был же проект на Мадагаскар их куда-то переселять в 30-е. Потом только уже решили, что все-таки…

СУ. Аппетит приходил во время еды. Чем больше власти получали, тем больше включалась фантазия нацистская.

АЧ. Ну, это, что называется, плюсквамперфект, дела давно минувших дней все-таки. А для нас в этой актуалке важно что? Раз уж мы сюда.

Что жупел холокоста тоже является одним из стандартных, краеугольных камней, в том числе и современной немецкой политики. Это, кстати, приводит к анекдотическим историям, типа требований Польши о репарации. Поляки решили, что их тоже холокостили, и тоже предъявили немцам счет.

ОП. Поляки периодически предъявляют немцам какие-то счета.

АЧ. Да, это дело понятное, знакомое тоже. Мы тоже знаем.

СУ. Все должны платить и каяться.

АЧ. Платить и каяться.

СУ. Но через правильный банк.

АЧ. Да, но здесь для чистоты понимания — все-таки это миссия нашего проекта, формата, подкаста и так далее — мне кажется, что с этой темой как раз очень важно именно из новых реалий по-философски, что называется, переразобраться.

Что я имею в виду? Что очень многие запреты, о которых в том числе и вы нам рассказывали, самые-самые разные, все время маркируются флагом: вы что, хотите, чтобы в той или иной форме вернулся нацизм? Мы не позволим, чтобы в той или иной форме вернулся нацизм.

Именно под этим флагом и насаждается ЛГБТ, в том числе сплошь и рядом с упоминаниями того, как при Гитлере относились к меньшинствам. И вся эта миграционная политика с упоминаниями про расовую теорию. И все эти проявления немецкого патриотизма. Они душатся на корню: вы что там?

ИК. Немцев в ловушку загнали?

АЧ. Да, да. Это какая-то такая история. Причем, судя по всему, из нее выхода-то не просматривается. Уже давным-давно не осталось никого в живых из тех, кто виновен в преступлениях. Тем не менее, получается, что и следующие, и последующие, и переследующие поколения, они уже осуществляют этот самый геноцид немецкого народа именно под этими лозунгами.

ОП. Добавить практически нечего. Вы правильно констатировали. Немцев загнали в эту кабалу страха перед возрождением нацизма. В Германии есть такая даже пословица «Es ein Bürger unbequem, wird er plötzlich rechtsextrem», что в переводе означает «как только человек становится неудобным, он сразу же становится правым радикалом или нацистом». Его титулуют сразу этим же.

Это самое страшное, что может произойти с человеком. Если ему официально привесят титул, после 2022 года это Putinversteher, самый страшный титул.

АЧ. Это хуже нациста.

ОП. Да-да-да, это хуже нациста. А до этого это был именно титул нациста. Если человеку привесили где-то в массмедиа этот титул, он уже практически не мог отмыться. И тем самым, конечно же, его убирали из медийного пространства. Потому что с нацистами никто не общается. Это чувство вины.

Немцы всегда очень лояльны к тому, что правильно, что им преподносят как правильное.

АЧ. Это был мой следующий вопрос, заготовленный.

СУ. Правильно — в смысле упорядоченно? В этом смысле?

АЧ. В смысле — на стене висит набор правил, которые надо соблюдать. Любимая фраза, это шутка, по-моему, Ленина, что

в Германии никогда не может быть революции, потому что все революции в Германии строго запрещены.

ОП.

Это во-первых. А во-вторых, если им придется штурмовать вокзал, они сперва купят билеты, потому что без билета нельзя на платформу выходить.

У немцев это все упорядоченно. И если в свое время фюрер, я сейчас не имею в виду только Гитлера, любой, кто их ведет, прописал им, как нужно ходить, как нужно дышать, они это будут так делать. Понимаете?

Появился фашизм-то даже не в Германии, а в Италии, и итальянцам стало понятно, что их герой дуче, который, кстати, сегодня, опять же, у них разрешен, а Гитлер в Германии запрещен, но когда стало понятно, что с ним каши не сваришь…

АЧ. Главное у итальянцев — упорядочить этот…

ОП. Нет, ну почему? Они же пошли за ним, они пошли за этим фашизмом. По его примеру, ему подражая, в свое время Гитлер решил штурмовать Берлин.

СУ. У них была идея пограбить новые колонии, в этом они совпадали. Никакой другой идеи не было.

