Троянский конь в Караганде. Чистота понимания. Уралов, Чадаев, Гусев

Подкаст Алексея Чадаева, Семёна Уралова

Гость выпуска – советский металлург и казахстанский журналист Олег Гусев

Youtube

Видео на тг-канале Семена Уралова

Аудио на тг-канале Семена Уралова

Иван Князев. Друзья, всем снова привет! Вы смотрите подкаст «Чистота понимания». Я напомню, что это площадка, где мы глубоко и подробно разбираем самые актуальные темы с самыми интересными экспертами нашей страны, да и вообще всего мира. И мы добиваемся чистоты понимания самых разных событий и явлений.

Это площадка для умных и образованных людей, кто еще не смотрел, обязательно пересмотрите наши предыдущие выпуски. Записные, я имею в виду. Про стримы тоже не забывайте. По вторникам они выходят в 21:00. Поэтому отдельное спасибо всем, кто смотрит, кто ставит лайки, активно комментирует.

Найти чистоту понимания можно в Рутуб, в Ютуб, в ВК мы также есть.

Меня зовут Иван Князев. Позвольте представить наших постоянных ведущих. Алексея Чадаева.

Алексей Чадаев. Всем добра.

ИК. Политолога и журналиста. И Семена Уралова.

Семен Уралов. На посту.

ИК. Политолога, журналиста, писателя. Ну а гость у нас сегодня онлайн. Олег Гусев.

Олег, здравствуйте. Рады вас приветствовать. Олег — советский металлург…

Олег Гусев. Добрый день.

ИК. И казахстанский журналист. По онлайн-связи из Казахстана к нам сегодня присоединился.

Ну и поговорить мы сегодня хотим как раз-таки об этой стране, как вы уже поняли, о Казахстане, но, в частности, о различных нюансах выстраивания экономических отношений в Казахстане. Какие они бывают, какие там есть тонкости. Все-таки это важное для нас направление, и знать, как нам с ними общаться, для чистоты понимания, все эти процессы тоже важны.

АЧ. Слушай, Иван, я еще все-таки, как еще и производственник в одной из своих ипостасей, отдельно хотел бы поговорить о металлургии.

ИК. Да, ну конечно же.

АЧ. Потому что все-таки

на памяти особенно старших поколений еще соревнование в ходе холодной войны по объемам выплавки стали, чугуна и так далее. Это был один из ключевых индикаторов, по которым мы мерили, насколько мы догнали и перегнали Америку.

СУ. «Наша сила в плавках».

АЧ. Ну конечно, в плавках.

СУ. Я немножко больше представлю Олега.

ИК. Про Олега, да.

СУ. Потому что это мой гость.

ИК. Конечно.

СУ. Олег не просто журналист, а журналист титулованный. Награды: «Золотое перо» экономической журналистики. Ну и в чем особенность нашей сегодняшней встречи. Что бы я хотел, чтобы вы знали об Олеге в первую очередь.

Что это человек, который своей практической деятельностью, мы когда и познакомились, занимался расследованиями того, что происходило с Карагандинским металлургическим комбинатом, а это казахская Магнитка, как ее называли. Таких комбинатов было несколько. В Магнитогорске, Криворожсталь и Карагандинский меткомбинат.

Олег, как человек, который многие годы добивался возврата в государственную собственность комбината, потому что новые собственники, это все те же были индусы, Лакшми Миттал, которые купили и криворожский [комбинат]. Они высасывали все соки из комбината.

ИК. Здесь нужна предыстория.

СУ. Да, вот это Олег и будет рассказывать. У нас будет не просто разговор о металлургии, он у нас будет очень предметен, на истории конкретно карагандинского меткомбината.

АЧ. Промышленность и капитализм.

СУ.

Промышленность и финансовый капитализм, международные финансовые спекулянты и их пособники на местах.

Я анонс проброшу, там международная была банда, даже граждане Белоруссии были замечены, и Украины, и кого там только не было. Коршуны налетели со всей Евразии.

Олег, чуть больше о твоей журналистике и статусе именно в Казахстане. Ты не просто журналист из Казахстана, а ты топовый и пишущий, и многолетне пишущий. Расскажи чуть больше о своей профессиональной карьере для коллег и для зрителей.

ОГ. В средства массовой информации я пришел в декабре 1998 года. Была интересная ситуация. Я в тот момент работал в школе и забрал сына в свою школу, где я преподавал информатику. Как-то я по рекреации иду, по холлу и смотрю: сын стоит с одноклассниками, что-то громко смеются, я подхожу и вижу, что они рассматривают USAIDовскую брошюрку.

А Темиртау сделали столицей наркомании и СПИДа. Такой был маркетинг, чтобы каждый регион имел что-то такое свое. Темиртау был назначен рассадником вот таких делов. И у нас усиленно распространялись, как я уже потом выяснил, [такие материалы]. Я подхожу, а там брошюрочка замечательная. Они смеются, что нарисован голый мужчина и у него показаны на теле все точки, куда можно колоться.

Расписывается: если вдруг нет у тебя возможности сварить — а там все: зажигалка, ложка — если нет возможности, ты тогда закинь себе под язык и рассасывай. Тебя же ломает, убивает. Они смеялись с того, как надевать презерватив.

ИК. Туши свет!

ОГ. Это же время еще у нас – СССР еще не прошел, и секса не было. И семиклассники [читали это].

Я тогда ее забрал и думаю: это что такое? А потом в гороно узнал – да, вот это. Их отдавали в гороно и потихонечку в школах раздавали. Ну, тут меня – «Остапа несло». Я полночи сидел, писал статью и отнес ее в местную газету.

Скандал, конечно, был но хороший. Мне сразу предложили начать работать в газете «Все для вас», такая городская газета у нас была. Собственно говоря, уже с того времени успел я побывать и заведующим общественной приемной депутата парламента нашего. У нас такая была работа.

Ох, если о титулах говорить, то мама бы меня сейчас ругала, но я единственный в стране пишущий журналист, имеющий две премии «Золотой Гефест», которую учредила Ассоциация горно-металлургических предприятий Казахстана. Есть еще мой коллега, он телевизионный журналист, у него тоже два, две статуэтки. И еще дальше разнообразные.

Помнишь, на любую годовщину – третью, четвертую, пятую – ЕАЭС я постоянно звонил. У меня есть награда, кстати, за освещение работы рынков на пространствах СНГ. Каждый год отчет делали — как в Армении, как в Киргизии, как в России. О России, естественно, кому я звонил – тебе, конечно.

Основные темы — это, конечно, экология, поскольку мы живем в самом неблагополучном городе, экологически загрязненном. И защита малого и среднего бизнеса от беспредела госорганов. Это всякие проверки, экономические суды. И, естественно, малый и средний бизнес и крупные предприятия. Как у нас — все подрядчики.

Раньше это был АрселорМиттал Тимертау, сейчас старое-новое название Кармет, но, кстати, отношение всё то же самое осталось, даже в некоторых моментах и хуже. От перемены мест слагаемых, от смены наименования я не потерял темы. Они как были, они так и стали.

Единственное, что нам говорили, придет национальный инвестор. Национальный инвестор, он же с пониманием, он же свой, он местный. И станет все хорошо. Да, мы заметили, что если Темиртау с городом Усть-Каменогорском боролись за первое место самого загрязненного, промышленно загрязненного города, то сейчас нас в этом списке нет.

Хотя производство увеличилось, экологических мероприятий, естественно, за такой короткий срок сделать невозможно, но из верхних строчек рейтинга мы пропали. Вот [что] мы получили. Сейчас мы узнали, что экология у нас стала лучше, хотя на самом деле она стала хуже, но зато нас нет в этих рейтингах.

СУ. Олег, и тогда давай про Кармет чуть больше. Для чистоты понимания небольшой нужен докладик. Что за предприятие, почему оно важно, какую роль играло в экономике и Советского Союза, и потом в Казахстане. И мы плотно подойдем к твоему профильному [занятию], когда началась приватизация иностранными инвесторами, к чему это привело, и почему это настолько важная социальная проблема.

ОГ. В 1944 году вышло постановление Совета народных комиссаров о строительстве поселка Самаркандский — город Темиртау на месте этого поселка — о строительстве казахского металлургического завода.

Я не помню, я показывал такой документ или нет, там было написано так: «как создавали рабочую и инженерную элиту Казахстана». Было отдельное постановление о мобилизации в 1944 году двух тысяч мужчин казахской национальности 1927 года рождения, 17-летних парней, а на фронт отправляли с 17 лет. Их со всего Казахстана 2000 человек мобилизовали и отправили по стране учиться на металлургических заводах. На три месяца, на шесть месяцев

Естественно, обмундирование, еда и так далее — это все уже было организовано. Главное, что из пацанов, которые не знали, что такое металлургия, именно из них выросли герои соцтруда. И именно на этих пацанах, которым в 1944 году было 18 лет, и держался становой хребет черной металлургии Казахстана.

СУ. И у Назарбаева же был похожий путь. Правильно? Он учился в Днепродзержинске…

ОГ. Ну, он, естественно попозже.

СУ. Схема, я имею в виду, такая же.

ОГ. Он из аула приехал в Темиртау, его отправили на «ридну Украину» учиться, он там отучился на металлурга и вернулся работать уже сюда. То есть, это как мы обсуждали, такой пример советского социального лифта. Ты получаешь и образование, и получаешь профессию. Причем профессию одну из важнейших на тот момент. Потому что без стали что-либо строить — ну мы сами понимаем.

Потом этот Казахский металлургический завод рос. И в итоге он дорос до уровня комбината. Это был один из немногих интегрированных металлургических комбинатов, у которого была рядом своя рудная база, своя угольная база и сам комбинат рядом.

Их в Советском Союзе, по-моему, было не более пяти. Именно интегрированный еще и в том смысле, что [производственная цепочка] от руды — до белой жести, оцинковки и так далее. То есть от того, что лежит в земле и до конечной продукции он делал.

Самый расцвет был — где-то 1985-1986 год, тогда Олег Николаевич Сосковец был генеральным директором, который был зампред российского правительства в свое время вот. Комбинат тогда сделал 5 миллионов 400 тысяч тонн стали. Это максимальное количество, которое он сделал.

Слава богу, в это время я работал, и я внес свой посильный вклад. Я работал в цехе белой жести. Я о нынешней ситуации на комбинате говорю так: я видел расцвет комбината, я работал в это время, я видел его упадок. Сейчас, как нам обещали, когда наконец-то у Миттала забрали комбинат, и пришел национальный инвестор, мы, естественно, мы хотим видеть новый расцвет после упадка того, что было у Миттала, мы хотим видеть новый. Естественно, мы хотим в этом участвовать, чтобы можно было сказать и детям, и внукам: мы это сделали, вы давайте сделайте [лучше].

