Стрим в Telegram от 10 марта 2025
Диалог Семёна Уралова и Темыра Айтечевича Хагурова
[звучит песня «Баллада о детстве» Высоцкого]
Семён Уралов. Здравствуйте, уважаемые слушатели. 10 марта 2025 года, понедельник. Самое время «Социологии здорового общества», нашей беседы с Темыром Айтечевичем Хагуровым, социологом-девиантологом, проектором Кубанского государственного университета. Сегодня у нас на повестке дня, как всегда, немного текущей политики, а именно воинственная риторика Евросоюза, с социологических позиций разберём; и разбор советской античности, а именно фильма «Летняя поездка к морю». Настраивались мы под музыку, которая всегда имеет значение, под «Балладу о детстве».
Темыр Айтечевич, вечер добрый, рад вас приветствовать.
Темыр Хагуров. Добрый вечер, Семён Сергеевич, рад приветствовать взаимно.
СУ. Выбор песни прямой, речь идёт о поколении том самом военном, выросшем на войне.
ТХ. Да, в фильме поколение чуть старше, чем в песне, но тем не менее, это поколение военного детства, фильм о нём.
СУ. Да, в этом смысле песня где-то и автобиографическая Высоцкого, она очень социологическая, всем советую её прослушать. Но прежде чем мы перейдём к нашей любимой части, а именно разбору советской античности, сначала хотелось бы обменяться мнением, как воспринимается, как [происходит] рефлексия в среде политизированного меньшинства, интеллигенции. Немного качнулся публичный маятник. С начала СВО основная риторика воинственная удерживалась [в адрес], конечно же, США, Великобритании, Евросоюз был на вторых ролях. И тут мы наблюдаем [смену риторики]. Повторяю, исключительно речь идёт о публичном пространстве и тех медиасигналах, которые на нас отражаются, их мы и анализируем. Что там происходит в глубинах власти, мы не до конца понимаем. Вернее, кто не профильный, точно не понимает.
А тут произошла интересная история. Главными ястребами (на уровне риторики, подчёркиваю) становятся страны Старого Света, которые долгие годы играли, как минимум, в нейтралитет. Но, как потом они стали признавать, Минские соглашения были нужны, чтобы вооружить киевский режим. Но не суть. Достаточно долгие годы [считалось], что Европа отдельно, она более добрая, старая Европа — это не агрессивные американцы. А тут произошла смена риторических полюсов. Хотел бы разобрать это. Насколько это отразилось, насколько заметно, насколько обсуждается и что вы думаете об этом?
ТХ. Конечно, это замечают, реагируют на это по-разному. Определённая часть политизированного меньшинства недоумевает, что происходит со старушкой Европой, что она сошла с ума. Те, кто активно включён в медиаповестку, я вижу, несколько легкомысленно иногда всё это комментируют из серии «Раз в сто лет Европа собирается напасть на Россию, усеивает своими крестами российские поля. Приходите, мы из вас понаделаем удобрения». Такая ура-патриотическая и шапкозакидательская риторика тоже имеет место. Имеет место вытеснение негативной информации и ожидание скорого мира. Я бы сказал, что это, наверное, пока, к сожалению, доминирующая реакция, что — да, наконец, это скоро всё закончится, вот-вот Америка всех помирит. Да, в Европе что-то происходит, но не надо обращать на это внимания.
Наконец, есть аналитическая позиция тех, кто давно и профессионально эти процессы анализирует. Это какая-то часть, хочу подчеркнуть, далеко не вся, социологического сообщества, те, для кого ситуация не удивительна, ситуация прогнозируема и связана с целым рядом процессов, и политических европейских процессов, и процессов социально-экономических, и вообще, тех трендов развития, которые мы в последние несколько десятилетий наблюдали. С моей точки зрения, мы видим некое закономерное продолжение, удивляться здесь особо нечему.