ОП. Ну да, враг моего врага – это мой друг. Примерно по таким критериям они и сошлись в свое время. Но когда в Италии стало понятно, что с дуче каши не сваришь, они его сами вздернули. А немцы ведь с фюрером еще в бункере и детей своих убивали. Шли люди до конца с ним. Понимаете? Это лояльность.

Используя эту лояльность, нужно прививать новые ценности. Для этого нужно убрать ценности, которые действительно создают фундамент для консолидации общества, как, например, веру, здравый смысл.

Нельзя просто так убрать у людей все ценности и им ничего не дать взамен. Нужны новые.

Ну, как курица, наседка. Если просто все яйца из-под нее убрать, она встанет и уйдет. Но если день за днем ей эти яйца менять на камни, она будет высиживать камни. Так и немцам подменили эти камни, и вот они с ними таскаются.

ИК. Немцы к войне готовятся? Сейчас в Европе прям разгоняется этот нарратив.

ОП. Скажем так, немецкая власть пытается немецкое общество подготовить к войне. Это соответствует фактам. Молодое поколение не готово брать оружие в руки, потому что они выросли с такими лозунгами, как уже вышеупомянутый Хабек: нет предательства Родины, потому что не существует понятия Родина.

АЧ. Ну, и потом их в девочкины платья одевали в садике. А все-таки из трансгендеров, конечно, дееспособную армию, как-то трудно себе представить.

ОП. Да, поэтому есть такой, конечно, момент, что сейчас это поколение нужно переформатировать. И за это взялись немецкие власти. Это — да. Проходят боевые учения, причем они проходят уже не просто где-то на полигонах, где-то за городом, как я уже рассказывала историю актуальную.

Для чего это делается? Такое нововведение, если это есть в России, например, во времена СВО, то это понятно, ситуация находится в новом времяисчислении, в новой ситуации. Германия же официально, по крайней мере, ни в какой войне не участвует, но человек в форме может бесплатно ездить на общественном транспорте. Для чего это делается? А для того, чтобы люди привыкали к тем, кто ходит в форме и при оружии.

Поэтому — да, есть установка готовить. Но насколько народ с этим согласен, практика покажет. Смогут они это сделать? Если достаточное количество людей не согласится, то есть шанс, что от этого откажутся.

АЧ. Ну, смогут, не смогут — другой вопрос. А вот давайте поразбираемся, хотят ли. Мы, конечно, по медийной картинке видим эту непрекращающуюся истерику. Причем немцы в ней сегодня играют чуть ли не первую скрипку. Макрон как-то отошел в тень, погрузился в свои внутрифранцузские опять проблемы.

ОП. Макрон допустил одну ошибку, он признал Палестину. Вернее, захотел признать Палестину. Все. Это неприемлемо.

АЧ. С Америкой — сами видим. Британцы, те, кто как раз говорит мало, не побоюсь этого слова, редко, но всегда по делу. Их основная привычка — это исподтишка, молча.

А вот немцы сейчас, в смысле, немецкая власть, немецкое государство как раз на передовом крае этой европейской антироссийской коалиции, плюс феномен Урсулы отдельно. Видно, по крайней мере, что странным образом в континентальной Европе первую скрипку снова играет Германия, несмотря на действительно странноватых лидеров.

Насколько это бьется в головах? Этот набор ценностей, который действительно с детского сада взращивали.

ОП. Я только хотела спросить, простите пожалуйста, а какой набор ценностей? Это что за суповой набор, который я пропустила?

АЧ. Так вот, как раз вы нам про него и рассказывали практически первую часть передачи.

ОП. Это псевдоценности. Это не ценности.

АЧ. Это нашими глазами.

ОП. Не называйте [это ценностями].

АЧ. Короче, камни, которые вместо яиц подкладывали.

ОП. Псевдоценности.

АЧ. И идея войны. Потому что идея войны, она все-таки про мужское. Мужчина, воин, защитник — архетип, в том числе, не побоюсь этого слова, во всей немецкой, той самой отмененной, запрещенной, репрессированной истории и культуре.

Судя по всему, я так представляю, этим

культуртрегерам, которые пытаются сейчас готовить немецкое общество к войне, приходится решать сложнейшую задачу.

По сути, своими руками реабилитировать все то, против чего они на уровне культуры, образования, воспитания и так далее воевали несколько предыдущих поколений.

ОП. Да, тут интересный момент, наверное. Война – это в первую очередь еще и экономика. Это не только мужское. Это экономическая составляющая.