Но поскольку мы знаем здесь все, мы здесь выросли. Я в этом городе с 1969 года живу. И комбинат еще строился и строился, и строился. Я пришел в цех жести работать, цех только запустили. Потом у нас разводные дела случились в 1991 году. Но проблемы начались, наверно, где-то в 1989 году. Кризис неплатежей, бартер.

Было вообще странно наблюдать что у нас это. Вот Караганда, от Темиртау, где находится наш комбинат, до города 16 км, но уголь в основном это — Шахтинск, Абай, Сарань, ну 50 километров пусть. И мы не могли получить угля, потому что у нас нет оборотных средств. Наши приезжают туда, умоляют дать уголь, а они говорят: а у нас денег нет, вы нам дайте. Дайте денег, мы вам угля дадим сколько хотите. В итоге изворачивались так, что — вот есть уголь, есть недалеко руда, а кэша нет, вот тебе и пожалуйста.

И стояли. Было очень, правда, тяжело.

ИК. Классическая история конца 80-х — начала 90-х для промышленности советской.

АЧ. Подождите, я все-таки, пока мы не упали в перестройку, хотел бы, извините за вторжение, отдельно этот момент разобрать. Вот Олег сказал, что одна из важнейших профессий на тот момент.

Действительно, объем выплавки стали, особенно 50-е и 60-е, это был ключевой индикатор в таком же ряду, как сейчас объем ВВП.

ИК. Либо нефть.

АЧ. Ну, нефть, потому что у кого-то есть, у кого-то нет. А сейчас же все это ушло в чистые финансовые показатели. А тогда еще мерили надоями, урожаями. А в промышленном производстве, конечно же, в первую очередь, металлом. Считалось, что именно экономика – это металл в первую очередь.

Вот этот момент разобрать, почему было так, и как и в какой момент это стало уходить на второй план.

Мы сейчас говорим туда — Караганда, Темиртау, а посмотрите на США, где «Ржавый пояс», где тоже погибшие, уничтоженные предприятия,

которые когда-то тоже выплавляли сталь в количестве и делали из нее всякое-разное, а сейчас это такой руинированный постпромышленный комплекс.

ИК. Так и в Великобритании тоже.

АЧ.

Заметьте, у них-то не было перестройки. К ним не приходили иностранные инвесторы все скупать и продавать по дешевке.

А еще — мы же помним, как в Китае было, когда Мао тоже пытался поучаствовать в гонке. Тогда у китайцев в каждом дворе в каком-то чугунке китайцы пытались из руды что-то там выплавить.

ОГ. Да, доменные печки — вот такие [маленькие] строили.

АЧ. Да-да-да. Над этим тогда весь мир смеялся. Кстати, даже сейчас, когда Китай оспаривает США мировое лидерство в экономике, даже сейчас сказать, что у китайцев все хорошо с металлургией — нет. Качество китайского металла по-прежнему вызывает вопросы.

СУ. Нам в советском детстве, такое ответвление… В свое время на меня произвела впечатление сказка, советую всем детям ее прочитать, Евгения Пермяка, называется «Сказка о стране Терра-Ферро». Там были короли — она рассказывала детям о смене технологических укладов — и вот был там король деревянный, это эпоха деревянных построек, а потом был железный король, который всех побеждал, а потом еще был золотой, то есть аллюзия на финансовый капитал, на деньги.

Сюжет не буду рассказывать, но в такой сказочной форме советским детям объясняли, почему так важна сталь и как проходит монополизация производства, в сказочной форме.

АЧ. Да.

Почему тогда сталь была становым хребтом? Почему она в какой-то момент перестала таковым восприниматься,

во всяком случае? Что произошло? Как нам сейчас понимать, что такое чёрная металлургия и какова её роль в экономике страны, мира и так далее?

ОГ. У нас такой регион, что у нас и сталь, и уголь. Между Темиртау и Карагандой 16 километров всего. И на въезде в Караганду, если ехать из Астаны, из Темиртау, еще с 70-х годов прям плиткой было выложено вдоль дороги: «Уголь – это настоящий хлеб промышленности».

А вот сталь — это были кости промышленности, это был скелет промышленность. Потому что без стали не будет станков, без стали не будет вообще ничего. Это реально наш каркас, становой хребет, так и было. Но почему упало значение? У нас в принципе в конце 80-х все стало не имеющим значения.

АЧ. Но у них же, я говорю, перестройки не было, а отрасль в кризисе. И появляется как раз субъект нового типа, тот же Миттал, который покупает Арселор в Люксембурге. Тоже же — не было в Люксембурге перестройки. Никакой Горбачёв не продавал никому люксембургский суверенитет. А Арселор был — и нету.

ОГ. Ну, это цикличность. Мы же видим, как эти заводы переходят. То индусов не было, не было. Бац! — стало много индусов-владельцев, тот же «Тата Стил», например. Если АрселорМиттал до 2018 года был производитель стали номер один, а с 2019 года уже был «Баостил» китайский. И Китай сам по себе вышел на первое место.

Причем хочу заметить, что в Китае где-то с 2016-2017 года шла такая работа — они закрывали старые предприятия, которым 40-50 лет. Потому что они уже были не только морально устаревшие… Например, у нас ребята ездили в Китай в 2017 году и говорили: мы видели завод, на котором работает 3000 человек, а он производит 8 миллионов тонн стали. Современнейший завод. А у нас работало 16 тысяч металлургов, и мы производили 3,5 тысячи тонн. И нам говорили: вот видите, как Китай работает! Ну да, там полностью автоматизированное [предприятие].

АЧ. Стоп-стоп-стоп. 3,5 тысячи тонн?

СУ. Миллиона.

АЧ. Миллиона все-таки, наверное.

СУ. 3,5 миллиона тонн.

ОГ. Да-да-да, да-да-да. Я прошу прощения. То есть при таком количестве людей – и такое малое количество [продукции]. А там все автоматизировано, 8 миллионов тонн, все в порядке. И вот они эти старые заводы закрывали.

Я даже недавно видел видео, что получилось на месте старого металлургического завода. Стоят доменные печи. Они все снаружи отремонтированы, там прогулочные зоны, фонари горят, иллюминация и так далее. Вот такая зона у них стала прогулочная. И не надо там ничего рушить и срезать. Вот она стоит, его нормально в божеский вид лишь привели, и все в порядке.

А у нас сколько малых заводов, сколько цехов было порезано, когда началась эта приватизация, об этом лучше не говорить. Неприятно вспоминать, когда кто-то приватизировал какой-то цех металлоконструкций, и вместо того, чтобы продолжать на нем работать, просто срезали станки, сдали в металлолом, заработали денег пацаны, поднялись.

АЧ. Я бы здесь такую тему вкинул, что

один из факторов, который поспособствовал снижению роли металла, это бум пластика и вообще новых материалов.

Многие вещи, которые раньше могли делаться только из металла, начали делать из других, новых материалов.

СУ. Это полимерная революция 70-х – 80-х годов.

АЧ. Она самая.

СУ. Она и швейку тоже [подвинула], хлопка не стало так много нужно.

АЧ. Да.

ИК. Короче, нам надо проследить путь от стимпанка к киберпанку.

АЧ. Я не об этом. О том, что все равно

роль металла хоть и уменьшилась, но она осталась. Металл по-прежнему является костяком.

Ни из какого ты полимера рельсы для железной дороги, хоть обычной, хоть высокоскоростной, не сделаешь. И тот же самый мост через реку или горное ущелье, ты тоже из пластика не…

СУ. Ну, и строим мы в основе все-таки из железа.

ИК. Металлоконструкций, конечно.

АЧ. Ну, конечно, и в стройке по-прежнему у нас металла сколько уходит в стройку, того же проката, астрономические цифры, даже по миру. Но

металл стал так называемым коммодити. Это новое явление. Как нефть или как зерно, то есть какой-то стандартный товар, торгуемый на бирже, имеющий некие биржевые котировки.

Собственно, именно потому, что он стал коммодити, как раз и начали появляться эти глобальные игроки, как и в нефти той же самой. И

это стало большой проблемой для национальных индустрий.

Причем — ладно для упавшей в бездны перестройки постсоветской индустрии. Но и Европа, и США — перестройки не было, а катастрофа случилась.

СУ. Это как с деревом в конце XIX – XX века, его стало нужно меньше, кризис в деревообрабатывающей промышленности. Как металл вытеснил дерево в массе своей. Дерево же тоже осталось.

АЧ. Осталось, да.

СУ. Осталось, но его вытеснял металл. Теперь пластик постепенно вытесняет металл, и он в какой-то нише, наверное, своей останется.

АЧ. Конечно, останется.

СУ. Как и дерево.

АЧ. Конечно, останется. Но дальше происходит на этом новом этапе большая технологическая революция. То, о чём говорит Олег.

Появляются новые технологии переработки руды, новые технологии автоматизации производства, новые металлы —

не металлы в смысле таблицы Менделеева, а новые металлические сплавы, материалы с заданными свойствами, которые дают заданную прочность, заданную коррозионную стойкость и так далее. То есть, это уже про цветную металлургию.

Но и в черной, где объемы, тоже происходит огромная своя технологическая революция. Станки с ЧПУ пресловутые. Роботизированные разные линии того-сего. Особенно логистика. Потому что металлургия – это огромные перевозки огромных объемов очень тяжелой штуки. Гигантские самосвалы, которые возят руду.

Олег сказал — 3,5 миллиона тонн. Представьте себе визуально, как выглядит миллион тонн стали. Чем это все надо перевезти из точки А в точку Б?

ОГ. Представьте: надо завезти уголь, надо завести руду, надо завезти мазут. Потому что ТЭЦ мы разжигаем, котлы мазутом разжигаем. Столько этих присадок для стали, определенные марки надо. Даже просто элементарно – спецодежду, мостовые краны, к ним запчасти. Такие потоки идут! Они не останавливаются ни днем ни ночью.

Я, честно, не знаю, к сожалению, сколько сотен километров на комбинате железнодорожных путей. Там может быть как московское метро, огромное. И — туда-сюда, туда-сюда составы ходят.

АЧ. Здесь очень важно, мне кажется, сфокусироваться на том, о чем Олег сказал, почему так важно, что это не просто завод, а комбинат. Редкий случай, когда месторождение угля и руды находится рядом. И благодаря этому гигантская экономия затрат как раз-таки на перевозку.