СУ. Принято. Мне интересно, для научного сообщества сотрудничество с вузами Евросоюза было намного сильнее, чем с американскими?
ТХ. Да, оно было сильнее. Здесь важно понимать, что подлинно научным это сотрудничество было в сфере наук естественных, технических и математических, в первую очередь. В сфере наук социально-гуманитарных это было сотрудничество односторонне идеологическое. Мы находились в ключе некоей навязываемой нам повестки вокруг ценностей демократии, гендера, свободы, исторической памяти и т. д., — это то, на что выделялись гранты, и европейские, и американские. Мы ещё где-то в процессе обретения этой гуманитарной самостоятельности, гуманитарного суверенитета находимся. Поэтому представления о реальных процессах, происходящих в европейских обществах на уровне политики, экономики, тенденций социально-экономического развития, к сожалению, мифологизированы даже у тех, кто ездил туда по грантам, кто как-то сотрудничал. Имеет место очень поверхностное восприятие этой реальности. И небольшой процент тех, кто профильно анализировал эти процессы, знакомился с работами серьёзных западных аналитиков, не нужно путать с отражением позиций в прессе или в каких-то информационных агентствах. Здесь есть разница между реальной ситуацией и тем фасадом, который выстраивается в мире шоу-бизнеса, в мире информационном.
СУ. Принято. Я, в свою очередь, с интересом наблюдаю через призму своей профдеформации: как у нас будет меняться пропагандистский стереотип. Какой он был? Что Европа находится под внешним управлением США, и что ей скажут, туда она и побежит гавкать. А тут оказывается, что так, да не так, что процессы более сложные. А когда у пропаганды заклинивает пластинка простых объяснений, обычно что-то перегорает. И часть этих воплей, которые я наблюдаю (все мы наблюдаем, а я наблюдаю пристально), — это, наверное, где-то оно и есть, что опять у кого-то на когнитивной войне перегорело. Но это всегда издержки, об этом написано в книжках, и «99 франков», и Media Sapiens, оно об этом. По большому счёту, всё творчество Пелевина об этом.
Когда те, кто занимается медийкой и сам не думает, то у них, когда ломаются стереотипы, предохранители плавятся.
Это интереснейший процесс, за ним тоже важно наблюдать.
ТХ. Если позволите, я в дополнение к тому, о чем вы сказали, совершенно верно, но здесь, наверное, вообще надо говорить о том, что
пропаганда сегодня не справляется с функцией объяснения происходящего.
Мы привыкли к упрощённым моделям, одну из них вы привели: «Европа не суверенна, она подчиняется США», или «В мире правит некий еврейский капитал», или «Существует некое тайное мировое правительство в виде Бильдербергского клуба или Римского клуба, или масонских структур, которые чем-то таким управляют» и т. д. Или, например, есть англосаксы.
При ближайшем рассмотрении мы видим гораздо более сложную картину. Мы видим конкуренцию элитных групп внутри Европы, старая европейская аристократия североитальянская, южнонемецкая, гвельфская, вместе с Ватиканом, которая корни очень давние имеет, британская королевская семья, другие британские группы, связанные с американским капиталом, американские группы, настроенные пробритански и резко антиевропейски, антибританские какие-нибудь радикальные протестантские религиозные пятидесятнические группы, о которых мы вообще мало говорим и не представляем степени их влияния в американской политике, начиная с Рейгана, по крайней мере, включая Буша-старшего, и их роль в Республиканской партии.
Процессы, происходящие в европейском обществе, и дискуссии, серьёзные дискуссии, а не политический популизм, которые на эти темы ведутся: а что делать дальше, какую модель развития выбрать, и точки зрения сходятся на crisis of middle class (кризис среднего класса), что с ним происходит и т. д. — картина по определению более сложная, эта сложность, что называется, начинает выпирать, её сложно скрыть. Отсюда одна из ключевых задач,
если мы хотим, чтобы у общества регулярно не горели катушки от соприкосновения с реальностью, то менять технологию пропаганды на технологию чистоты понимания,
двигателем чего являются ваши проекты.