АЧ. Конечно.

ОП. Экономика в Германии уже третий год подряд не приносит пользы, а только минус, вернее, даже сказала бы, шестой год подряд не приносит пользы, а третий год подряд уже пишет красные цифры. Есть надежда, и я думаю, что на данном этапе это для них единственная надежда, перестроить немецкую экономику на военную. Мы видим Volkswagen, мы видим Audi, мы видим многие другие предприятия, которые либо полностью банкротятся, либо сокращают свой состав, либо вывозят свое производство.

АЧ. Короче, сесть на военные подряды и за счет этого спасти производство. Ну, это да, это логично.

ОП. Один из таких факторов. Плюс второй фактор. Ну, наверное, немцы поняли за последние десятилетия, что если они не начнут, никто не хочет с ними воевать.

СУ. Они же все-таки выбрали модель воевать с помощью ландскнехтов, наемных персонажей. Украина — это наемник.

Я напомню, когда рассуждают о том, как Запад затягивал в орбиту влияния, Германия была одним из главных спонсоров. Причем эта модель реализуется еще и в Румынии. Там же двойная зависимость. Молдавия с одной стороны в зависимости от США, но с другой стороны в очень сильной зависимости от Германии.

Вообще вся политика восточного партнерства как идея, как идеология нового империализма, она была в чем? Что — мы внутри себя всегда воевали. И для того, чтобы мы не воевали внутри себя — у нас же главная задача, что Франция с Германией не воевали — мы будем порабощать на востоке. То есть, эта политика.

АЧ. Не порабощать, это транзит называется.

СУ. Называть можно как угодно, по факту это неоколониальное освоение всего, что на восток. И кто первый попадает в наши лапы, тот с нами потом идет в этот поход на восток, как поляки. Вот как нам снять противоречия вечные с поляками? Мы вместе будем колонизировать белорусов, украинцев и так далее.

Это был такой каток, где работали немецкие деньги. Я напоминаю, что у Германии Кличко — это их политик. Это прямо агент влияния, мэр столичного, главного города.

ОП. Он в Гамбурге, кстати, жил.

СУ. А, ну тем более. Наблюдали наверняка. То есть, это человек на крючке, на кукане, 20 лет, при этом и у нас его принимали нормально, до всех майданов. Авторитетным был, был бы поумнее, стал бы президентом. Это модель же Зеленского.

АЧ. В смысле — умнее? Это умнейший человек вообще всего русскоязычного пространства. Только Виктор Степанович Черномырдин…

СУ. Двух мнений быть не может.

АЧ. «А еще я туда думаю».

СУ. Еще он думает туда.

Германия с точки зрения системности и простраивания немецких связей на постсоветском пространстве пошла намного дальше той же Франции. Они прям кадры вводили. Просто политика поменялась. Раньше они считали, что могут это сделать все мягкой силой, что называется. Что эти варвары сами придут, сами перевезут своих умнейших детей. Тем более это у них происходило с 1987 года.

Я помню, когда открыли калитку и внезапно из моих одноклассников самые отличники, успешные, первые лыжи навострили. А мы, троечники и не очень, в принципе, и не думали о том, что нужно куда-то уезжать. Потом я помню, как под евреев начали косить люди, которые еще три года назад не считали себя евреями. У них же это получалось на протяжении 20 лет.

И второе, что у них проканало, это съесть ГДР вообще. Это же было фактически поглощение.

АЧ. А вот в этом я не уверен глубоко. Знаешь, политтехнологически, социологически, похоже, ГДР не переварена до сих пор.

СУ. Нет, она не переварена.

ОП. Но сожрать их сожрали.

СУ. Поглотить политическому классу получилось же.

АЧ. Как институт?

ОП. Да, полностью. Здесь я согласна. Как я всегда люблю говорить, и знаю, что даже в России это не очень любят, но так как у нас тут свобода слова, и мне это никто не запрещает, не любят, но не запрещают, я всегда говорю, что

ГДР – это была аннексия. Большинство жителей ГДР не хотело воссоединения.

Они хотели открытых границ, да. Они хотели свободно перемещаться, да. Но они не хотели быть одним государством. Они хотели сохранить свой суверенитет.

АЧ. Дырку в стене – да, понятно.

ОП. Да, они хотели эту калитку в стене. Но они хотели сохранить свой суверенитет.

СУ. Безвиз они хотели.