Вот посмотрите для сравнения — Мариуполь, Азовсталь. Когда в Мариуполь уголь везут из Донбасса, а сталь везут с Кривого Рога. Как было-то, когда там все строилось. Вся логистика построена на том, что донбасский уголь рядом, а вот уже криворожская руда, она чуть подальше. И она еще до кучи в добыче подороже, чем в Караганде.

Поэтому, в общем и в целом, уже даже мариупольская металлургия была, с точки зрения экономики, хуже, чем металлургия казахстанская. Другое дело, что там руда получше. И поэтому там делали такие стали, которых в Казахстане не делали. Извиняюсь. Да, Олег.

ОГ. Я хотел бы добавить, что те предприятия которые стояли на Азове и стоят — кто-то уже не стоит, а кто-то еще остался и работает — мы говорим о том, что там логистика продаж уже легче. Из одного моря в другое, поехали и — до свидания. А у нас комбинат строился для того, чтобы закрыть потребности — сейчас говорят: Центральная, а раньше была Средняя Азия — чтобы закрыть потребности Средней Азии и Дальнего Востока.

АЧ. Ну, и Южной Сибири, собственно. Народно-хозяйственный комплекс Западной Сибири, это все.

ОГ. Да-да-да, это же планирование и так далее. Минус нашего комбината для экспортных поставок в том, что он находится в центре. Нам везти в порт Владивосток — мама не горюй. Есть – да, путь на Каспийское море, и раньше мы продавали в Иран, я коснусь потом Ирана и Китая, еще через Каспийское море, например, на Кавказ — Азербайджан там берет, но не так много. Все эти 3-4 миллиона тонн чтобы продать…

Раньше, кстати, было очень весело, когда Китай еще только-только вставал на свои рельсы металлургические. И Иран, собственно говоря, тоже. 2012-2016 год, даже 2018 еще — миллион тонн шел в Китай и миллион тонн шел в Иран. Один миллион тонн — внутренние потребности и где-то на российские трубные заводы, все в порядке.

Как говорил мне бывший исполнительный директор, он был чехом: на трех миллионах тонн стали наш комбинат живет — вот так! То есть мы получаем хорошие деньги. Но там была такая составляющая, что все экспортные поставки шли через арселоровскую прокладку в офшорах Дубая.

Была фирмочка, которая все экспортные поставки типа на корню скупила, и они – условно, себестоимость 200 долларов, они продают с наценочкой 220 долларов, 20 долларов должны заработать? И два миллиона тонн уходили. А потом уже – 450, 600, 700 долларов, она уходила дальше. А налоги платились с большей части, с этих 20 долларов здесь.

Хотя, наверное, года до 2020 — в 1995 году его Митталу передали, 17 ноября, и 8 декабря 2023 года он отдал, это мы поговорим, тоже очень интересная история, отдал государству.

АЧ. Олег, это очень важно, потому что это дает нам вообще объективную картину, контекст рынка.

ОГ. Да-да-да.

АЧ. За что, собственно говоря, идет борьба. Я из вашего рассказа сделал вывод, что

для нормальной работы комбината ему нужен все-таки рынок сбыта размером с прошлый Советский Союз.

Причем не в размерах даже, а в уровне экономической активности. Который строит дороги, мосты, который строит новые заводы, который производит станки — то есть, все, что происходит со сталью на следующем переделе. А где взять еще один Советский Союз для того, чтобы обеспечить комбинату сбыт, это вопрос.

Собственно,

именно на этом от безнадеги в конечном счете и появляется глобальный игрок, который говорит: сбыт — это я.

Но единственное в ситуации, когда у вас узкое горло — это сбыт, вся прибыль тоже моя. Вот вам на жизнь. Сосите палец. А зарабатывать будем мы.

ОГ. Собственно говоря, так и делалось. Мы с Семеном еще в его приезд в 2017 году об этом тоже говорили. Что Митталу, например, не было нужды модернизировать комбинат. Ну зачем, если он дает эти деньги, а модернизация, извините, стоит тоже не 10 миллионов долларов, а сотни, а то и пару миллиардов, в зависимости от того, что ты хочешь поставить. Например, литейно-прокатный комплекс или построить новый коксохим — это очень серьезные деньги.

Поэтому как это всегда делалось — выжимаются все соки, и все. Ну а потом говорит: всё, большое спасибо вам.

А, вот та главная мысль. В этот период, где-то, наверное, с 2000 года и до ориентировочно 2020-2021-го миллиард долларов чистой прибыли в год. Мил-ли-ард! В той статье «Как продавалась сталь» я показывал, что доля нашего комбината Арселор Темиртау в общем производстве корпорации ArcelorMittal была что-то 3-4%.

На одну тонну стали чистая прибыль в корпорации была 46 долларов, а в «АрселорМиттал Темиртау» — 83 доллара чистая прибыль. Вы посмотрите, какая разница. Там и модернизированный, и так далее, но здесь дешевый труд, здесь дешевое сырье. Тем более, что Миттал и рудники потом взял себе, и шахты себе взял, и городскую ТЭЦ. И в общем у него суперинтегрированный комбинат получился, где все от начала и до конца.

Плюс, естественно, еще хорошие отношения с властями. Очень хорошие, очень близкие, что позволяло [снижать] затраты, допустим, на экспорт — еще государство ему давало субсидии на дорогу.

АЧ. Ну понятно.

Национализация убытков, приватизация прибыли.

СУ. Про примеры международные. Дело в том, что именно с арселоровской инвестпрограммой, еще Миттала Лакшми, его фигуры, я столкнулся активно прямо отчетливо. Я тогда работал в Днепропетровске. Это был национализированный комбинат «Криворожсталь» сразу после первой оранжевой революции. Тогда правительство Тимошенко продавало, было шоу устроено, на открытом аукционе.

И как раз карагандинский опыт в пропаганде показывался: посмотрите, как в Казахстане еще в 1995 году продали западным корпорациям, посмотрите, как хорошо идут дела. Я еще тогда не сталкивался. Это 2006 год. А вот потом я погрузился. С Олегом мы познакомились, я ездил в 2017 году в Темиртау к Олегу в гости и заодно посмотрел.

АЧ. Ну так дела, судя по рассказу Олега, и правда шли хорошо. Вопрос только — у кого?

СУ. Так о чем и речь.

ОГ. Я это расскажу особо, как там шли дела.

ИК. А можно перед этим, Олег, такой вопрос. Интересно, как вообще индусы-то зашли на этот аукцион.

АЧ. Так вот, об этом и разговор.

СУ. Вот и подходим.

АЧ. Вот и подходим к главному.

ИК. Это же как-то…

АЧ.

Как продавалась сталь.

ИК. Да, да. И почему именно индусам? Почему не нашлось местных своих, желающих стать олигархами, металлургами и так далее?

ОГ. Я сейчас расскажу. Но я хотел бы коснуться продажи Криворожстали. Ее же, помнишь, сначала отдавали зятю Кучмы, по-моему.

СУ. Пинчук с Ахметовым, на двоих это было.

ОГ. А, да, да, да. Продались за 800 миллионов, потом отжали назад, а потом, когда уже «девушка с косой» устроила аукцион, вот тогда Миттал купил за 4 миллиарда 300 миллионов. За реальную цену он купил.

А Кармет он купил чуть меньше, чем комбинат Криворожсталь, за 225 миллионов долларов с рассрочкой на 4 года.

ИК. Причем аукцион закрытый был, по-моему.

ОГ. Он вносит 50 миллионов, 4 года он продает, и из этого он платит. То есть он получил его за копейки.

И теперь, как гражданин Миттал туда вошел. Надо понимать, что

задача — мы о глобальном сейчас — раздробить Советский Союз на части была выполнена.

Но, например, та же наша Средняя Азия у товарищей наших любимых, которые гадят, я про англичанку, они там все еще думали, как и мы думали, что еще сам раздел не остановился.

На комбинат у нас заходила израильская фирма, они месяца три там побыли, им не понравилось, их попросили. Местные парни молодые, прям совсем на тот момент молодые, 32-33 года, один из них даже был племянником, как говорят, Сары Алпысовны Назарбаевой. Они тоже пытались управлять. Они нашли даже кредитную линию у Voestalpine.

В то время наши управляющие, самые большие руководители, я не знаю, может быть, испугались, что он станет совершенно иностранным подразделением Voestalpine. И эти молодые парни… Я общаюсь с некоторыми до сих пор, в декабре мы встречались с одним из них в Алма-Ате и обсуждали, как бы это могло все вообще быть, если бы молодые остались.

И в конечном итоге пришел Миттал. Но почему не «стояли в очереди»? Я опять же про тот раздел Средней Азии, который мог бы быть еще идти дальше. Заходить в регион, где нет уверенности в том, что режим будет стабилен, а это 1995 год всего лишь. Уже мы имели Таджикистан, уже мы имели проблемы на границах, на самых южных.

Сильные игроки заходить боялись. Мне однажды рассказали, что Миттал заходил почти как авантюрист и почти как сам. Но его первый директор, которого он назначил, был у нас такой доктор Ситтард, немец, он несколько лет прям руководил тут, налаживал все эти процессы по-буржуински, чтобы все было по их всем правилам. Он, наверное, году в 2010, уже когда ушел из Арселор Миттал, рассказал. Что Миттал пришел, заплатил 100, в интервью BBC, между прочим у меня в статье это есть, что занесли 100 миллионов долларов.

АЧ. А, то есть все-таки не полтинник в год, все-таки общая сумма сделки была дороже, но просто…

ИК. 150.

ОГ. Да, но когда ты в рассрочку берешь вот такой комбинат… Там 4 миллиарда, а здесь 225 миллионов. Наш комбинат стоил тоже 4-5 миллиардов, если его по нормальной цене оценить. Именно таким образом.

Кстати, чем был хорош наш комбинат — он получил наш комбинат полностью очищенным от всех долгов, а у нас же кризис неплатежей был, и комбинату были должны, и комбинат был должен людям, полностью обнулили все. Все, что на складах — это все твое. Все, начинай работать.

А еще оставалось государственное акционерное общество Кармет, которое 3-4 года еще занималось этими долгами. То есть он получил, во-первых, очищенный комбинат без всяких долгов, без всяких претензий. А это какой актив! И он после покупки через год-два начал уже скупать в Восточной Европе комбинаты. Вот так взял, бумаги в банк отвез, люди приехали, посмотрели.

АЧ. А, то есть

стремительная экспансия Миттала на Западе началась как раз в Казахстане.

ОГ. Именно так.

АЧ. О, как интересно.

СУ. Это был у него алмаз в короне.

