Семен Уралов
5 декабря 2011
Южная Осетия, в которой я недавно побывал, оказалась в центре политического фокуса на постсоветском пространстве. Небывалый политический кризис, издали даже напоминающий цветную революцию, не сходит с первых страниц политических изданий. Все стали живо интересоваться судьбой Южной Осетии, хотя еще вчера всем было неинтересно, что там вообще происходит.
Так вот, что там происходит. Начнем с аксиомы. Никакой политики в нашем представлении в Южной Осетии нет. Все представления о власти, оппозиции, политической конкуренции и бюрократических играх сразу можно выкинуть из аналитического арсенала. Осетинская «политика» есть в общем аполитичная конкуренция кланов и фамилий. Вместо «политики» есть отношения между людьми, занимающими государственные посты — поэтому светские хроникёры в юго-осетинской политике разберутся быстрее политологов.
Просто не хочу засорять мозги читателям пересказами «кто кому Рабинович в Цхинвале». Ежели кому интересно разобраться в хитросплетениях юго-осетинской политики, то журналист «Коммерсанта» Ольга Алленова написала отличный аналитический репортаж об осетинской политике. Называется «Казус Кокойты», — рекомендую. Добавить к статье Ольги практически нечего.
Поэтому меня больше интересует историко-политический контекст юго-осетинского кризиса. Важно разобраться, почему он смог случиться, дабы не допустить такого кризиса вновь.
Итак, что из себя представляет юго-осетинское общество. Всего в Южной Осетии 60 тысяч граждан, из которых в самой Южной Осетии проживает в лучшем случае 40 тысяч человек. Вдумайтесь: треть населения в той или иной форме является беженцами. Пускай они уехали в основном в северо-осетинский Владикавказ. Но тем не менее — каждый третий гражданин Южной Осетии живет за ее пределами: из Цхинвала уехали все евреи, практически все армяне и большинство славян. Представляете ситуацию, в которой 50 миллионов граждан РФ жили бы за пределами России?
Второе. Жители Южной Осетии последние 20 лет живут в состоянии перманентной войны. Первые конфликты на национальной почве начались еще в 1989 году. В 1991 году шли уже полноценные боевые действия, пускай и без применения тяжелой техники. Так, до 2008 года каждый гражданин Южной Осетии жил с мыслью, что буквально завтра может начаться война. И все это время в локальных стычках время от времени гибли молодые миротворцы. В каждой семье кто-то из близких родственников погиб.
И в таком состоянии общество жило 20 лет. Мы у себя в Москве, Одессе или Свердловске с содроганием вспоминаем «бандитскую пятилетку» 90-х, когда стоимость человеческой жизни резко снизилась и в безопасности себя не чувствовал никто. А теперь представьте уровень тревожности общества, которое 20 лет испытывало намного больший стресс, чем мы. До сих пор у каждого осетина дома хранится стрелковое оружие. 30-летнему мужчине положено, кроме пистолета, иметь и автомат в арсенале. При этом массовая вооруженность населения никак не влияет на уровень преступности. Все три недели, которые прожил в Южной Осетии, я следил за милицейскими сводками. Так вот: за 3 недели в республике был зафиксирован один угон автомобиля и две бытовых драки, — хотя у каждого есть пистолет, преступности фактически нет. В действительности каждый житель Южной Осетии является партизаном, всегда готовым к бою.
И вот такому, находящемуся ещё в глубокой гуманитарной катастрофе, обществу говорят: вот вам широчайшее самоуправление. Выбирайте себе Президента, Парламент, законы себе пишите.
Это, в общем, нетактично по отношению к осетинам — им по-хорошему надо бы сначала было отправить специалистов по мирной жизни. Учителей, управленцев, инженеров, судей, бюрократов, врачей. А не требовать, чтобы они из своей среды выбирали себе компетентное начальство.
Что самое главное: само осетинское общество прекрасно понимает свою неготовность к полному самоуправлению. Было проведено два референдума. Первый — ещё когда был жив Союз: о выходе из состава ГССР и вхождении в состав РСФСР. Второй уже совсем недавно — о вхождении в состав Российской Федерации. Оба раза тотальное большинство было «за». Буквально на днях, одновременно с первым туром президентских выборов, в Южной Осетии прошел референдум о придании русскому языку статуса государственного. Казалось бы — зачем, ведь русский язык и так имеет статус официального и языка делопроизводства. И опять-таки, подавляющее большинство «за». На самом деле последний референдум был ничем иным, как еще одной попыткой прокричать: «Эй вы, услышьте, — мы тоже Россия. Что мы еще должны сделать, чтобы вы признали этот очевидный факт?»
И вот в то время, как народ хочет жить в одном государстве со своими северо-осетинскими и русскими братьями — ему говорят — выбирайте Президента. И Парламент заодно. Осетины говорят: «Мы и есть Россия». Им отвечают: «Мы открываем посольство России в Цхинвале». И так далее…
Поэтому если говорить о том, кто в действительности виноват в юго-осетинском кризисе, то уж точно не осетины. Виноваты те, кто до сих пор не заявляет право на собирание утраченных территорий, — хотя курс на восстановление страны и новое союзное государство уже провозглашён. Но субъект имперской интеграции находится явно не в Цхинвале.
А если кто считает, что все дело в осетинах, тому советую взять и поехать в Южную Осетию. Хотя бы на месяц. Потом поговорим.
Материал перепечатан в ознакомительных целях с uralov.odnako.org
Словарь когнитивных войн
Телеграм-канал Семена Уралова
КВойны и весь архив Уралова
Бот-измеритель КВойны
Правда Григория Кваснюка
Было ли это полезно?
1 / 0