ОП. Да. И, конечно, когда границы открыли, там была полная неразбериха, из этих обломков Берлинской стены выползла Ангела Меркель. Откуда она там появилась на радаре, никому неизвестно, пригрелась возле Коля, потом возглавила немецкое государство.

Но тут, наверное, я добавлю, что

любой, кто зависит от Германии, зависит в первую очередь от американцев. Тут хозяин один. Тут ничего не меняется.

Поверьте мне. Поэтому здесь не нужно этим государствам бояться. Если они могут договориться с американцами, немцы им не страшны. Поверьте.

ИК. Давайте уже потихонечку подводить итоги.

АЧ. Понимаю. Важный вопрос. Важный вопрос, Иван.

Несколько раз это прозвучало про американцев, которые всем рулят. Давайте чуть-чуть покопаем это слово «американцы». Та проповедь, которую прочитал Вэнс в Мюнхене, кстати, его мюнхенская речь.

ОП. Это безопасность была, конференцию собирали.

АЧ. Это о том, что по крайней мере, действующую американскую администрацию, в общем-то, мягко говоря, не все устраивает в положении дел в Германии. И говоря про американцев, мы, очевидно, имеем в виду скорее тех американцев, которые были до Трампа. И представления о политике на германском направлении внутри американского истеблишмента сейчас получаются очень разные.

Особенно учитывая то, как сейчас в Белом доме облизывают Орбана и делают его главной своей звездой, именно трампистской версии европейской политики. Те авансы и реверансы, которые кидают и в сторону AfD, и в сторону этих румынских правых, которые ничего не выиграли, но — пошумели, что называется. Совершенно особая роль у Мелони во всем этом.

То есть сейчас уже американцы — нельзя говорить, что есть какая-то Америка, которая внутри себя как-то решила, как ей управлять Германией и дальше всеми этими шульцами, мерцами с какой-то одной руки управляет.

ОП. Я использую термин «американцы», честно говоря, в большинстве своем из-за одного четверостишия.

Не качали нефть из сланцев,
Не бомбил никто Багдад,
Не было американцев
Триста лет тому назад.

Из-за этого в основном я использую этот термин.

Но мы понимаем, что американцы – это в первую очередь не только жители, это в первую очередь власть Америки. А кто же власть Америки? Тут две большие, я бы даже сказала, иногда конкурирующие между собой организации. Это Пентагон и Белый дом.

Иногда Пентагону удается посадить в Белый дом своего человека.

АЧ. Как сейчас, типа?

ОП. Тут можно поспорить. А иногда — нет. И поэтому нет общей составляющей. Несмотря на то, что Трамп немцев пинает, причем общественно. Этот контракт, договор, который подписал Трамп с фон дер Ляйен, это была капитуляция Евросоюза на всей линии. Это унизительно было. Фон дер Ляйен нужно было с чем-то возвращаться. И она это продала как победу. Император, который вернулся с победой, потерпев поражение.

Один в один она эту схему провернула в Германии. Но немецкий народ уже настолько зомбирован, что даже не задается вопросом, когда смотрит по новостям и слышит о том, что злая Россия скинула опять какую-то бомбу на Киев и пострадало там — 11 раненых человек.

Израиль закидал за ночь 200 ракет на Палестину и погибло -дцать человек, из них -дцать детей. И это одна и та же передача новостей. Когда журналист или ведущий из студии спрашивает журналиста на месте: а почему они не уходят, палестинцы, почему они не бегут? И журналист с места отвечает, военкор отвечает: ну, во-первых, бежать некуда, а во-вторых, они уже столько недель голодают, что у них сил нет куда-то идти. Израиль после этого остается надежным партнером для сотрудничества, дружественным государством для Германии.

Почему? Потому что команды другой не было. Чтобы в Германии экономические, социальные аспекты, чтобы большой блок, миграционный вопрос, который сейчас в Германии остро стоит, чтобы это все стабилизировать, нужно в первую очередь суверенное руководство государства. А его нет.

АЧ. Ну, своим умом — это даже не в государстве, это сначала в голове, а потом уже в государстве.

ОП. Какая голова, если она у Мерца забита деньгами Блэкрока?

АЧ. Тоже верно.

ИК. Как бывшего аппаратчика этой ТНК.

Ну что, друзья, вкратце подытожим? Семен.