СУ. Да, но оно просто не получится само по себе.
Пропаганда — это же производная от идеологии, пока не будет идеологии, пропаганду будет всегда клинить, она будет находиться в вечной тактической реальности: что пропагандировать?
Вспомним квадроберов. Прекрасная была история, как на них все спустились, прям отгавкались, кушать не могли, так ненавидели квадроберов. Но проблема сама рассосалась, потому что о них забыли. Яркая история была.
Темыр Айтечевич, подходим к содержательной части, а именно — к разбору фильмов. Сегодня на повестке дня фильм «Летняя поездка к морю», фильм 1978 года. Это самая-самая античная античность. Вышел он в 1980 году, как раз вокруг Олимпиады. 1980 год — вершина развития. Снял легендарный режиссёр. Всем рекомендую посмотреть. Плюс сейчас ещё на «Тупичке» у Дим Юрича начался разбор фильма «Противостояние», тоже режиссёр Семён Аранович.
«Противостояние» — это один из лучших, наверное, советских детективов, прямо триллер. Там местами ох как страшно, жутко. Причем он одновременно и про советское общество 70-х годов, и про шпионов там есть, и немцы — в общем, «Противостояние» надо посмотреть всем.
Этот режиссёр снимает в очень интересной документальной манере. Фильм «Летняя поездка к морю» тоже снят в этой манере, кажется, что ты находишься на месте и являешься соучастником. Я вспомнил по паре песен, что я этот фильм в детстве смотрел, по песне, которую напевал один из героев подростков про Бэллу и ещё по фразе «Не можешь — научим, не хочешь — заставим». После просмотра этого фильма, я помню, во дворе начали гулять эти фразы и песенка. Но больше у меня ничего в памяти не всплыло.
Темыр Айтечевич, расскажите, видели ли вы этот фильм? Или смотрели впервые?
ТХ. Нет, я не видел совершенно точно, и даже не помню, чтобы его обсуждали.
Фильм действительно античный, это прекрасный образец героического социализма, режиссёру удалась очень высокая степень достоверности происходящего.
Посмотрел с удовольствием, не отрываясь.
СУ. Принято. Дорогие друзья, так как мы обсуждаем античные фильмы, мы не будем прятать сюжеты, не боимся спойлерить. Сюжет следующий: всё происходит на севере, группа подростков отправляется фактически на необитаемый остров, остров-скалу, где они занимаются промыслом, добычей яиц и потом бьют птиц северных.
Птица кайра — это сугубо северная птица, которая гнездится на скалах.
Группа отправляется для того, чтобы кормить Архангельск, это 1942 год, активные бои на севере. По ходу пьесы мы увидим, что гибнет конвой и происходит морской бой, даже не один. Фильм про подростков, они главные герои, всем, наверное, 15-16 лет, взрослых очень мало. Ситуация сразу поставлена остро: все оказываются в ситуации, когда рассчитывать можно только на себя.
С одной стороны, ситуация схожа с сюжетом знаменитой книги «Повелитель мух», где непонятно во что превратились подростки, оказавшись одни на острове. А здесь советские подростки совершенно иные, потому что им поставлена задача — быть тылом для всей страны. Яйца, которые они заготавливают, и птица — это часть большого дела. Но всё это разворачивается на фоне военных действий. Там будут и немцы. Обязательно посмотрите, фильм разворачивается очень интересно. Первые полчаса там вообще нет ничего, напоминающего о войне (всего фильм длится полтора часа). Вторые полчаса постепенно мы подходим к точке войны, как оно воспринимается даже на отдалённом острове-скале. И последние 30 минут как раз о войне в очень интересных необычных условиях севера, отдалённости. Действует немецкая подводная лодка, и там есть по ходу пьесы одна нескладушечка по сюжету, которую я хотел с вами разобрать. Вот вкратце [сюжет] широкими мазками, кто не смотрел фильм.