ОГ. Он был никто. Он был, если я не ошибаюсь, в рейтинге 34-й. У него было один заводик в Тринидад-и-Тобаго и один в Индии где-то. А тут резко скакнул. Я повторюсь, что нет никаких претензий, в контракте — копию контакта мне подарили в 2019 году, и я смотрел — он покупает электроэнергию, уголь, руду по самой низкой цене, которая существовала на тот момент на рынке в Казахстане.

Вот они садятся, смотрят: эти, эти — вот так продают, я по самой низкой цене покупаю. Я покупаю большой объем, так что вы все тоже мне продаете по этой, самой низкой. То же самое с электроэнергией.

На экологические требования у него были [возражения], что государство может ему предъявить штрафов не более чем на 200 миллионов тенге в год. А эти штрафы миллиардами шли. Если сумма больше, чем 200 миллионов, то государство должно само из своего бюджета гасить, в свой же бюджет. У него здесь — больше не дам, что хотите, сдыхайте, не сдыхайте, больше не дам.

Условия были просто шикарные. И вот оттуда такой резкий подъем.

АЧ. А, ну а дальше, имея такую залоговую базу, ты действительно приходишь в любой банк международный, тебе выделяют любые деньги. Ты давишь демпингом…

ОГ. И потом уже Криворожсталь, и уже потом во Франции и так далее.

АЧ. Кого хочешь, и идешь дальше действительно.

ИК. Ну да.

АЧ. Понятно.

СУ. То есть по факту металлургическая отрасль Казахской ССР, а нужно так ее называть, потому что это внутри Казахской ССР…

ОГ. Флагман черной металлургии Казахстана.

СУ.

Металлургическая отрасль Казахской ССР стала донором для международной корпорации.

АЧ. Да.

СУ. Вот по факту, что есть.

ОГ. Увы и ах.

СУ. Вот на уровне совсем схемы.

АЧ. Ну да, а когда что называется, поиспользовали, все-таки ушли. Тоже не без приключений.

СУ. Не без приключений. И важна очень роль общественного мнения.

ИК. Там не то что без приключений. Там же трагедии были на шахтах.

ОГ. Так вот именно, что трагедии этим триггером и стали. Потому что они стали происходить ежегодно. И большей частью они происходили на шахтах. По 40 человек погибало за раз.

СУ. Получается, катастрофически ухудшилось. Я специально к Олегу поехал в Темиртау, чтобы глазами посмотреть. Одно дело [в СМИ], а совсем другое – походить по городу.

ОГ. Он даже жил практически на комбинате, потому что там гостиница была из АБК бывшего ремонтно-механического цеха.

СУ. Целенаправленно я поселился в гостинице возле комбината, чтобы посмотреть и на командировочных, которые приезжают по делам, и вообще, как местная жизнь устроена. Ну, мрак, я вам скажу. В плане, например, экологического состояния мрак. И второе, что меня вообще поразило, удивило и на голову [не налезало].

Там же музей Назарбаева в Темиртау. Персональный. Я туда пошёл с Олегом, мы ещё и в музей Сталина поехали, там есть лагерь. Там такой портрет Сталина, что вместо антисоветчины получился музей имени Сталина по факту.

ОГ. Да, Семёна свозили в Карлаг, между прочим.

СУ. В Карлаге, да. И вот музей Назарбаева, внутри – пафос, всё вылизано, вычищено, а буквально обходишь его с другой стороны, а я всегда так делаю, здание обхожу с другой стороны, а там все шелушится, обваливается, бычки, просто не убрано, представляете? А тогда это еще был действующий президент, 2017 год. А внутри все пафосно о том, как, значит, трудовой путь, но обходишь здание и…

Я понял, это прям для меня была символическая картинка, как это вообще все устроено. Там фасад надутый, а внутри… В этом смысле я был и в Кривом Роге, это аналогичная история. Я почему заинтересовался, потому что я в свое время участвовал в одном корпоративном конфликте, в которой был вокруг Криворожстали, а потом в Днепропетровске видел уже последствия [действий] этих индусских рейдеров и вообще международной банды.

Мне кажется, мы как раз подошли к моменту схемы спекулятивного капитала. Олег вкратце то об этом, то об этом рассказывал. Вот как выдаивалось и как действовали эти международные мафии и банды? Мне кажется, это очень полезно.

ИК. Да-да-да.

ОГ. На момент работы Миттала, в самый пик, самый расцвет — удалось мне получить некие бумаги — на комбинате работало в постоянном режиме 200 экспатов. Это были немцы, индусы, французы, кого только не было. Потом в Кривом Роге в 2014 или 2015 году пришел…

А, кстати, вот очень интересный момент. У нас практически все генеральные директора за исключением Ситтарда, который самый первый был, немец, очень грамотный дядька, все практически генеральные директора были индусами. Я у последнего индусского директора Биджу Наира спросил: «Биджу, а почему именно индусы? Я посмотрел специально по миру, у вас там разные абсолютно люди. Например, в Кривом Роге итальянец вообще. А вот у нас исключительно индусы». Он говорит: «А господин Миттал считает, что у индусов и казахов одинаковый менталитет».

Я когда это нашим рассказал — «Да ну, не может быть такого!» Я говорю: «Ну вот так». У нас исключительно были индусы. Но уровень n–1, то есть генеральный директор индус, и вот там — весь интернационал, «и всякие прочие шведы».

Из местных может быть – ну, два человека из 10-12. Среднее звено управленцев заводоуправления – тоже, в основном все начальники отделов, это все понаехавшие.

АЧ. А, и язык-то английский у верхнего менеджмента, в том числе управления.

ОГ. Конечно.

АЧ. И всего остального. И офис англоязычный.

ОГ. У нас там было много переводчиков и так далее.

Парамжит Калон, будучи директором Кривого Рога, обратился к Лакшми Митталу и говорит: «а давайте я возьму еще и в Темиртау завод, сделаем типа «АрселорМиттал СНГ», и я буду один двумя этими заводами руководить. Ну, они же одинаковые, в принципе, давайте, я молодой такой, но я смогу». Ему отдали.

Вот тогда он завез очень разных людей, и схемы там отрабатывались просто… Это великолепно. У нас есть копровый цех, нам нужен металлолом для того, чтобы в конвертере варить сталь, нам надо, чтобы обязательно был металлолом. Не один чугун, но еще и металлолом. И металлолома там потребляется очень много, 3-4 миллиона тонн может быть за год, в зависимости от производства. А этот металлолом собирается везде, привозится в копровый цех, там режется, прессуется и отвозится уже туда, наш конвейер.

Что сделал Парамжит Калон? Он заводит туда украинскую фирму, Керамет. Они открывают филиал, Керамет Казахстан. Мы посчитали оборот, не чистая прибыль, а именно оборот копрового цеха — 120 миллионов долларов в год. Сколько там можно оторвать! Если наши приходили туда — чтобы работать, им надо было приходить, там определенные требования для пресса, он должен быть очень большой, емкий, то для украинской команды наш комбинат сам купил за несколько миллионов долларов пресс. Поставил – все, ребята, работайте. Понятно же, если этот же Керамет работал в Кривом Роге, естественно этот же Керамет работает здесь. Это же понятно, куда деньги. Вот, Белоруссию упоминал Семён…

И на тот момент директором угольного департамента был Евгений Ромащин, работавший на Украине, он с Украины. Он был генеральным директором НПК «Горные машины», который делал проходческие комбайны, но сам он не горняк, в шахте не работал и понятия не имеет. Но его перетащила как раз-таки Анна Адом, которую Парамжит привез из того же Кривого Рога директором по персоналу. И они быстренько выстроили цепочку из своих людей везде.

А Евгений Ромащин, новый директор угольного департамента, естественно, тут же заключил наш контракт на поставку этих комбайнов на предприятие, на котором он работал месяц назад. То есть пошло вот такое все. Анна Адом, как заступила на должность директора по персоналу, сразу 16 директоров — по логистике и так далее, и так далее (их там действительно очень много, тем более что три департамента на комбинате: рудный, угольный и стальной), 16 директоров сразу – фьють! – местных! И понавезла везде своих. И там как завертелось-завертелось, как завертелось-завертелось! Деньги просто неизвестно куда уходили. Совершенно неизвестно.

АЧ. Ну, подождите, это уже другая история. Это не про то, как хищнически паразитирует глобальный финансовый капитал. Это скорее про то, как ворует менеджмент.

ОГ. Да!

СУ. Это уже — вор у вора дубинку украл.

ОГ. Я хочу обратить еще раз внимание на то, что комбинат хорошо жил при трех миллионах [тонн] стали. И задача у каждого директора — ну делай три с половиной, если хочешь. Больше делать не надо, оборудование старое. Не надо его убивать, пусть оно подольше поработает. Чуть меньше, но не меньше, чем 3 миллиона. То есть мы знаем стабильно, как это все.

И еще про паразитирование. Как еще выводились деньги? Обычная схема, это когда «АрселорМиттал Темиртау» берет корпоративный кредит у головной компании – долларовый — под 14,5%. Во-первых, на Западе нет таких процентов, а это ты еще берешь у материнской компании.

В то же время у государственного Банка развития Казахстана «АрселорМиттал Темиртау» брал кредиты под 6%. Шикарно? Ну конечно, шикарно. А банк-то государственный. И там в том числе наши налоги крутятся. Схемы вертелись.

И вот Семён уже… Уже Юру тогда мы отбили, когда ты приезжал?

СУ. В процессе.

ОГ. Все 16 ушли, никто не судился. Только один директор по персоналу рудного департамента, а он как раз юрист по трудовому праву, он видит, что косяки, и он стал судиться. Ему сказали: «ты [с ума сошел?] С международной компанией как судиться?» Но он же специалист, мы делали ему пиар-сопровождение. Камиль Каримов, у нас еще есть такой хороший парень, тоже сам юрист.

Самое главное, в гражданском суде он добился того, что суд признал, что его уволили незаконно. Дождались апелляций, суд оставил их в силе. То есть его уволили незаконно. Тут же пишется заявление в суд уголовный. А есть еще, кроме трудового кодекса, в уголовном кодексе есть статья 156 — незаконное увольнение. И всё. И уголовный суд тоже признает, но у него уже есть преюдиция, есть решение гражданского суда. И мадам, выпившую очень много крови у наших всех и рабочих, и ИТРовцев, депортировали из республики Казахстан.

Вот это была одна из самых крупных наших побед. Это заняло где-то месяцев 8, наверное. Вся эта операция, чтобы все это сделать. Сколько запросов писали, ой. Мы даже добились того, что когда приходит новый генеральный директор и вся новая верхушка, именно верхушка, они должны сдавать экзамены по промышленной безопасности в Министерстве индустрии. Не здесь на месте, чтобы им просто поставили, а в Министерстве индустрии.