СУ. Все началось с ноты Сталина в 1952 году, когда Советский Союз был не против объединения Германии, вошло в историю именно как нота Сталина. Это за год до смерти. Именно что мы не против объединения Германии. Но принципиальный вопрос, что она должно быть нейтральной. И тогда может быть и многопартийность, и все что угодно.

Это тогда кто? Аденауэр же был первый канцлер, получается. Патриархом же его считают. Фонд его имени. И эта администрация продинамила, даже никто не стал обсуждать. По большому счету, этой истории уже 70 лет. Нам предки античные в лице товарища Сталина показали, какая должна быть немецкая политика. Только нейтралитет, тогда…

Мы сами все сдали. И потом — ГДР, и все.

В фильме показано прекрасно, что испытывая иллюзии, что можно строить какие-то личные отношения с Вилли, другим канцлером, с Меркель, [можно чего-то добиться]. Личные отношения могут быть какие угодно. Но сама система такова, что она будет просто воспроизводиться.

Какая разница — это будет ювенальная полиция или гестапо, значения не имеет. Система воспроизводится.

ИК. Понятно, Алексей.

АЧ. Во-первых, огромное спасибо за экскурс именно в такую внутрянку. Для меня это в первую очередь как для такого исследователя социального, политтехнолога на пенсии, невероятно интересно.

Наверное, этот эфир наши разные зрители будут смотреть разными кусками. Мамам с детьми будет очень интересно про то, как оно — отбирают детей у родителей. Людям, которые про международную политику будет интересно про Россию, Германию и все такое. Соответственно, разной политизированной общественности про то, кто там — Putinversteher, не versteher, и как устроена борьба сил.

Но, как мне кажется, все это как разные грани воплощается, конечно, в интереснейшей судьбе даже нашего с вами поколения. Мы все примерно одного поколения. Людей, которые родились в одном мире, взрослели в хаосе его распада, вступили во взрослую жизнь, когда начала становиться новая реальность. И в зрелые годы уже оказались в этих координатах.

В нашей — не просто какой-то из книжек памяти, а в личной памяти есть фундаментальное понимание, что может быть иначе. Что вообще все может быть не так, как мы сейчас видим. И это дает ощущение свободы.

В случае Ольги это усиливается еще — извиняюсь, что в третьем лице — усиливается еще и возможностью пожить не просто в разных мирах и системах, но и действительно с этим сибирским, российским опытом и потом гамбургской даже, я бы усилил, гамбургской общественной и политической биографии.

Поэтому огромное спасибо персональное. Очень было интересно.

И, конечно, я завершаю этот эфир с чувством некоторого дефицита. Мы слишком мало об этом говорим. Несмотря на то, что вроде бы мы сейчас — отчасти из-за СВО, отчасти из-за многополярного мира, вроде бы в фокусе всеобщего внимания, Россия, я имею в виду, но мы настолько закопались в наших собственных разборках, почитаешь Телегу, там опять красные с белыми, кто был лучше: батюшка царь или Иосиф Виссарионович, дальше своего носа-то не видим.

То, что есть возможность вот так сейчас, хоть чуть-чуть расширить горизонт и пространство понимания, за это еще раз огромное спасибо.

ИК. Да, Ольга, я тоже присоединяюсь к словам Алексея. Благодарю за то, что сегодня пришли на наш эфир, на наш подкаст.

Ольга Петерзен, немецкий политик, экс-депутат от партии «Альтернатива для Германии» была сегодня у нас в гостях.

АЧ. Ольге-то не дали в завершение сказать.

ОП. Зачем? Я прекрасно высказалась до этого.

ИК. Спасибо.

Ну и, конечно же, благодарю всех наших зрителей. Обязательно подписывайтесь на «Чистоту понимания». Нас найти можно в Рутубе, в Ютубе, Вконтакте есть тоже наш паблик.

Поставьте лайк этому выпуску. Обязательно оставьте комментарий, напишите, что думаете. Подпишитесь на телеграм-каналы наших ведущих. Алексей Чадаев, политолог, журналист. Семен Уралов, политолог, журналист и писатель. В их телеграм-каналах есть анонсы всех наших выпусков и стримов. Стримы по вторникам выходят в 21.00, напомню.

Ну, а следующий выпуск «Чистоты понимания», как обычно, в четверг будет. Всем спасибо. До встречи.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Было ли это полезно?

ДаНет

6 / 0

#алексей чадаев #альтернатива для германии #владимир путин #германия #иван князев #ольга петерзен #русские немцы #семен уралов