Темыр Айтечевич, мы с точки зрения девиантологии разбираем. Давайте пройдёмся по основным характерам, где какие нормы мы можем наблюдать в поведении. Наверное, начнём с подростков.
ТХ. Сначала предварительное замечание. Вы упомянули Уильяма Голдинга «Повелитель мух». Это знаменитый сюжет, знаменитая книжка, на неё часто ссылаются и учёные, которые работают с молодёжью. В западной педагогике утвердилось мнение, что формы самоорганизации детей непременно принимают агрессивный характер, а если у них появляется лидер, то они принимают тоталитарный характер. В дополнение к Голдингу, просто в качестве заметки на полях, есть такой сюжет, он называется «Третья волна». Это эксперимент, его можно встретить в учебниках по социальной психологии, можно легко загуглить: «третья волна эксперимент». Был немецкий фильм, который назывался «Эксперимент-2». Он как раз был посвящён этому эксперименту «третьей волны», о том, как в классе (в фильме — немецкой школы, в оригинальном эксперименте — американской школы) [проводился] эксперимент по созданию молодёжного тоталитарного движения.
Когда я знакомился с этими материалами в течение своей профессиональной жизни (несколько раз они мне попадались), у меня всё время возникал вопрос: они что, никогда не видели пионерскую организацию? Они не знают, что формы самоорганизации детей и организации её лидерами могут носить не деструктивный, а конструктивный характер? В этом плане противопоставление советских школьников западным моделям вполне справедливо. Это в качестве заметки на полях.
Здесь несколько ракурсов нормы. Во-первых, само название фильма и его содержание. Если мы говорим, что фильм вышел на экраны в 1980 году, то название «Летняя поездка к морю» адресует к летнему отдыху, и представляются образы: детский лагерь, черноморский курорт или нечто подобное. Вместо этого мы видим совершенно драматический сюжет, построенный вокруг ситуации выживания в экстремальных условиях, причём не просто выживания, а выполнения некоей миссии, важной для помощи осаждённому и голодающему Архангельску, и миссия эта падает на плечи подростков, 14-16, может быть, кому-то 17, кому-то 13 лет, но это совершеннейшие дети по нынешним понятиям.
Первая ненормальность, она-то ненормальностью и в 1980 году считалась, — это условия, в которых эти дети оказываются: холодное арктическое лето, отсутствие элементарных удобств, необходимость за водой, дровами ездить на шлюпке на соседний архипелаг, где это есть. На острове, где они находятся, этого нет. Заготовка яиц с риском для жизни — по этим отвесным скалам ползать и т. д. То есть условия совершенно ненормальные, условия суперэкстремальные по меркам позднесоветским, 1980 года и, тем более, меркам современным.
Первое — ненормальность самой ситуации. Ситуация выглядит экстремальной. В этой экстремальной ситуации мы видим вполне себе реалистичную картину, что это за дети, что это за подростки. Они соответствуют духу времени, и песня Высоцкого здесь — как дополнительная иллюстрация. Кто-то из них — носитель блатных ценностей, можно сказать, советский АУЕшник, если современные параллели приводить, к шпане себя относящие или около того ребята. Кто-то — совершенно обычные дети, для которых всё это — ситуация шока.
Кто-то в позиции психологической травмы. Есть герой, про которого мы узнаём, что у него убили отца, мать сразу вышла замуж, и отсюда ситуация психологического конфликта с миром.
Мы видим детей, травмированных войной, детей, переживших целую цепь личных трагедий.
Один мальчишка говорит: «И у меня отца убили», и у другого тоже отца убили. Мы видим детей, находящихся в совершенно диких, нечеловеческих условиях и остающихся детьми. Они смеются, они шутят, они по-своему балуются, при этом они выполняют эти крайне сложные задачи по заготовке яиц и птиц. Они балуются, шутят, катаются на снегу или играют с парашютом найденным.