Парамжит Калон пришел, он крутой, а тут какие-то аборигены. Я про Ромащина потом, пожалуйста, Семен, мне напомни, про оккупированные территории [расскажу].

В итоге мы написали просто кучу запросов, и в конечном итоге он поехал в министерство и сдавал эти экзамены. Мелочь вроде бы, но нам было приятно, потому что ты приехал, соблюдай закон. Да, ты буржуй, да, ты на нас смотришь, как на аборигенов, на туземцев, но мы хотя бы так вас заставим работать, как положено.

Тот же самый Евгений Ромащин. Что еще? Мы почему не любим понаехавших — вне зависимости от национальности — на комбинат. Он был директором угольного департамента, он в горном деле не соображал, и он для того, чтобы повысить добычу угля, говорит: давайте мы будем еще открытым способом добывать уголь над старыми шахтами.

Там все уже выработали в 70-х годах, всё, шахту закрыли. А он говорит: давайте мы сейчас будем над ней копать. Но дело в том, что там несколько же болотистая местность, и если там начать копать, то эти все воды могут уйти в шахту. И можно затопить и эти выработки, действующие.

На совещании ему наши директора говорят, что так делать нельзя, нельзя копать. И он сказал замечательную фразу: «На оккупированной территории копают везде». Это был 2017 год. И куда бы мы ни показывали это его заявление, никто ему ничего не сделал. Никто. Но мы все равно добились, что его сняли. Год еще у нас на это ушел, но именно их отношения, даже наши бывшие сограждане, с которыми мы были в одном Союзе… И вот

он приехал из Украины, и в Казахстане заявляет: «На оккупированных территориях копают везде».

АЧ. Круто.

СУ. Показательно.

АЧ. Круто. У меня прям, честно, сердце, что ли, скакнуло? Прям физически было. Я вот эту фразу услышал — такое ощущение, как будто тебе в каком-то пространстве просто в морду въехали. Просто можно с ног упасть. Вот, типа – жрите! Жрите.

ОГ. Да.

АЧ. Дальше у меня тогда возникает вопрос: подождите, а кто же это нас оккупировал и когда? В какой момент? Скажут, Михаил Сергеевич подписал капитуляцию где-то когда-то там.

СУ. Да, это то же самое, как «гномики еще накопают». Знаменитая фраза.

АЧ. Отсюда же.

СУ. Из этой же епархии. Что очень важно, что Олег не просто экономический журналист, который это все раскапывал. А он еще и активно боролся, понимая, как работает государственная система. Когда я был в гостях, мы много пообщались.

Многого можно добиться, когда соблюдаются законы.

Этого можно добиться.

Но у таких субъектов, международных спекулянтов, паразитов, мародеров, у них все-таки подвязки выше. Но многих вещей можно добиться. Видите, эту Анну Адом, она хамила, правильно? Я помню. Мой материал, она просто хамила открыто, директор по персоналу: «Вы здесь никто, пошли вон». Какие-то записи были с ее совещаниями.

АЧ. Послушай, опять-таки, я не знаю, как было у Олега в Темиртау, в Караганде, но я хорошо помню, как было в Норильске. Похожая очень история про то, как заводоуправление несколько месяцев сидело в осаде после примерно такого случая именно хамства со стороны офиса каким-то местным профсоюзникам.

Профсоюзники были совершенно плюшевые. Профсоюзники ничего особенного не хотели. Но им просто в кабинете русским языком сказали, что повышать зарплату проходчикам в шахтах – это неэффективно, потому что увеличивает издержки. А привозить самолет с девушками низкой социальной ответственности на корпоратив для топ-менеджмента – это эффективное решение, потому что оно повышает мотивацию топ-менеджмента и увеличивает экономические показатели предприятия. Вот примерно этим языком. Даже без мата, без наездов. Вот этим менеджериальным языком.

Профсоюзники поняли, развернулись, ушли. И после этого там было восстание. Кандидата от комбината прокатили на выборах мэра, избрали мэром другого профсоюзника после того, как опомнившиеся те скупили первых вождей персонально, каждому купив чуть ли не дом, квартиру, машину и всё на свете, но появились новые.

То есть, была прям буза. Я это наблюдал вживую как раз в Норильске в те годы. Джонсон Талович Хагажеев, кто помнит, был как раз кандидатом от комбината, типа от власти, но тем не менее. Он был гендиректором еще с советских времен, герой, заслуженный, орденоносец, и все равно проиграл профсоюзнику этому бунтующему, на этой волне. «Джонсон Талович, мы тебя уважаем, но ты пошел не с теми людьми».

ИК. А мне вот интересно еще, Олег, как представитель нашей журналистской братии. Понятно, что такие дела раскручивать, против таких людей бороться крайне сложно. Просто интересно, насколько руководство комбината — бенефициары, тесно связанные с местными властями. И не только в коридоры местных властей ты вхож, но и в судебную систему, в правоохранительную и так далее.

Работать в таких обстоятельствах, мы все знаем, журналистам крайне сложно. Как это получилось и как это в Казахстане устроено? Насколько там эти связи тесны, прочны и так далее?

ОГ. В контракте купли-продажи от 17 ноября 1995 года написано, что местные исполнительные органы власти не имеют права как-то влиять на работу, на кадровую политику, на производственную политику и так далее. Всё. Местные исполнительные органы власти — у нас это акимат, у вас это мэры, у нас это маслихат, у вас городская дума. Никак.

ИК. То есть, они не указ.

ОГ. У генерального директора был график — он мог раз в месяц напрямую зайти к премьеру-министру. Минуя всех министров, всех помощников и так далее. Раз в месяц. Если какие-то вопросы нужно решать, они решали это дело все напрямую.

По судам, я вам скажу, «АрселорМиттал Темиртау» судился со мной. Шантажировал. То, о чем я говорю, что где-то нам удавалось — это дай бог, чтобы 10% было. Все остальное, в 90% случаев суды стояли и стоят до сих пор, обслуживают олигополию. Это было точно так же и с «АрселорМиттал Темиртау», и точно так же сейчас это с Карметом. И с новым Карметом уже происходит.

У нас в экономическом суде, когда спор между подрядчиком и «АрселорМиттал Темиртау».. Кстати, с «АрселорМиттал Темиртау» судились, может быть, штук пять предприятий максимум. Потому что они все понимали: залетишь в черный список, всё, ты больше не будешь работать на комбинате. Там была задержка по оплате до трех месяцев. Но сейчас, как мы смотрим, что людям еще с прошлого года не могут заплатить деньги за июнь или за май до сих пор, а суммы очень приличные, потому что уже мелкие подрядчики на них вообще не смотрят.

И судиться было невозможно. Ты в первой инстанции можешь выиграть, а областной суд всегда выкружит. И в конечном итоге «АрселорМиттал Темиртау» выиграл. Для того,

чтобы победить Анну Адом и всю компанию, надо было предать огласке этот инцидент между уволенным работником и компанией — всереспубликанской,

чтобы как минимум половина средств массовой информации об этом писали.

Уже когда шумиха, и когда мы показываем, сколько нарушений есть – то от греха подальше: «всё, давайте, что ее жалеть, она вообще не наша, и мы на ее место лучше давайте своего кого-нибудь из Астаны посадим, и это будет лучше». То есть мы еще рассчитывали на то, что… Мы здесь, три мужика, занимались этим проектом, борьбой с Анной Адом.

СУ. Давай еще для чистоты понимания, ты мне это объяснял, рассказывал, почему работала огласка в этом деле борьбы с паразитами. Потому что это все-таки комбинат, который легендирован как путевка в жизнь Назарбаева. Это не просто комбинат, это происхождение, его формирование. Вокруг этого вся легенда была построена. И приватизация 1995 года была под эгидой первого лица. Это подавалось как пафосное, важное мероприятие, что — мы входим в мировую экономику.

Поэтому работала огласка. Потому что очень много было вложено пиара именно первого лица. Правильно я понимаю, на уровне схемы? Почему я знаю — потому что я Олегу тогда как раз помогал предать огласке еще и на уровне [евразийского СМИ], у меня тогда был проект «Однако. Евразия», спецпроект внутри «Однако». Я подобные случаи мог выводить.

ОГ. Я много написал статей для «Однако. Евразия». Именно со всеми этими рассказами.

СУ. Да, мы с Олегом почти 10 лет уже сотрудничали — ну не 10 лет, 5-6 — а увиделись только в 2017 году лично.

АЧ. А что сейчас-то со сбытом после того, как Миттал ушел?

ОГ. Что со сбытом? Ну вот в 2024 году произвели 3 миллиона 800 тысяч тонн стали, а отгрузка была на уровне 3200-3300. Вот считайте, что полмиллиона тонн на полу. Сбыт — не сказать, что он хороший, но напряженный. Скажем так, например, на комбинате в 1982 году запустили цех белой жести, и он должен был покрывать потребность, опять же, Средней Азии, где сельское хозяйство, и рыбную промышленность Дальнего Востока и Камчатки.

АЧ. Я помню фотографию «Есть жесть Казахстана!»

ОГ. Да-да-да, это первая бригада, я работал в четвертой, это фотография первой бригады, пацанов, да.

То есть закрывали полностью вот эту часть Советского Союза. А Магнитка — уже Центральную и куда ближе к Европейской части.

Но Миттал пришел, убрали сначала одну линию лужения — а мы закрывали полностью всю потребность — осталось две линии лужения, а сейчас уже в работе только одна. Нет заказов на белую жесть. Ну, вы мне не рассказывайте, что нет заказов на белую жесть. Одних крышек миллиарды нужны.

У меня хороший товарищ управляет компанией, которая делает кронен-крышки для пепси-колы и так далее. В конечном итоге из трех линий лужения одну, я повторю, полностью разобрали, вторая стоит за отсутствие металла и только одна линия в постоянной работе.

Новое руководство, Миттал то же самое, они считали и считают, что все-таки самый перспективный металл с покрытием – это, допустим, оцинковка. То есть оцинковка должна идти лучше, чем белая жесть консервная. Но еще тем более, что, например жесть самая толстая — 0,36 мм, а оцинковка уже 0,45 идет. Ее больше используют в строительстве. Даже просто — профиль для гипсокартона, какие-то уголки для кафеля.

Оцинковку можно везде, начиная от заборов и в прокатке… Повторюсь, самый ходовой 0,22-0,25 белой жести, это на молоко и на рыбу — на сгущенку и на рыбные консервы — это самый ходовой. А оцинковка 0,45 — естественно, толще, меньше рвется металл. Он менее энергоемкий. То есть для производства, например, тонны оцинковки надо меньше затрат, чем для тонны белой жести. Идет вот такая минимизация.