Дети остаются детьми, и это нормально.
Между ними бывают конфликты, это нормальная ситуация взаимоотношений в подростковом социуме. А
это конфликтный социум, особенно если это замкнутая мужская группа подростковая, она не может быть гладкой и пушистой в силу особенностей взросления, характера.
В любых подростковых коллективах есть иерархия, борьба за лидерство, есть ситуация внутригрупповых конфликтов. Но мы видим, что всё это не достигает драматических оборотов. Есть драка, причём показанная достаточно реалистично. Есть ситуация сотрудничества, помощь в нелёгком труде, решении общих бытовых очень тяжелых задач. В общем,
очень реалистично показаны дети в экстремальной ситуации, в ситуации войны, в ситуации арктического выживания.
В целом
дети нормальные, даже те отклонения, которые мы среди них видим, объяснимы психологическими травмами, влиянием социума, какой-то специфической культуры.
Фильм очень социологичен и очень реалистичен.
СУ. А тут вопрос такой. Дети ли перед нами?
Если мы посмотрим на ситуации, в которые они попадают, это не просто взрослые, это опасные взрослые ситуации.
Единственное, в чём большинство из них остается детьми, и что у меня вызвало как раз вопрос, — это безусловное подчинение начальнику, который погибает в результате. Но это отдельная ситуация в финале, мы её разберём, потому что я её совершенно не понял. Как по мне, она сырая.
То есть, получается, либо все они осознанные в силу того, что уже такие взрослые, либо вынесены за скобки (я не зря вспомнил «Повелителя мух», то есть вопрос какой-то иерархии), либо мы имеем дело с идеологически мотивированными детьми. Может быть, это хотел показать режиссёр?
ТХ. Я не думаю, как раз
в фильме идеологии в её торжественно-парадном исполнении очень мало.
Это советские школьники, это надо понимать.
Они, конечно, имеют за плечами опыт советской школы или советской воспитательной системы, и у них есть некие базовые ориентиры в том, что совместный труд — это общее дело, что труд этот направлен на спасение голодающих жителей города, в котором они живут.
Тут не возникает вопроса «А чего мы должны?» Да потому что больше некому! Взрослые на войне или заняты на более тяжёлых работах в городе.
Это ситуация военного детства, и они не то что осознанные, а им деваться некуда, они быстро взрослеют.
В очень многих воспоминаниях, мы их с вами сейчас анализируем по книгам или фильмам о военном детстве, эту тему раннего взросления и решения детьми взрослых задач воспринимают как нечто само собой разумеющееся. А куда деваться? А что делать, если больше некому, а делать надо именно это.
Конечно,
они решают задачи, которые сегодня по плечу далеко не многим взрослым, но такое было время.
А что делать? С этой точки зрения, мне кажется, реалистично: и старшего они слушаются, и ситуации послушания реалистично показаны. Бригадир почти никогда не переходит к рукоприкладству. Есть сцена, где он разнимает дерущихся, он может угрожать, но в основном это слово или отеческая забота, они воспринимают его как старшего. Образ бригадира четвёртой бригады сыгран реалистично.
СУ. Принято. Теперь бы я хотел перейти к образу врага, потому что фильм всё-таки про войну. Я напоминаю, он построен так, что непосредственно война вторгается в фильм только на последней трети. Причём там можно наблюдать одновременно и воздушный бой, где побеждают наши. Сначала это налёт немецкого истребителя на лагерь. Но потом его сбивает наш [истребитель].
Немецкий лётчик, который десантируется и потом ещё появится — это один образ врага.
И второй образ врага — это подводная лодка, которая охотится. Я напоминаю, что шло снабжение по северному пути, северные конвои, и их активно немцы уничтожали. Шли атаки на Мурманск. Мурманск — тоже город-герой, кто забыл. Там бои шли очень кровопролитные. Вся эта часть арктическая была под угрозой. Там действует подводная лодка-охотник, которая, как мы узнаём из сюжета, разбила английский транспорт, погибает от этой лодки корабль, который только что пришел, он доставил ребят туда, он им доставляет и продукты.
Это «Зубатка».
Её перенаправляют от каботажных задач, снабжения, на поиски выживших. И «Зубатка» сама становится жертвой немецкой подводной лодки. Мы видим, как не просто топят судно, но ещё и циничной форме добивают выживших моряков.
Подводная лодка всплывает, выходят с автоматами подводники и, как палачи, расстреливают. Потом ещё подводники проявляются в финале, они высаживаются на этот остров.
Но финальную сцену мы ещё разберём отдельно.
Немцы: выживший лётчик и подводники. Подводники проявляются в сцене… Это даже не морской бой, потому что «Зубатка» — это транспортное судно, в общем, это просто была охота. Очень мрачная, трагичная сцена. Потом они ещё десантируются с подводной лодки на этот остров, и мы видим нацистов уже вблизи.
Давайте образы врага разберём, Темыр Айтечевич.
ТХ. Враг показан как враг. Он не демонизируется, но и не представляется излишне человечным. Давайте начнём с того, что самолёт немца, которого сбили, обстреливает базу этих детей. Причём видно, что это мирный лагерь, он, может быть, не видел, что там дети, но совершенно понятно, что это мирный гражданский объект, он не похож на военный, он пытается расстреливать их из пулемета. Это тоже интересная сцена, как реагируют дети на этот обстрел.
Как мальчишка потом с восторгом всем рассказывает в возбуждении, что — вот, ему миску пробило пулей, и всем её показывает.
Потом этот лётчик скрывается на острове там, куда он приземляется. Он вступает в бой с этими ребятами.
Правда, я, честно говоря, не понял, откуда взялся этот мешок муки — то ли он был у них в запасах, лётчик его украл.
СУ. Я так понял, что они вначале говорили, что запасы ещё сбрасывали авиацией.
ТХ. Да, должно быть, сброшен, совершенно верно. Он там как выживающий враг, конфликтующий враг, поверженный враг. И финальная сцена, на которой фильм заканчивается и которая не закончена, и предоставляет нам возможность самим додумывать, всё-таки убили его или не убили, этого немца, спустил парень курок или не спустил. Враг беззащитный, к которому один из героев пылает праведным гневом после убийства бригадира его сообщниками, которые его ищут, и хочет его покарать, выступить палачом.
Хватит ли у этого советского парнишки хладнокровия застрелить голого беззащитного врага? Тот реагирует с покорностью судьбе на этот вызов. В общем, лётчик — фигура отрицательная, но по-человечески отрицательная.
Да и подводники, они цинично расстреливают тонущих с «Зубатки», которую торпедировали. Потом они не устраивают расправу над детьми, они видят, что это дети, которые боятся, и настроены достаточно мирно, они видят, что это гражданские, пытаются выяснить судьбу лётчика. В конце выходит из себя офицер, когда парень проявляет к нему агрессию, начинает разбивать яйца. В итоге они застрелили бригадира.
То есть он враг, но в то же время
во враге виден человек, это не демон. Мы воюем с людьми. Это люди отрицательные, это люди жестокие, это люди, явно относящиеся к нам свысока, но это люди.
Я бы этот акцент отметил в том, как показаны фашисты в этом фильме.
СУ. Давайте разберём эту ситуацию. Незадолго до десанта подводников нацистских на остров нам показали сцену, как подростки с бригадиром бьют птицу.
Как мы видим, оружия у них достаточно. Стрелять все умеют.
Подводников, которые десантировались, всего три. Бригадир сначала хочет увести детей, чтобы они убежали, но они не успевают, а потом он им говорит: «Давайте прячьтесь, укладывайтесь, как будто спать. Немцы вас не тронут, а я прикрою».