И в итоге. Товарищ в Алматы управляет таким заводом, который делает кронен-пробку, а они закрыли всю Сибирь. Все заводы, которым такие пробки нужны, там объемы нужны бешеные. Тот же самый завод в Миорах, в Белоруссии, у него 100 потребителей белой жести, а он по меркам комбината белой жести делает прям — вот такой [маленький] объем.

Не знаю, это был какой-то ход. Может быть, какая-то межолигархическая договоренность, что жесть они здесь делать не будут. Может быть, это логистика. Это самая дорогая продукция – белая жесть.

АЧ. Да нет, плюс-минус понятно, как это работает. Давайте так. Аналитики, нанятые, как правило, из консалтерской компании, какой-нибудь большой четверки, пишут прогнозы по трендам на рынках основных индустриальных коммодити. График — стрелочка вверх, стрелочка вниз, по объемам, по ценам, по тому, по сему. Это все в красивых презентациях ложится на доклад руководству. Руководство принимает решения, исходя из вот этой глобальной картины.

Как правило, запомните, друзья, нет еще и не родилось еще ни одной команды эффективных менеджеров, которая бы не прогадила в итоге все полимеры. Как правило,

настоящий руководитель – это как раз тот, который умеет все эти графики, написанные аналитиками на основании биржевых сводок, отправить в мусорную корзину и руководить предприятием, руководствуясь собственным опытом и пониманием и жизни, и отрасли, и рынков

тех же самых, куда дует ветер.

Как только все переходит вот в этот режим управления, тут же все идет в… Давно живу, ни разу не видел, чтобы это правило давало какую-то осечку.

ОГ. Я поддержу эту мысль. Она очень правильная. Это даже не мысль, а утверждение. Оно так и есть.

Евгений Ромащин, не работая ни дня на шахте, пришел директором горного департамента. Директора каждой шахты приходят с планом горных работ. Это большой такой талмуд, где видно, где они были в 1970 году, сколько они вырабатывали угля, сколько они стволов сделали и так далее. И где мы будем через десять лет. И вот они ему раскладывают и начинают объяснять. Он им говорит: «Что вы мне это показываете? Вы презентацию мне дайте». Именно — дайте мне стрелочки, и все будет понятно. «А вот это мне не надо, все эти ваши сложности».

Он эти комбайны, блин, закупил, а они, оказывается, шире тех наших стволов. Что делать? Это именно так, что на стрелочки. И для остальных этих руководителей… Долбаный KPI. Он приехал, у него контракт на 2-3 года. Ему нужно показать KPI, чтобы он получал свои ежегодные бонусы, чтобы он получил свой золотой парашют, а потом хоть трава не расти. Ему это не нужно.

У нас был один [специалист] Удо Ренк, он работал тоже в угольном департаменте. У него в кабинете на стене висело штук 40 сертификатов. Вот, кстати новое веяние такое – неважно, какое у тебя образование, если у тебя есть 182 сертификата на стене, что ты прошел двухнедельные курсы психологов, то ты уже дипломированный психолог. И у него — вот он то послушал про уголь, то, то, то, и вот он уже специалист.

Мы поэтому и не любим людей, которые приехали просто урвать. Они не живут регионом.

Если грохнется комбинат, то грохнется Карагандинская область. А Карагандинская область — это самая индустриальная область республики Казахстана.

Если грохнется область, то не будет страны.

Мы же видим, кто это приезжает. Мы видим, как они работают. И мы видим как наши специалисты не допускаются к принятию решений. Они говорят: «Надо сделать вот это». «Это дорого, это мы сделаем чуть позже». Бах! — на ТЭЦ-ПВС крыша обвалилась, а ее надо было делать еще в мае. Они говорили: «Все, уже край! Надо в мае сделать, иначе»… «Да, ничего». Плиты упали, слава богу никого не убило, а инцидент скрыли. Потому что они тоже за это по голове получат. Что переписка существовала, заявки писали.

Все — временщики. Нет разницы, он национальный инвестор или он интернациональный инвестор.

У него одна цель – особнячок, да, Семен Сергеевич, в Лондоне. Всё. А вот это…

А мы когда начинаем об этом писать, и серия статей у меня была, что Лаврентьев недалеко от Миттала ушел. У нас, кстати, сейчас новый акционер, новый владелец, Андрей Сергеевич Лаврентьев, он у нас считается автомобильным магнатом, у него заводы по сборке автомобилей и сельхозтехники. И John Deere с ним дружит, и KIA корейская с ним дружит, и китайцы с ним дружат.

Вот ему решили поручить, когда уже мера беззакония Миттала была наполнена этими трагедиями на шахтах, он сказал: ладно, все, я уйду. Его уже просили конкретно все уходить, потому что президент народ не удержит, если народ туда пойдет, в заводоуправление или в управление шахт, там жены просто пойдут и всех порвут, жены погибших горняков.

Всё, пришел новый, и сразу: «национальный инвестор, он все будет делать как надо». Но, ребята, вы сравните объемы Кармета и объемы отверточного производства автомобилей и сельхозтехники. Это же земля и небо, это просто невозможно [сравнивать]. И само производство – да, он успешный менеджер, да, у него очень много субсидий, естественно, друзья у него везде в руководстве, ему в этом деле помогают, но управлять металлургическим производством не может человек.

АЧ. А в чем выражается это «не может»? Где именно? Вы очень хорошо показали на кейсах, на чем провалился менеджмент металла. А на каких примерах можно пощупать вот это «не может»?

ОГ. С ним пришла команда. Та самая, что работала у него на автомобильном заводе. Масштабы просто [несопоставимые]. То, что там у него автомобильный завод, это один цех Кармета. Его заводик автомобильный — это один цех Кармета.

То же самое по деньгам. 200 миллионов долларов выручки в месяц. Это вот такие потоки идут. Если у него эти линии сборки относительно новые, им максимум 5-10 лет, а у нас оборудование с 60-х — 70-х годов работает.

То есть просто люди, не работавшие в металлургии никак. Вот у них есть, например, директор по капстроительству. Хороший пацан, спортсмен, молодец он директор по капитальному строительству Кармета. Но Кармет — это город по масштабам, а максимум что он строил, это здание для этого автосборочного цеха. Представляете себе капитальное строительство цеха, где десятки тысяч квадратных метров и что-то вот такое? Или, например, линия непрерывной разливки стали. Что это такое, по сравнению?

АЧ. Ну, это-то само по себе не приговор. В конце концов, должны люди как-то расти в масштабах. Сам тезис, что они никогда не работали в этой отрасли. Мне все-таки внутренне требуется какое-то пояснение. В чем это выражается, как можно понять, пощупать несоответствие руководителя или руководства масштабам объекта?

ОГ. Хорошо, хорошо. Все решения принимаются только абсолютно на понятийном уровне, опять же, эти стрелочки и цифры. Я повторюсь, специалисты, выросшие на комбинате, и которые сейчас руководят цехами, говорят: надо делать вот это. Но решение принимается не от того, что нужно делать вот это, что считают люди, именно сами работающие на производстве, а от того, что нужно на данный конкретный момент. И причем это должен быть проект пиара.

Очень долго, лет 12-13 говорили о том, что нужно завести газ на комбинат, и его не заводили. А его не заводили по одной простой причине, что говорить об этом можно, что мы заведем газ, и у нас все будет хорошо. Сейчас при новом владельце газ на комбинат завели и подали на домну. Но у нас основной источник выбросов, во-первых, это ТЭЦ и ТЭЦ-ПВС, это электростанции, работающие на угле. И чтобы их запитать газом, в стране, в республике Казахстан нет того объема газа, который нужен для комбината. Вот поэтому завели на домну, заведем еще куда-нибудь чуть-чуть из того объема, что дают. И всё.

Но главное, газ завели. И главное, об этом сказали. Что у нас сейчас экология будет. Но извините, у нас домна, основной выброс это CO. А на CO мы, собственно говоря, и на Парижские все эти соглашения уже давно забили. Оно нам и не надо.

АЧ. Все-таки CO2, не CO. Если бы CO, было бы страшнее.

ОГ. У нас есть генеральный директор, он тоже вырос на комбинате. Но не за ним последнее слово. Абсолютно не за ним. У нас есть директор стального департамента. Но опять же, не за ним последнее слово.

АЧ. Я понял, о чем речь. Мы здесь входим в интересную тему. Как раз про это Семен целую книжку написал, «Два капитала». Промышленный и финансовый.

ОГ. Я могу показать, у меня тут стоит.

АЧ. Да-да-да. Здесь, кроме капитала, есть еще две логики. Понял это, когда сам погрузился. Логика промпроизводства никогда не совпадает с логикой финансовых циклов, колебаний рынка и все такое прочее. И именно на этом несовпадении очень много чего происходит. Ну, например, для того чтобы всерьез управлять такой махиной, как Кармет, нужно иметь план развития лет на 10-15.

ОГ. Как минимум.

АЧ. А при этом рыночная конъюнктура в плане цен даже на те же энергоносители, на тот же уголь с мазутом и газом, я уж молчу — на саму сталь, они вот так прыгают. И много от чего зависят, еще до кучи. Начиная от пресловутой логистики и заканчивая…

ИК. Пошлинами Трампа какими-нибудь.

АЧ. Да.

СУ. И курсом валют.

АЧ. Да, например. Но ты заводу это не объяснишь. Ты еще можешь кое-как собрать мастеров цехов каких-то там, руководителей, чтобы они это дальше объясняли рабочим. Но ты это не сможешь объяснить оборудованию, которое требует замены, либо оно сломается и произойдет техногенная катастрофа. А денег нет.

И ты куда идешь для того, чтобы закрывать кассовые разрывы? Ты в банк идешь. Или, опять-таки, к инвестору, когда, в какой момент возникают эти так называемые инвесторы, то есть люди просто с корытом денег, которые типа заходят в долю, как правило, поначалу для того, чтобы закрывать условно кассовый разрыв.

СУ. Или шантаж государства, третий вариант. У нас, если увольнять людей, как у нас часто те же ГАЗы, ВАЗы делают — «дайте денег».

АЧ. Да-да-да, пожалуйста. Это тоже способ. Кстати, тоже применяется активно и в Казахстане. И вы, и мы это слышим – субсидии, то, другое. Это промполитика. Здесь, конечно, комментарии Олега, как это видится с его колокольни, прям очень интересно послушать.