Один из подростков, самый взрослый, который чуть не сорвался, выбрался и у которого отец погиб (это лето 1942 года, я напоминаю, один год войны прошёл)… Что мы имеем? Либо бригадир недооценивает опасность, или он ещё не осознал, что это война? Почему не было организовано сопротивление? У них куча ружей, объективно, мы видели, нам показывали, около десятка ружей, когда они били птицу. Подростки уже все крепкие, и там всего три подводника. Почему не оказать сопротивления, я не очень понимаю. На что расчёт?
Скорее всего, их просто бы всех убили. Это же сюжет, похожий на последний роман Хемингуэя «Острова в океане», он автобиографичен, [о том как] он на Кубе гонялся за немецкими подводниками. Они охотились за транспортом американским в Карибском море. Сюжет очень похожий: подбили тоже подводную лодку, она высадилась на острове, и просто вырезали несколько деревень рыбацких, это сюжет книги. Причём это логично. Не очень я понял этой истории. Нам показали их как циничных, абсолютно лишенных каких-либо сантиментов. Логично: увидели, что они что-то заготавливают — всё, надо уничтожать. Они же перед этим уничтожили транспортный корабль. Это ж не военный был корабль, а транспортный.
Давайте с этим сюжетным затыком разберёмся. Я его не понял.
ТХ. Мне как раз показалась эта ситуация реалистичной. Как мыслил бригадир? Убить этих подводников — это спровоцировать команду подводной лодки на зачистку острова. И тогда шансов не будет. Это дети, у них гладкоствольные ружья, да, они умеют стрелять, но по птице. Они не военные. Воды пресной у них нет, за пресной водой уехала команда, но долго они не продержатся, в любом случае. Убить этих троих — это гарантированно все будут уничтожены, остров будет зачищен командой с подводной лодки, они же, трое, не сами по себе. Не оказывать сопротивления — [тогда] есть шанс. Он сначала пытается спрятать детей, решает, что делать: «Давайте на скалы». Первая его идея: «Я останусь здесь вдвоём с помощником, со старшим подростком, и мы как-то…» Эта идея срывается, они не успели. Тогда уже он отдаёт приказ попытаться договориться по-человечески. Всё-таки это люди.
У моего отца есть воспоминания о его военном детстве, в том числе облечённые в литературную форму. На оккупированных территориях гражданское население, там, где оно сталкивалось с профессиональными военными, единственный шанс выжить был — как-то договориться. Какое сопротивление серьёзное можно оказать? Для этого надо уходить в партизанский отряд, иметь боевое оружие, иметь опыт сражения. На уровне гражданского населения всё-таки всегда идёт попытка воззвать к человеческим чувствам врага и, как показывают многие воспоминания и житейский опыт, враг всё-таки не до конца их лишён. Да, это жестокий враг, это циничный враг, он расстреливает гражданских, но он может и смилостивиться.
С одной стороны, у бригадира слабые, но шансы как-то миром попытаться отговорить фашистов убивать детей, а с другой стороны, если оказывать сопротивление, это героическая гибель, но [это означает] обречь на гибель ребят, за которых он отвечает. Мне кажется, так принималось решение. Нам-то показан бригадир опытным человеком, с житейским и жизненным опытом. С моей точки зрения, он верное решение принял.
СУ. Принято.
Давайте ещё разберёмся с образами взрослых. Их совершенно не много. Есть бригадир, он как отец, в образе старшего товарища. Хоть и мелькает в одной сцене, тем не менее яркий образ женщины-доктора, которая прибывает на остров. И как сразу преображается коллектив.
Есть капитан судна, который гибнет на «Зубатке».
Больше взрослых-то и нет. Получается, что это фильм, так или иначе, детский, юношеский. Все главные герои — юноши.
Что можно ещё отметить про героев взрослых? Наверное, про капитана особо ничего не скажешь, он на посту, он просто выполняет задачу, как и положено капитану.