ОГ. Помните, у Пелевина было в «Generation P», что человек человеку не брат и не волк, а человек человеку — вау. Вот сейчас, на данном этапе, пиар на Кармете важнее состояния самого Кармета. Вот я о чем хочу сказать. Мы-то знаем, что там происходит. И когда мы открываем рот, что-то получается не так. Вот как, например, не хотел бы упоминать о суде, но тем не менее проблемы получаются.

И когда мы начинаем говорить, что вот об этом нельзя молчать – нет, надо показывать красивую картинку. То же самое, как и с экологией. Пришел инвестор, и всё. И вот, например – раз! — и мы уже не первые по загрязнению. Пришел инвестор, и он на конвертеры поставил новую одежду — называется «одежда», новый кожух. Вот же молодец! 10 лет не меняли! А то, что эта одежда лежала на складе и ее покупали еще индусы в 2018 или 2019 году… Но об этом никто не говорит, а говорится о том, что пришел инвестор и вы видите, как стало красиво. Всё!

Нужен вау-эффект. На данном этапе нужен только он.

А план у них есть, пятилетний план был. И мне, кстати, поставили запрет на занятие журналистской деятельностью на три года. Вот как раз, чтобы я в том числе и 2026, и 2027, и 2028 год не мог ничего сказать, потому что 2028 год — это уже день «Ч», когда инвестор должен будет отчитаться перед президентом о том, что конкретно сделано.

СУ. Давайте на уровне схемы. Была огромная проблема, которая стала уже социально-политической.

АЧ. Политической.

СУ. И социальной, потому что бунт-то был бы в городе. Государство уже не могло не реагировать. Но вместо того, чтобы признать ошибки и сказать, что — впереди нас ждут годы тяжелого труда, пота и крови, они решили сделать перемогу сразу. Всё, национализировали, перемога. Это, кстати, ничем от подхода Тимошенко не отличалось, когда она перепродавала.

Они же просто гноили, что Ахметов с Пинчуком упыри — это правда, и мародеры. Но пришедший иностранный инвестор вёл себя точно так же. Но они были обречены гнать перемогу, потому что на этом базировалась, я так понимаю, пересменка власти в Казахстане. Был ряд громких уголовных дел на родственников предыдущих, на ближайших соратников, на которых повесили весь этот «кантар», все эти события. А тут нужны были какие-то перемоги. А их немного.

Вот из-за этого решили — я так понимаю, это другие уже пришли эффективные менеджеры из сферы пиара и коммуникаций — и делают из этого, как это на нашем новоязе, позитивный кейс. Им тоже в своих кипиаях новая власть [выставила] — им этот позитивный кейс надо тянуть.

А в чем принципиальность позиции Олега? И почему ему сейчас пытаются запретить заниматься журналистикой? Потому что пока он вскрывал все эти язвы, гнойники и мародеров при иностранном инвесторе, это было еще как-то более приемлемо, а тут он, получается, против перемоги идет.

АЧ. Ну да.

СУ. И всё, и самооблучились.

АЧ. Это

у нас с теми, кто почему-нибудь говорит о проблемах — как в 2022 году говорили: «В ВС РФ все есть. Те, кто утверждает обратное, те редиски и иноагенты».

СУ. Об этом очень хорошо у Анастасии Кашеваровой, много постов именно об этом. Как мы сначала самооблучаемся… Я это вижу в наших сверхновых регионах. Сначала мы создаём иллюзии какие-то. А потом – о, а они-то, оказывается, вели себя, как и всегда! Ой-ой-ой!

АЧ. Надо же. Это то, почему я в 2022 году сказал, что

главная задача наша в этот период – это не дать снести голову ни чужой, ни особенно своей пропаганде.

Причём

от чужой ты хоть как-то защищён, если ты её распознаёшь как чужую. А вот со своей пропагандой гораздо сложнее иметь дело. Именно потому, что своя.

СУ. Ну да, под флагом сплотились. И вот в чём парадокс? Тут бы взять новым администраторам и Олега взять ключевым консультантом и экспертом для получения альтернативной обратной связи.

АЧ. Я бы так и сделал.

СУ. Чтобы знать, что происходит реально на месте. Потому, что человек и в профессии, и 15 лет потратил на то, чтобы справедливость восстановить. А ему вместо этого рот закрывают.

АЧ. Я бы так и сделал.

Вопрос контроля. «Мы тут живем», — говорят они. «А мы тут хозяева», — говорят те.

ОГ. Ну да, я, кстати, не буду отрицать, что попытки вербовать были, и разнообразные. Я говорил о том, что я видел расцвет комбината, я видел его упадок, и я реально хочу участвовать в его расцвете, как нам обещают, что пришел все-таки национальный инвестор, нормальный парень, все будет делать. Но вопрос в том, что я же молчать-то не буду, даже если я буду внутри системы.

Да, можно было пойти на хорошую зарплату, сидеть: «хороший дом, хорошая жена, что еще нужно человеку, чтобы встретить свою старость». Но вы меня извините, ну как? Если ты знаешь, что какие-то действия не улучшают состояние на комбинате, а ухудшают. Если, я повторюсь, с Митталом судились три-пять подрядчиков за все время, то в 2025 году было больше 150 исковых заявлений от подрядных организаций по неоплате за работу.

АЧ. Это понятно почему. Потому что там глобальная корпорация, которая имеет доступ к неограниченным финансам глобального финансового рынка. И в любой момент оттуда берет, просто продавая часть акций. И наоборот, их выкупая на низу, при необходимости. А тут —

национальный инвестор, у него в чем основной минус? У него денег мало.

ОГ. Вот это, кстати, мы увидели буквально в первые полгода, большую разницу. Что там — несколько карманов, из которых можно было взять и срочно что-то залатать. А здесь — надо бегать занимать, занимать, занимать.

АЧ. От того, что пришел вроде новый собственник, на самом деле ничего не поменялось не потому, что новый собственник какой-то не такой. А потому, что этот новый собственник, не имея доступа к бесконечным резервуарам финансового рынка, должен все равно идти и под тот процент, который ему дадут, и, следовательно, прибыль опять-таки остается в зоне финансового капитала, Семен, а не промышленного.

СУ. Да, так и получается.

ОГ. Об этом масштабе я и говорил, что они в таком масштабе не работали, и у них внутреннего состояния этого нет, на такие огромные дела. И денег таких нет для того, чтобы двигать.

СУ. Произошло как в этом не очень приличном анекдоте, что все как раньше, только писанины прибавилось.

ИК. Олег, последний момент. Как думаете, какие перспективы дальше у комбината? И еще вот такой момент. Тут же, мне кажется, важно как-то продумать нарратив, в том числе и Олегу. Потому что иначе те, кто принимал решение забрать комбинат у собственника иностранного, передать собственнику национальному, скажут: «Ну что вы, ребята? Вы хотели, вот того мы выгнали, нового дали. Вам всё время всё не так». Это, Олег, для ваших будущих расследований и так далее. Здесь тоже нужно аккуратным быть, иначе могут использовать это против вас.

А вас, братцы, попрошу финализировать, какие выводы вы из этого примера сделали.

ОГ. Вот сейчас на комбинате директором по стратегическому развитию работает очень хороший парень, его зовут Турар. Он в свое время работал в институте, который занимался изучением нашей наш казахстанской промышленности. Мы с ним встретились в 2017 году, познакомились, когда он работал в институте. Он тогда, в 2017 году, разработал, просчитал три сценария развития Кармета.

Позитивный: 4,5-5 миллионов тонн. Средний: три с половиной, может быть 4. И негативный: два с половиной миллиона. К 2022 году мы примерно на этот уровень и вышли, на отрицательный этот его сценарий. Он это сделал, он это всем показал. Это кому-то было нужно? Нет, конечно.

Если сейчас такие как он будут работать, их надо человек 10 на комбинат завести, чтобы они работали в плотной связке с производственниками, с маркетингом, с логистами. Вот это будет нормально. А когда решение принимается единолично, на самом главном верху, где люди, я повторюсь, не имеют [опыта и желания развивать комбинат]…

Мы хотим, чтобы все было нормально — я повторюсь — если навернется комбинат, если он будет делать две с половиной тысячи тонн – то и людей-то сколько не надо, 12-13 [тысяч], можно и 8, наш можно сократить. И это все по цепочке пойдет. Мы хотим позитивного развития сценария. Если раньше мы боролись, по крайней мере, с буржуином, шашки наголо…

СУ. С оккупантом. Ты хорошую цитату привел, с оккупантом именно.

ОГ. Да, да. А сейчас. Ну, он из Кустаная, это прям недалеко. Ну, это же свои.

ИК. Так вот это самое сложное теперь. Самая сложная борьба еще впереди, мне кажется.

ОГ. Там сейчас строится — по крайней мере уже закладывают фундамент под новые коксовые батареи. Идет много разговоров о литейно-прокатном стане, это не новое слово, но чтобы вот сварили сталь, тут же отлили из нее заготовку, сляб, толщиной условно 12 сантиметров, 14. И тут же прокатали его. Это прям…

Мы еще когда учились, я в 1981 году поступил на обработку металлов давлением, как раз на прокатчика, и нам рассказывали: вот есть такие идеи, чтобы прям кучу переделов, которые там есть, просто сократить. Но это стоит тоже таких денег, таких миллиардов.

Есть разговоры все это поставить, но это мы все рассуждаем. Сидя в дырявых носках и с заплатками на футболке, мы говорим о том, что сейчас мы мерсы купим и заживем. Это немножко… Мы хотим, чтобы все было хорошо. Мы хотим.

СУ. Мы уже финалим?

ИК. Да.

СУ. Давайте скажем так.

Во-первых, для меня очень важно, что именно Олег был нашим собеседником, потому что уже более 10 лет мы и общаемся постоянно, и дружим. Хотя увиделись спустя [5-6 лет после знакомства]. Я немного знаю людей с настолько профессиональной и при этом искренне патриотической позицией. Я очень мало в своей жизни видел людей в журналистике с такой позицией.

Второе. Для меня очень важны люди общества Караганды, Темиртау. Оно мне очень понравилось. Это тот Казахстан, который я лично очень люблю. Который в этом смысле очень похож на Сибирь Западную. Те казахи, которые в Новосибирске или на Алтае, это наши люди. Такие же, как белорусы.

К Казахстану привлекается много внимания, когда какие-то националистические обострения. Там действительно есть такие кадры, как бандеровцы украинские. А именно этот регион — это наши, совсем наши люди.

И катастрофа социально-экономическая может разрушить остатки того Казахстана, нашего Казахстана. А он базируется именно на индустриально-промышленной базе. Там еще была целинная база, где тоже было очень много наших людей. Но оттуда люди уже почти все разъехались. Целинный Казахстан в этом смысле уже обезлюдел. И это последний такой регион, который лично для меня – это, так сказать, личное дело.

Третье, я считаю, что важен этот опыт. Почему? Потому что мы находимся в похожей ситуации.

У нас после начала СВО, когда начал уходить иностранный инвестор, тоже начались похожие процессы.

И нам важно тоже не самооблучиться, как это происходит с Казахстаном. Чтобы под видом передачи — это же благо, передали своим… А что с реальным производством?

Я так, например, по молочному производству слежу. У нас как это было. Отдали сначала рынок корпорациям иностранным, в первую очередь Данону. И он убил локальных производителей, которые ему не нужны. У нас остался один регион, где сохранена нормальная молочная промышленность так, как она должна быть в разрезе региона, это Вологодская область.

В результате, ты когда в Вологду приезжаешь, ты такого молока, кефира и всего остального нигде вообще не попьешь, и причем по очень хорошим ценам. У Данона забрали эти активы, куда-то передали, но хотелось бы, чтобы было восстановление молочной промышленности регионального уровня, а не просто, чтобы корпорация дальше паразитировала на производстве непонятно чего.

Металлургия – это очень похожая история еще и для нашего общеевразийского [пространства].

Мы же в союзе с Казахстаном, так или иначе. Там напрашивается еще аспект, который для меня важен. Это зерновой и металлургический, как в кавычках называли, ОПЕК, фактически монополия. Это то, что по большому счету нам нужно делать совместно с Казахстаном и с тем, что будет на месте постУкраины.

При правильном подходе мы можем не только внутренний рынок свой обеспечить, но еще и доминировать на рынках внешних.

Это был бы вообще идеальный вариант. Но для этого нужен совершенно иной уровень менеджмента и управления.

Этот казус, случай, который Олег раскрывает на протяжении 15 лет, это всем наука важнейшая, которая прям пульсирует. Потому что это не просто экономика, а это и социальная [сфера], ну и все, что отсюда проистекает

АЧ. У меня будет не резюме какое-то, а просто набор разрозненных совершенно заметок и наблюдений, которые еще предстоит собрать. Отличный разговор, я еще буду его собирать у себя в голове потом долго после.

Мысль первая.

Главная, фундаментальная проблема Кармета состоит в том, что он больше по своему масштабу, чем того позволяет экономика Республики Казахстан.

В этом смысле обсуждать его существование в границах Республики Казахстан в плане экономики просто невозможно.

Почему? Потому что производство стали из руды – это первый передел. А дальше их — еще сколько-то, до готовой продукции. И на жизни наших с вами и следующих поколений не возникнет в Республике Казахстан такого количества предприятий второго, третьего, четвертого и так далее переделов, чтобы потреблять 3 миллиона тонн стали. Даже если случится чудо, прольется денежный дождь, придет иностранный инвестор отовсюду и так далее.

Но! Это с неожиданной стороны открывает нам как раз-таки уже и геополитическое измерение. Например, что предлагает условная администрация США во время всех этих своих вояжей по среднеазиатским, центральноазиатским странам? Как ни странно, они предлагают доступ к рынкам сбыта. Они говорят: «Китайцы вас не пустят. Они будут развивать свою металлургию. А мы и есть весь остальной мировой рынок. Если не мы, то куда вы будете продавать свою продукцию, если без нас?»

Собственно, это и есть та вещь, которую первым поймал Миттал. И в этом смысле, конечно, Западу есть что предложить Казахстану.

Внимание, вопрос. Есть ли что предложить России Казахстану?

Потому что наш собственный рынок тоже не факт, что переварит такое количество стали. А вот потенциальный рынок в масштабах ШОС, БРИКС и так далее — возможно. При условии, если будут понятные способы движения и действия.

Но тогда надо выстраивать всю эту логику, всю эту архитектуру. То есть, мост этот. И выстраивать на опережение.

Предложение Запада уже готово. А наше — еще нет.

И мы еще с теми партнерами не то чтобы договорились. Это первое наблюдение.

Второе, из разрозненных. Вот ты, Семён, сказал про вологодскую молочку. А знаешь, почему Вологодская область стала единственным регионом, в котором сохранилась своя молочка?

СУ. Почему, не знаю.

АЧ. Как ни странно, это тоже про сталь. Почему? Потому что Вологодская область — фактически один из немногих регионов с устойчиво профицитным бюджетом из-за Северстали. И они могли себе позволить, сделав региональным приоритетом сохранения своей молочки, отбиваться от Данона, который очень агрессивно занимался тем, что как раз выступал в роли иностранного инвестора, по Гусеву. Который приходит для того, чтобы потом отжать, а иногда и просто разрушить.

Миттал, надо отдать ему должное, хотя бы не разрушил комбинат. Ну, по многим причинам, в том числе и потому что…

СУ. Он сам ее доил, эту корову.

АЧ. Да, он её доил. Мало кормил, много доил, но, по крайней мере, в более-менее пристойном – относительно, с поправками, тут Олег меня, понятно, [поправит] – состоянии вернул. Что называется, с пробегом. Но, по крайней мере, не уничтожил.

А у нас эти инвесторы…

Мы целые отрасли потеряли. На одной и той же схеме:

с помпой приходит иностранный инвестор, режутся ленточки, рассказываются о перспективах экономического роста. А через какое-то время завод закрывается, потому что

инвестор пришел туда не для того, чтобы его развивать, а для того, чтобы зачистить рынок сбыта под те производства, которые у него находятся совсем в других местах и даже странах.

Просто он об этом не рассказывал нашим начальникам в тот момент, когда приходил, как добрый Санта-Клаус с мешком денег. Так было.

В этом смысле как раз

то, что в Вологде сохранилась своя молочка, это результат не экономических, а политических решений.

Но

сама возможность этих политических решений была благодаря тому, что у региона были ресурсы на то, чтобы противостоять агрессии глобальных хищников, и была воля руководства тратить эти ресурсы на удержание этой линии.

Понял, да?

СУ. Да, логика понятна. Но это и белорусская тоже [история].

АЧ. Да, это один в один я рассказываю историю про Лукашенко.

СУ. И, кстати, у нас в Белгородской области.

АЧ. Да, Савченко. Снял с языка, только хотел сказать.

СУ. И Татарстан. Татнефть там это обеспечивает.

АЧ. Конечно, да.

СУ. Республиканская нефтяная компания. Это просто иллюстрация схемы.

АЧ. Да. Она так работает.

Третье замечание из набора разрозненных. Многие думают, что управление крупным предприятием – это про управление производственными процессами. Не могу сказать, что я имею большой опыт в управлении крупными предприятиями, но уже предприятия, где работают сотни людей, это я уже понимаю.

СУ. Это крупное — предприятие, сотни.

АЧ. Среднее. На комбинате вон 16 тысяч.

В огромной степени это еще и про то, как выстроены внутри коммуникационные процессы.

Управлять людьми — это не значит отдавать им команды и спрашивать про исполнение. Управлять людьми – это про то, как выстраивать обмен информацией и коммуникацию друг с другом.

В том числе и то, как возникают проблемы, как они обсуждаются, чье мнение учитывается, а чье нет, и почему. Весь тот набор проблем, которые нам Олег сейчас выложил.

Возникает проблематика, начинают бухтеть. По-хорошему нужно сформировать какой-то коммуникационный контур, в котором это все обсуждается. Совершенно не обязательно публичный. Можно это [обсуждать] внутри узкого круга, но этот узкий круг должен быть все-таки достаточно широким, чтобы все те, кто вовлечен в работу самого предприятия, таки в него вошли.

Кстати, это не обязательно только сотрудники. Это еще и контрагенты, те же самые подрядчики пресловутые. Чиновники, которые в том числе и обеспечивают жизнь на этих территориях, где он стоит и так далее. Это к вопросу о том, зачем нужны наши профессии.

Потому что как раз-таки

огромное количество неплохих производственников, которые хорошо понимают в станках и производственных процессах, упускали реально контроль над предприятиями именно потому, что не могли и не умели договариваться с людьми.

СУ. У нас целый жанр — производственная драма об этом в кинематографе.

АЧ. Ну конечно.

И, наверное, последняя из заметок моих. Ведь довольно трудно, даже нам здесь и сейчас обсуждать с Олегом проблемы предприятия, которое находится в Казахстане. Притом, что мы понимаем, что такое же точно предприятие находится, например, в Кривом Роге, а это вообще…

СУ. Ближе Магнитогорск у нас.

АЧ. Вот Магнитогорск, пожалуйста.

Что это? Это разбросанные по стране бывшие осколки советской античности.

СУ. Артефакты. Зарытые.

АЧ. Артефакты, да. Проблема такая — это очень крупный субъект, которого давно уже нет, но здесь мы чувствуем, что он все еще есть. Это есть и в нашем госте. Многие вещи Олег говорит как советский человек.

ИК. Поэтому он и советский металлург.

АЧ. Да-да-да.

Что с этим делать? Дать этому просто уйти и раствориться, потому что это не воспроизводится в следующих поколениях?

Потому что те, кто нас с вами младше, они уже вообще не имеют этого ни в опыте, ни в [навыках].

Или научиться все-таки как-то сохранять и передавать дальше. Вот этот ДНК, ДНК советской античности.

СУ. Мое мнение ты знаешь.

Нам нужен ренессанс. Античность для того и есть, чтобы был ренессанс.

ИК. Чтобы случился ренессанс.

СУ. Конечно.

ИК. Понятно.

АЧ. В общем, по-простому говоря,

съедят они нас, все эти добрые инвесторы, просто с потрохами съедят и превратят реально в туземцев. Если мы не найдем способ — с поправкой на новые реалии, нового времени и так далее — просто выйти в режим созидания, а не эксплуатации наследия.

ИК. Братцы, спасибо вам большое.

Действительно интересный разговор получился, интересный рассказ про этот комбинат. Отдельная благодарность Олегу Гусеву, советскому металлургу и казахстанскому журналисту. Отдельное спасибо нашим зрителям, всем, кто смотрел «Чистоту понимания». Мы в Рутубе, в Ютубе есть, в ВК также. Поставьте обязательно лайк этому выпуску, активно комментируйте.

Не забывайте про наши стримы в 21:00. По вторникам мы выходим в эфир.

Спасибо и до встречи.

Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Группа в ВКонтакте. КВойны. Семён Уралов и команда
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка

Было ли это полезно?

ДаНет

4 / 0

#алексей чадаев #арселор миттал #иван князев #казахстан #кармет #олег гусев #семен уралов #чистота понимания