ТХ. Капитан представлен как советский руководитель, он понимает, что везёт детей, он умеет быть с ними строгим, он их явно жалеет, переживает за них. Есть короткая сцена, когда он говорит с бригадиром: «Все ли целы, все ли живы? Привёз врача на всякий случай ребятам». Тоже отеческое отношение, хотя более отстранённое, нежели со стороны бригадира.
Образ женщины-врача действительно очень яркий, интересный, и очень хорошо показано, как реагирует подростковый коллектив, эта самая детвора, подростковый коллектив, в котором в экстремальных условиях появляется женщина-врач.
Реагируют так, как и должны. Реагируют с возбуждением, с энтузиазмом. Поклонник блатной субкультуры пытается строить из себя ловеласа-донжуана. Мы видим, как профессионально доктор с ними обращается: строгость её интонации и в то же время, где надо, юмор, которым она поддевает этого самого горе-кавалера. Очень яркая сцена, когда она спрашивает: «Вши есть?» И все хором радостно отвечают: «Есть!» Она стрижёт их налысо.
Мы видим взрослых, которые заботятся о детях, переживают за них, но всё это происходит в экстремальной ситуации. Все формы заботы, все формы внимания к детям носят не сюсюкающий, а сурово-реалистичный характер.
СУ. Принято. Да, образ женщины-врача выведен очень ярко. Обратите внимание (это тоже особенность советского кинематографа), одной сцены достаточно для того, чтобы показать весь характер, начиная от того, как она прибывает на этот остров, как себя ведёт, как всех ставит на место. Это, конечно, отличная история.
Темыр Айтечевич, мне кажется, мы уже со всех сторон основные нормы разобрали. Под финал, кому рекомендуете в первую очередь фильм этот посмотреть?
ТХ. В первую очередь, детям и подросткам современным. Хорошо, если это будет в присутствии взрослых. Взять и всерьёз посмотреть, это очень полезно, в школах, образовательных учреждениях. У нас же Год защитника Отечества, год 80-летия Победы, это в любом случае уместно.
Это фильм об очень реалистично показанном военном детстве.
Почему подросткам? Просто чтобы сравнить себя, сравнить реалии нынешней жизни с реалиями жизни этих ребят, ситуации собственных жизненных невзгод с их жизненными невзгодами. Мне кажется, это будет иметь хорошее воспитательное значение.
СУ. Да, согласен, 15-летним полезно посмотреть на сверстников своих, как они жили и какие испытания приходилось испытывать.
Темыр Айтечевич, нам предлагали для разбора фильмы. Я выбираю фильмы, чтобы мы [переносились] из эпохи в эпоху. Ещё такой мало замеченный фильм советский, один из последних, фильм 1987 года, «Куколка». Смотрели или не смотрели? Это про большой спорт.
ТХ. По-моему, смотрел. Название знакомое. Но, честно говоря, сюжет не помню.
СУ. Ну, отлично. Тогда берём под разбор. У нас еще впереди «Челюскинцы», я думаю, надо будет разобрать. Но на следующий раз тогда берём «Куколку». Это как раз финал Советского Союза. Будет, мне кажется, интересно.
ТХ. Принято.
СУ. Спасибо большое. Чистота понимания повышается.
Уважаемые слушатели, это наша рубрика «Социология здорового общества», беседы с Темыром Айтечевичем Хагуровым, социологом-дивиантологом, проектором Кубанского госуниверситета. Мы разбираем советскую античность. Если у вас есть идеи по фильмам, в первую очередь не широко известным, потому что широко мы уже прошлись, так или иначе. Рекомендуйте, советуйте, оставляйте в комментариях, с интересом разберём.
Спасибо, Темыр Айтечевич, до новых встреч.
ТХ. Спасибо, всего доброго.
СУ. Всё, и со всеми пусть пребудет чистота понимания. Пока.
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
4 / 0
